Finis vitae, initium amoris

***

— Будем знакомы, Смерть.

      — Я мёртв? — вопрос до ужаса наивный, но из раза в раз люди упорно продолжают задавать его Ли Минхо. И стоит прозвучать неизменному утверждению (впрочем, более похожему на смертный приговор), как лица их тотчас искажаются гримасой разочарования и отрешенности, будто подобный ответ вовсе не был ожидаем. Такая (уже предсказуемая) странность исподволь заставляет испытывать весьма противоречивые чувства. Казалось бы, стоило уже привыкнуть и перестать придавать подобному какое-либо значение, но, согласитесь, лишь на словах всё так предельно просто, не правда ли?       — Каков был мой смысл жизни? — ещё один нелепый вопрос. Глуп он был вовсе не из-за своей бессмысленности, вы не подумайте! Минхо считал его таковым из-за подчас совершенно смехотворных и бестолковых смыслов этих самых жизней. К примеру, неужто Божество, владеющее знаниями о Жизни и Смерти, всерьёз ответило бы тому несчастному барахольщику десяток лет назад нечто наподобие: «Смысл твоей жизни заключался в том, что в первом классе начальной школы ты стёр косой лимон одноклассника NN на уроке изобразительного искусства, после чего он в будущем состоялся, как талантливейший художник своего поколения». Каков же был бы сюр! Посему врать Минхо приходилось с незавидным постоянством, плетя столь благовидные враки, что сам уже был готов в них верить.       — Я в Раю? — вопрос, денно и нощно вгоняющий в замешательство. Даже прожив под куполом звезд сотни тысячелетий, Минхо доселе не знал на него ответа. Существовал ли так называемый Рай или нет — та еще загадка.       Вы, верно, уже догадались, что Ли Минхо — никто иной, как один из Богов Смерти. Таковых, как ни странно, было великое множество; посудите сами — смогло бы лишь одно Божество забрать несколько тысяч душ на Границе Миров в одночасье? Абсурд да и только. К счастью, подобное мракобесие будет иметь место лишь в самых страшных снах Минхо.       Как ни странно, Небесные сущности лишь подражают обликам, которые воображают о них смертные, посему в Минхо нередко углядывали скелет с косой наперевес, однако бывали и те, кто умудрялся усмотреть в нем Анубиса, Менбусина и иных Богов, сошедших со страниц древних писаний. Впрочем, ни то, ни другое ви́дение верным по сути своей не являлось.

***

31 октября, 1994 год. Канун Дня Всех Святых. Сеул.

      Первое, чего коснулся взгляд Хан Джисона, был чудесный вид на осенний Сеул. Теснился же молодой человек на самой вершине Колеса Обозрения в уютной открытой кабинке, отдаленно напоминающей Хэллоуинскую тыкву. С высоты птичьего полета все казалось до боли одиноким, однако нечто действительно настораживало: аттракцион «для влюбленных» до странности долго находился в неподвижном состоянии, а подле сидел неизвестный молодой человек, весьма заинтересованно разглядывающий профиль Джисона (чужое присутствие, к удивлению, ничуть не напугало последнего: он будто бы знал, что встретится с оным «мистером инкогнито»).       Внешний вид незнакомца был до смешного несуразным: из-под аккуратных оборок белоснежных рукавов выглядывало немеренное количество наручных часов, каждые из которых шли собственным ходом, не забывая огласить свое присутствие писклявым тиканием; сверху нарядной блузы был наброшен молочного цвета парадный пиджак, прошитый серебристыми нитями; а пущей вычурности образу добавляло ничто иное, как огромных размеров бант на шее, заботливо увенчанный блестящими бусинами. Словом сказать — одет он был явно не для похода в столь заурядное место.       — Ежели, вдобавок к дурацкому банту, надеть забавный колокольчик, а на голову — нелепую шляпку с прорезями для белых ушек, будет не отличить от огромного кота в смешном костюмчике! — издевательски хохотнул Джисон под нос, однако, когда бархатистый голос с толикой возмущения пресек тихое подтрунивание над собой, он чуть ли не выпал из несчастной кабинки:       — Какая неслыханная дерзость! Я разве похож на бестолковое животное, чтобы позволять издеваться над собой подобным образом? Да ты бы хоть на себя посмотрел! Не боишься, что твой глупый берет, еле держащийся на голове, незамедлительно сорвет порыв ветра?       — Почему же сразу на бестолковое? — вопросил Джисон, пропуская мимо ушей оскорбление в сторону его, между прочим, невероятно милого головного убора небесно-голубого цвета. Однако незнакомец в виде кота все никак не хотел покидать чертоги его воображения, посему Хан не смог сдержать очередного непрошенного смешка, засим превратившегося в гомерический хохот.       Вы, верно, догадались, что предметом бессовестных насмешек был никто иной, как Ли Минхо. За всю свою весьма долгую «карьеру» Бога, еще ни один смертный на его памяти столь издевательски не потешался над ним, будучи на пороге смерти! К тому же, что было весьма занятно, этот шутник не воображал, будто Ли — чудаковатое существо, напротив, он видел именно его облик. Поразительно!       — Будем знакомы, Смерть, — представился Минхо, предварительно откашлявшись и силясь сохранить бесстрастие: последнее, что сейчас должно было занимать его мысли, так это ненужные размышления о причине эдакого феномена.       Смутные надежды на то, что его в очередной раз не высмеют, все теплились на задворках сознания, однако сбыться им было не суждено: в тот же миг Джисон разразился истеричным хохотом и без промедлений представился (очень «самобытно») королевой Англии, после добавив: «С каких это пор Божество, уносящее жизни, стало носить белоснежный костюмчик облюбованного хозяевами кота?». Минхо же, в свою очередь, посмотрев на задыхающегося от смеха юношу так, будто тот приложился головой обо что-то и схлопотал сотрясение мозга, устало потер переносицу. Будучи весьма нетерпеливым он без долгих мук совести отбросил всякую жалость и вмиг начертил в воздухе некий кривой символ, после чего картина окрест двоих стала стремительно плавиться, становясь до безумия абстрактной: вечерний Сеул вдруг принялся увеличиваться в размерах, уродливо искривляясь, меняя цвет и форму. Подобное зрелище явно не было тем, что Джисон ожидал когда-либо увидеть. От ужаса и накатывающей тошноты он боязливо зажмурил глаза, словно дикий зверек, руководствующийся правилом «если я этого не вижу — значит этого и не существует!». Однако мгновениями позже на его плечо опустилась чужая рука, вдребезги разрушившая иллюзию безопасности. Уставший голос велел открывать глаза, не поскупившись на неприятное: «Заячья душа».       — Что сейчас вообще произошло? — неуверенно приоткрыв один глаз, протянул Джисон. Местом, где они очутились, на удивление, оказалась палата медицинского учреждения. И первым, за что тотчас зацепился взгляд, был прикованный к больничной кровати человек, безжалостно замурованный в гипс и подключенный к огромному множеству мигающих приборов для поддержания жизнедеятельности (впрочем, этот некто все-таки более походил на мумифицированные останки, нежели на что-то живое). Мысленно посочувствовав страдальцу и все еще не понимая смысла происходящего, Джисон бросил беглый взгляд на больничную карту пациента, не без интереса изучая строку личной информации. Вдруг, только начавшее подниматься настроение вновь пошло на убыль, отдавая едким страхом, ибо перед ним лежал никто иной, как он сам! Джисон тут же неверяще замотал головой и хотел было закричать, как вполне естественное желание было нахально перебито закрывшей рот миниатюрной ладонью:       — Не шуми, голова болит, — пояснил Минхо, вежливо убрав руку ото рта суетящегося Джисона, и с напускным трагизмом продолжил: — Сейчас мы косвенно находимся в твоей больничной палате, Джисон-и. В тот самый вечер, на Хэллоуин, механики упустили из виду, что винты, крепящие твою кабину к несущей оси, раскрутились, а когда ты оказался на вершине Чертового Колеса, та сорвалась, не выдержав сильного порыва ветра. Она застряла меж прутьев ближе к центру. Тебя успели спасти, однако физическое тело все же находится в весьма плачевном состоянии, увы и ах. Место же, где мы пребывали мгновениями ранее, зовется Границей Миров, однако люди, отчего-то, именуют ее «коматозным сном» или «клинической смертью».       Хан, слушая Минхо с неприкрытым ужасом, все переводил взгляд то на мумифицированную версию себя, то на своего «мучителя» (как мысленно прозвал собеседника Джисон), потешно открывая и закрывая рот, подобно маленькой золотой рыбке. Зрелище было до того забавным, что, наблюдая за растерянным молодым человеком, Минхо невольно улыбнулся. «Милый». Впрочем, в то же мгновение тайно нареченный «милым» Джисон что есть мочи завопил:       — Какого дьявола? Что за бредни ты мне на уши вешаешь? Какая, нечестивый тебя дери, Граница Миров? Кто ты, мать его, вообще такой? Зачем ты тут?       — И вновь будем знакомы, я — Смерть,— Минхо болезненно поморщил нос, не успев закрыть уши ладонями, от чего голова принялась нещадно гудеть. — Слишком много брани и вопросов для столь бесхитростного дитя, — не успел Хан вновь возмутиться, как Смерть напустил на себя серьезный вид, в очередной раз накрывая губы Джисона ладонью, как бы призывая к молчанию, и терпеливо ответил на гневные восклицания, в душе же дивясь, накой он вообще что-либо рассказывает этому человеку. — То, что я тебе пытаюсь втолковать — не бредни. Граница Миров — гибкая иллюзия, куда сперва попадают души почивших или находящихся на грани жизни и смерти. Она не имеет ни формы, ни цвета, ни размера, а лишь подстраивается под последнее воспоминание и воображение бестелесной души. Боги Смерти являются проводниками меж Границей и Иным миром, но ежели душа привязывается к физической оболочке, они вынужденно становятся её спутниками, покуда из тела не исчезнет последняя крупица жизни или не случится «чудо», но подобное — поистине редкость.       — Вот как, — невнятно протянул Джисон в чужую руку, прежде чем глаза его затянула мутная дымка осознания. Морок в виде больничной палаты постепенно рассеивался, возвращая взгляду чарующий вид на осенний Сеул, после чего Минхо более не услышал ни единого слова от своего собеседника. Досадно. Несколько минут кряду монотонную тишину разрушало лишь нестройное тиканье часов, и прежде чем атмосфера неловкости успела заставить горе-Божество слезно просить прощения за свою жестокость, как послышался едва различимый шепот. — И все же, какая-то ты неправильная Смерть.       Минхо резко вскинул голову и тупо уставился на своего собеседника: щеки Хана смешно надулись, губы приняли форму бантика, а брови изогнулись домиком. «Он определенно походит на нахохлившуюся белку». — После столь глубокомысленного умозаключения, застоявшийся воздух пронзил звонкий смешок, обладателем которого (вопреки всему) теперь был не Джисон.       — Почему ты смеешься? — вопрос так и не нашел ответа: Минхо все больше забавлялся от вида насупившегося Хана, давясь собственным хохотом. Однако веселье его, к несчастью, долго не продлилось: стекло одних из часов издало предсмертный треск, и Минхо тотчас перевел взгляд на них. Минутами позже он, на прощание бросив: «Мы с тобой еще свидимся, бельчонок», перемахнул через бортик кабинки и бросился в разверзнувшуюся из ниоткуда пропасть, окончательно растворяясь и оставляя Джисона наедине со своими мыслями.

***

31 октября, 1994 год. Канун Дня Всех Святых. Сеул.

      — Я было думал, ты не вернешься, — с едва уловимой обидой протянул Джисон, а Минхо же сам в глубине души все задавался вопросом, на кой он вернулся так скоро к этой тщедушной душонке, будучи, к вашему сведению, весьма занятым Божеством.       — Я не настолько неправильная Смерть, чтобы пренебрегать своей работой, — очевидная ложь, впрочем, устроившая обоих. Уголки губ Минхо едва заметно изогнулись в очаровательной полуулыбке, но она тотчас стерлась с его лица. — Мне нужно донести до тебя еще одну вещь: твое физическое тело почти что не подает признаков жизни, увы, — театрально всплеснув руками, Минхо выдержал небольшую паузу, прежде чем беззаботно продолжить: — Посему, тебе следует оборвать связь с ним, в этом более нет никакого смысла.       — Хорошо, я тебя понял. Однако каков мне прок с приближения собственной смерти и добровольном убийстве тех малых крупиц надежды на возвращение? — изогнув брови домиком, Джисон заговорщически ухмыльнулся, а Минхо же оставалось лишь недоуменно впериться в него взглядом, как бы вопрошая: «Ты сейчас насмехаешься надо мной?». Хан, так и не дождавшись ответа на ранее заданный вопрос, было хотел его повторить, однако Минхо в очередной раз беспардонно закрыл ему рот рукой. «Что за дурная привычка?» — подумалось было Джисону, но посетившая его изощренный ум идея тотчас обернула опрометчивый жест в его пользу: в зрачках Хана заплясал недобрый огонек, и не успело Божество что-либо сказать, как его ладони коснулся чужой язык. В тот же миг одернув руку, Минхо больше следуемого напрягся и ошарашено уставился на сардонически ухмылявшегося Джисона, на что тот лишь беззаботно пожал плечами, сказав только: «У каждого действия бывают свои последствия». Несчастному Божеству оставалось лишь страдальчески всплеснуть руками и горестно причитать: за какие несовершенные грехи ему досталось такое наказание в лице Хан Джисона. Устало потерев переносицу, Минхо глубоко вздохнул и процедил:       — Тебе разве мало вечности в своих собственных грезах? Пред тобой откроется Мир, сотканный из твоих самых сокровенных чаяний, неужто подобного тебе недостаточно? — получив в ответ счастливый кивок, он в действительности начал задумываться о том, что устроить еще с десяток «перемещений в пространстве и времени», покуда Джисон не расплачется — идея весьма недурная, но, тщетно борясь с раздражением, все же сдался: — хорошо, чего же ты тогда хочешь?       — Я хочу огромный чизкейк и целый чан мармелада! — Минхо готов был услышать что угодно: от желания возвратиться до покорения Халлы, но никак не мечтательных воздыханий о сладком. Этот Хан Джисон точно лишит его рассудка!       — Какой-то ты неправильный человек, — обреченно вздохнул Минхо, а чувство дежавю в момент настигло обоих, заставляя гласно улыбнуться.       — И почему же это?       — А какой смертный, будучи в своем уме, станет шутить шутки с самой Смертью? — с неожиданной нежностью ответил вопросом на вопрос Минхо, и, по щелчку пальцев, они оказались посреди пустого парка развлечений. — Мне кажется, что прогулка куда интереснее сидения в кабине Колеса Обозрения (по правде говоря, уже просто начинают затекать конечности).       — А ведь мы так и не познакомились по-человечески, — неожиданно бросил Джисон и послушно поплелся вслед за удаляющимся визави, не став перечить. Минхо же в ответ непонимающе изогнул бровь, в третий раз повторяя (как начинает казаться) излюбленное «И вновь будем знакомы, Смерть», на что первый отрицательно покачал головой. — Нет, я про другое. Как твое имя, у всех же Богов есть имена?       — Минхо. Ли Минхо, — после некоторого молчания все же последовал удовлетворивший Джисона ответ. Удивительно: для Минхо это был первый раз, когда кого-то и вправду гложил подобный вопрос.       — Так ты у нас «великий тигр» выходит? — наигранно-задумчиво протянул Джисон, будто не слыша в ответ саркастичного передразнивания: «А ты у нас «единственный» выходит?». С умным видом, покивав собственным мыслям, он ласково улыбнулся и похлопал Минхо по плечу. Атмосфера окрест двоих (отчего-то) воцарилась удивительно теплая, а человек же в компании Смерти за уютными разговорами «обо всем и ни о чем» все брели по пустующему парку развлечений. Джисон заливисто смеялся, делясь историями из своей земной жизни и «украшая» волосы Минхо хрустящими листьями, а тот, в свою очередь, медленно забывался в этой лучащейся улыбке и милых чертах.

***

31 октября, 1994 год. Канун Дня Всех Святых. Сеул.

      Парк аттракционов из воспоминаний Джисона, окутанный легкой дымкой и пожухлым опадом, был действительно впечатляющим: пред Чертовым Колесом над головами двоих возвышался Джэк Скеллингтон из «Кошмара перед Рождеством», сидящий притом на гигантских размеров тыкве; чуть поодаль ярко расписанная карусель со «скачущими» керамическими лошадками крутилась сама по себе под ненавязчивый аккомпанемент, доносящийся из динамиков; россыпь же прочих мерцающих аттракционов и ярмарочных лавок с различными угощениями так и влекла куда-то вглубь, очаровывая сознание. В уютном молчании пара неспешно брела вдоль мощеной дорожки, уплетая мармелад и невесомо соприкасаясь пальцами, как бы невзначай, покуда не наткнулась на необычный лабиринт, освещенный сотнями праздничных тыкв.       — Удивительно! — протянул Джисон, восхищенным взглядом обводя окрестности, а после — красивый профиль своего спутника: изящные черты лица, сияющие (то ли от свечения тыкв, то ли от чего-то потаенного внутри и пока неизвестного) глаза, и прелестная полуулыбка на пухлых розовых губах. Бесспорно, он был воплощением очарования, и, возможно, Джисон любовался им непозволительно долго и чересчур пристально, ибо в следующее мгновение Минхо, заглянув в чужие глаза, кокетливо поинтересовался: «Неужто я настолько красивый, что ты уже десять минут кряду неотрывно смотришь на меня?». Пойманный на месте преступления Джисон тотчас потупил взор и залился краской, мягко щелкнув беззлобно захихикавшего Минхо по носу.       Предполагаемый лабиринт больше походил на незамысловатый парк: широкая тропа практически не ветвилась и чуть ли не на каждом шагу были установлены узорчатые скамьи, на которых ютились персонажи из мультипликационных фильмов Тима Бертона — на одной из них чуть ли не лежал, скучающим взглядом обводя окрестности, Винсент Маллое, на другой же устроился с книгой в руках и воскрешенным Спарки под боком Виктор Франкенштейн, на третьей Джек с нескрываемым обожанием наблюдал за вяжущей Салли, а поодаль посередине лавочки ворковали Виктор Ван Дорт и Виктория Эверглот.       — Они все словно живые! — Джисон во все глаза наблюдал за пребывающими в каком-то собственном мире кукольными героями, не обращающими на двух молодых людей никакого внимания.       — Потому что ты того пожелал, — поддавшись неизвестному порыву, мягко провел рукой по пшеничным волосам Минхо, в действительности ничуть не меньше удивленный подобным зрелищем.       — Значит, если того пожелаю, я могу претворить в жизнь все, что только заблагорассудится? — мгновением ранее послушно подставляющийся под ласку Джисон тотчас оживился и посмотрел на своего собеседника с каким-то нездоровым блеском в глазах и донельзя лукавой ухмылкой. Подозрения закрались в голову несчастного Божества слишком поздно: почувствовав необычное шевеление на макушке Минхо опасливо провел ладонями по волосам и (как ни странно) обнаружил два огромных кошачьих уха. Джисон, в свою очередь, чуть ли не падая в кусты, сардонически захохотал, беззастенчиво указывая пальцем на забавное недоразумение на голове своего визави. Впрочем, возмездие не заставило себя долго ждать, и пришел черед веселиться уже Минхо: под поясницей горе-комедианта в лице Джисона как по волшебству появилось пушистое нечто, представляющее собой подобие куцего беличьего хвоста. От перепуга глаза его округлились пуще прежнего, а изо рта вырвалось нечленораздельное бульканье, отчего складывалось впечатление, будто еще одно подобное потрясение, и он незамедлительно расстанется с жизнью, на что Минхо лишь злорадно прыснул. Спустя некоторое время, все еще беззлобно подтрунивая и клича друг друга «облюбованным котом» и «нахохлившейся белкой», они единодушно решили избавиться от «нежелательных приобретений» и присесть на пустую скамью. Царящий вокруг пары уют пробирался под самую кожу, на века отпечатываясь в их сердцах.       — Хан-и, — ласковое обращение, непроизвольно вырвавшееся из уст Минхо, заставило его щеки слегка порозоветь от смущения, однако, немедля взяв себя в руки, он все же продолжил: — что такое для тебя «любовь»?       — И об этом у меня, обычного человека, спрашивает сам Бог Смерти? — Джисон удивленно покосился в сторону хлопающего ресницами «кота» и недовольно скривил губы в ответ на утвердительный кивок. — Для меня любовь… Когда ты можешь оставаться наедине с человеком более пяти минут, при том не имея желания ударить его чем-нибудь увесистым по голове, дабы прекратить свои страдания — это для меня любовь, — глаза Минхо тотчас округлились до размеров небольших блюдечек от столь неромантичного и грубого ответа, а плечи поникли, и он, с видом малого дитя, которому злые старшие рассказали правду о Санте, заглянул в чужие (глядящие в ответ с такой плохо скрываемой трогательностью), что до слез умилило Джисона, и желание подстегивать такое очарование на ножках и вовсе отпало, поэтому он продолжил с мягкой полуулыбкой на губах, — если не лукавить, то любовь для меня — это чувство безграничного уюта и счастья рядом с кем-то, ставшим особенным.       «Точно, как с тобой, Минхо-я», — уже про себя добавил Джисон.

***

31 октября, 1994 год. Канун Дня Всех Святых. Сеул.

      Тепло. Всеобъемлющее и всепоглощающее. То, которое чувствуют, когда счастье становится чуть ли не осязаемым. То, которое воцаряется при каждой их новой встрече. Джисон с уверенностью может сказать, что ощущает себя живым — поистине живым — только в те мгновения, когда он рядом с Минхо (таким неуклюжим и родным, уютным и своим), что Мир Смертных начинает казаться ему ужасно далеким и неважным.       — Хан-и! — радостный оклик в купе с таким нежным прозвищем тотчас заставляют обмякнуть и урчать подобно довольному коту.       — Я ждал тебя так долго, Минхо-я! Целую вечность, ты представляешь? — надув пухлые щеки, наигранно-обижено протянул Джисон и прильнул к чужому теплу, нежно обнимая, отчего Минхо крупно вздрогнул. Джисон, испуганно отстранившись, виновато заглянул в глаза напротив. — Я сделал что-то не так?       — Нет, вовсе нет, Джисон. — замотал головой Минхо, про себя несколько смущенно добавив: «Просто еще никто и никогда не давал мне ласковых прозвищ, что уж говорить об объятиях». Он неловко притянул опешившего Хана и неуверенно провел ладошкой по чужой спине. Тепло. Всеобъемлющее и всепоглощающее. То, которое чувствуют, когда счастье становится чуть ли не осязаемым. Может показаться довольно наивным и смешным, но весь Джисон, с его теплыми касаниями, нежной улыбкой, отпечатывающейся в изгибе шеи, до неприличия мягкими пшеничные волосами и этим глупым небесно-голубым беретом, надетым, казалось, лишь для красоты, чувствовался домом.       — Помнишь, ты спрашивал меня, что такое для меня «любовь»? — неожиданно начал Джисон, и, после неуверенного кивка, тихонько хихикнул в чужую шею, — тогда я не сказал всего: любовь для меня — это ты. Я люблю тебя, Минхо-я.       Подобное признание, казалось бы давшееся Хану непозволительно легко, совершенно выбило Минхо из колеи. В уголках глаз скопились непрошенные слезы, и все, что он смог сделать, нехотя отстранившись, так это аккуратно приблизиться к чужому лицу и невесомо потереться своим носом о чужой. Джисон же, испустив счастливый смешок, охотно ответил на такое необычное проявление чувств.       — Могу ли я поцеловать тебя? — Минхо казался до того хрупким и невинным, что отнюдь не вязалось с его «должностью», отчего так и тянуло прижать к себе поближе и, успокаивая, тихо нашептывать на ушко сладкие дребедени и слова о том, что все так, как должно быть. Дождавшись позволения, Джисон бережно коснулся чужих губ своими.       Когда Хан был еще в Мире Смертных, у него были не одни отношения, но еще никогда — ни разу — он не чувствовал себя столь же волнительно, как сейчас. Прикосновения губ были робкими и неуклюжими, со вкусом соленых слез, мармелада и нежности.       — Отныне я навсегда останусь рядом с тобой, Минхо-я. Тепло. Всеобъемлющее и всепоглощающее. То, которое чувствуют, когда счастье становится чуть ли не осязаемым. То, которое переплело их души навек.

***

28 февраля, 1995 год. Медицинский центр Самсунг. Сеул.

      В реанимационном отделении по обыкновению стояла унылая тишина, и лишь около одной палаты слышались глухие рыдания, более походящие на звериный вой, после неутешительного: «В ночь с двадцать седьмого на двадцать восьмое число Хан Джисон скончался из-за нарушения кровообращения в головном мозге. Примите наши соболезнования».