Желанная жизнь, Нежеланная смерть

      Часто, рвано дыша, вампир, которому априори не требовалось дыхание, склонился над шеей возбужденной жертвы. В подобные моменты охоты кровь возбужденно кипела, возобновляя сердечный ритм мертвеца. Его глаза лихорадочно блестели от предвкушения желанного ужина. Девушка слабо подрагивала в его жесткой, но желанной хватке. На краткий миг, сомневаясь в правильности своих действий, она вздрогнула, широко распахивая наивные человеческие глазки с расширенными зрачками. Упираясь руками о напряженные от кровавой жажды плечи мужчины, она отстранилась, словно впервые оглядывая своего спутника. На мгновение вампир позволил себе прикрыть глаза — и вот он, плачевный результат собственной ошибки. Навеянный дурман отступил от его жертвы, частично возвращая способность трезво мыслить.       Неприятная оплошность…       В этот миг она была похожа на лань. Испуганную, уже попавшую одной ногой в капкан добычу, которая предпринимала жалкие попытки вырваться из жестокой ловушки, еще не понимая, что это возможно сделать лишь лишившись жизни. С позволения охотника, разумеется. Или другого, более сильного хищника, который будет в силах отобрать себе лакомый кусочек в личное пользование. Недолговечное, само собой. Любая еда имеет свой срок годности. Люди никогда не были настолько ценными, чтобы столь горделивые и эгоистичные существа, как вампиры соревновались между собой. Порой, то и дело, между какими-то кланами вспыхивали междусобойчики, но до смертоубийства доходило редко. В основном молодняк из свежеобращенных храбрился и в конечном счете нарывался на предсказуемые неприятности, либо же чистокровные выбирали сильнейшего среди своих.       И хищнику ой, как сильно не хотелось терять жертву из своих обманчиво ласковых объятий. Он открыто улыбнулся, не обнажая при этом удлинившихся клыков. Сопереживающе склонив голову к плечу, состроил виноватое выражение лица и с заметным надрывом в голосе тихо прошептал:       — Я тебе сделал больно? Прости… я не хотел…       И посмотрел на пойманную в клетку доверчивую птичку, только что окончательно разодравшую свою крылышки в кровь. Притихшая добыча замерла в нерешительности.       Поверила или не поверила?       Вот на мгновение тонкие девичьи бровки хмурятся, а слабо окрашенные малиновой помадой губки плотно сжимаются в тонкую полоску, словно сдерживаясь, но яро желая сказать что-то…       …колкое, но не острее вампирских клыков.       …острое, но не ядовитее вампирских когтей       …едкое, но не опаснее вампирской слюны.       Но… девушка безвозвратно тонет в омутах превосходных гипнотических глаз. Спроси ее сейчас: «Какого цвета зрачки, в которые ты столь самозабвенно глядишь, не отрывая болезненно жаждущего взгляда?» — и она не сможет ответить. Лишь тихо, завороженно вздохнет, словно заводная кукла с заранее приготовленным ответом: «Самого красивого на земле…»       Потому что перед его смертельным обаянием не устоять обычной слабой человечке.       Жертва сама тянется к вампиру, подобно мотыльку на обманчиво приветливый огонек. Сама льнет к его груди, виновато улыбаясь за свой внезапный испуг и то, что позволила сомневаться в своем любимом. Она стыдливо опускает голову, протягивая руки и нежно обвивая ими шею мужчины. Вампиру не нравится ее раскованность. Но и возиться более он не желает. Потому не отшвыривает от себя, когда она, ластясь, касается его шеи.       Он лишь обманчиво мягко перехватывает оба ее запястья одной своей рукой, отводя от чувствительной зоны и перекладывая на свои плечи. Вновь целует. Она млеет, растворяясь в собственных ощущениях, а он едва сдерживает раздражение от чрезмерно томительного ожидания и до неприличия растянутой прелюдии.       И без того слишком много времени потратил на одну очередную человечку. Казалось бы, вот она — желанная еда. Сама ластится. Доверительно шепчет на грани сорванного голоса: «Люблю тебя…». Три слова, тысячи раз сказанные ему. Тысячи раз, вырвавшиеся на волю в качестве молитв, просьб, требований и, как сейчас, признаний.       Вроде бы даже на сей раз искренне. Он уже не желает разбираться в людских чувствах. Просто дает, а потом берет свое. Словно поливая деревце, чтобы в будущем сорвать мясистые, истекающие сочной кровью плоды, насквозь пропитанные самой желанной жидкостью.       От бесконтрольной жажды убивать его «спасало» лишь проклятие, некогда наложенное одним до мерзости талантливым священнослужителем еще добрые пару сотен лет назад. Какой-то жалкий ублюдок кузнеца смог наложить на него! Него! Высшего чистокровного какое-то мерзотное проклятие, ограничивающее его суть! И до сих пор вампир был вынужден терпеть эту гадость, называемую отношениями. Всю свою бессмертную жизнь вплоть до упокоения.       Он каждый проклятый раз был вынужден ждать согласия, словно пес, преданно ждущий очередную подачку у хозяйских ног. Обязан проявлять искреннюю радость, обгладывая кости… Мало кто говорил о смерти рядом с ним. Он желал услышать разрешения испить крови, словно каждый глоток был пиром мирового уровня. Десертом, созданным командой лучших поваров. Потому что достаточно одного «хватит» и он не сможет продолжать использовать свою жертву.       Потому он никогда не был сыт полностью.       Его проклятие — обоюдное согласие. И если с его стороны все было кристально чисто, то добиться расположения людей, как оказалось, достаточно проблематично. Он раз за разом примерял на себя различные маски: и отвязный гуляка, и скромный мальчишка… в зависимости от того, кто становился его очередной целью.       — Если ты не хочешь, — он тяжело вздыхает, судорожно облизывая пересохшие губы. Милую добычу опаляет стыд, а вампир внутренне не устает глумиться над человеческой простотой и так кстати вспыхнувшему стыдливому румянцу на девичьих щеках. Не позволяя себе большего, чем ядовитые мысли и легкий гипноз. Он давил мягко, ненавязчиво. Как давят, например, лимоны. Сначала разминая, позволяя фрукту пустить первый сок и лишь потом выжимая до капли. — Я мгновенно прекращу.       — Нет-нет! — тут же девушка активно замахала руками, стремительно отрицая собственную трусость, на деле являющейся благоразумностью. Инстинкт самосохранения мелькнул лишь раз и тут же утих… вероятно, навсегда… Вампир не оставил без внимания ее горящие щеки, кривовато улыбаясь. Все еще не демонстрируя клыков. И более не давил. Ни словом, ни действием. Только, может быть самую малость, магией. Иначе из-за спешки рыбка могла сорваться с крючка.       С пролетающими, подобно дождю из стрел, веками люди становились раскованнее и в мыслях, и в действиях. И недавно он понял, как этим можно воспользоваться.       Однажды одна из его очередных особо неудачливых и болтливых жертв на эмоциях выдохнула: «После такого не жаль и умереть»…       Чистокровный вампир не упустил своего шанса. И просто выпил человека до дна.       Сама же предложила. Он тут совсе-ем ни при чем. Ни капельки. Согласие получено, проклятье не сработало, значит все в порядке вещей.       Клыкастый мужчина повторно окинул взглядом свою добычу: ныне всклокоченные ярко-рыжие, притом ни разу не крашенные волосы, разноразмерными завитушками лежали небрежно раскиданными по плечам. Алеющие отметины на шее, ключицах и открытом благодаря развязному платью плечику. Его работа. А уж насыщенные болотно-зеленые глаза… Ммм…       Как есть ведьма… Ну как тут удержаться от соблазна?       Таких красоток в его молодости жгли на кострах, подобных своей мощью и пылкостью их красоте. И он просто не смог устоять. Тем более вампир не только не смог, но и не желал укрываться от желания проверить не является ли она потомком одной из выживших ведьм. Те испокон веков презирали вампиров, не позволяя себе излишеств. И даже кончиком когтя коснуться молочной кожи с тонкой сеточкой вен под ней. С бьющимися жилками и томительными ручейками крови, сравнимой по вкусу с теплым, парным молоком, согревающим грудь. С чистейшей родниковой водой, охлаждающей разум. С райским наслаждением, которое им, вампирам, не было доступно кроме как во время испития крови иного создания. Они чувствовали вкус еды. Приглушенно. Неясно. Словно вкус старательно пытались выварить. Только мясо имело яркий аромат и могло предоставить столь же сочные вкусовые ощущения. Увы, кровь ведьм — настоящий деликатес — что тогда, что сейчас считается непозволительной роскошью.       Дрожащая перед ним человечка если и имела что-то от ведьм, то разве что кровь, да приятную внешность. Стройна. Юна. В силу возраста чуть наивна, что для вампира являлось очередным продолжением списка положительных качеств его мимолетной знакомой.       И вот… долгожданная сцена… Она запрокидывает голову, убирая волосы назад и доверчиво подставляет такую манящую шею с быстро-быстро бьющимися венками под ней.       Наконец-то раскрывается. Доверяет. Разрешает.       С губ вампира слетает тихий стон.       Впервые за все их общение настоящий, полный искреннего восхищения. Он нетерпеливо обнимает свою добычу. Она считает, что он ее любит, просто не умеет выражать своих чувств словами, а он не хочет говорить больше положенного. Просто так удобнее. Держать добычу в руках. Никто во время трапезы не отдаляется от своей тарелки на другой конец стола.       Прохладное дыхание вопреки доводам логики опаляет жаром чувствительную кожу. Девушка вздрагивает и напирает на плечи партнера, сжимая их, ища защиты у собственного палача. Он не торопясь касается шеи губами. Смакует. И не задерживаясь долго на одном этапе, обнажает клыки. Самыми кончиками резцов проходится вдоль нежной кожи шейки, оставляя ровный след из двух параллельных царапин. И замирает, не дыша. Миг торжества и, сладко прикрыв глаза, он резко впивается клыками в желанную шею.       Девушка вскрикивает от боли и почти моментально замолкает. Ее тело начинает одолевать слабость и волнами накатывает не то спокойствие, не то равнодушие.       Вампир и не замечает, что делает слишком крупные глотки. Он смакует и в тоже время жаждет. И последнее, что он сделает в своей бессмертной жизни — остановится сейчас или позволит его прервать. Кажется, в предках человечки все же затесались ведьмы. Либо же он давно не ел, раз сейчас пьет с такой жадностью.       Он прекращает лишь тогда, когда девушка сипло хрипит, чтобы он убирался в ад, откуда, вероятно и пришел. Вампир только посмеивается в ответ на это да хищно облизывает губы, убирая последние следы недавнего преступления со своего идеального внешнего вида. Даже волосы не възерошились.       Равнодушно отступает и испитая девушка, падает на асфальт, больно ударяясь коленями. Ойкнув, растерянно шипит от боли, пытаясь зажать ладонью две кровоточащие раны на шее. Получается, откровенно говоря, неудачно.       — Хочешь ли ты жить? — без капли волнения спрашивает он. Лишь холодное любопытство. Пренебрежительный взгляд сверху вниз. — Кажется, я переусердствовал. Сразу ты не умрешь, но моя слюна в твоей крови не позволит тебе жить полноценной жизнью.       Он не вдается в подробности. Просто констатирует факт. Вампир не сдерживался и вот результат на лицо — мелкие раны попросту не затягиваются. Кажется, люди называют подобное явление гемофилией… И девушка, удивительное дело, впервые не верит словам мужчины:       — Что? — сипло хрипит растерянная жертва.       — Что слышала, — прилетает резкий, почти грубый ответ. Ему смешно от того, как она отреагировала на правду. И в качестве платы за развлечение он предлагает:       — В качестве извинений могу обратить тебя в вампира.       Он произносит это легко, не скрывая издевки в голосе. Потомму что знает — не каждому превращенному удается выжить в качестве вампира. Стать одним из них. Многие не подходят. Слишком слабы духом. Так что он предлагал продлить страдания своей жертве, особо не надеясь на дальнейшее развлечение. Выживет — хорошо, еще посмеется над новообращенной, не выживет — ну и пусть. Скатертью дорожка. Будет платой за наивность и доверчивость, и послужит хорошим уроком.       — Я-я-а… я н-не хоч… хоч… н-не хочу! — выпалила жертва, запинаясь на каждом слове.       Якобы решительное «нет» вместе с сопровождавшим «решительный отказ» жалким видом знатно повеселили чистокровного. Тот равнодушно пожал плечами, безэмоционально укоряя:       — Я предупреждал…       Ему не нужно долго уговаривать — девушка читает свой приговор в горящих алым жестоких рубиновых глазах.

И она соглашается.

Сама не знает на что.

Просто потому что очень сильно хочет жить.

      Очередной укус. На сей раз приносящий за собой жгучую, не затухающую со временем ни на «dol» боль, отчетливо сравнимую с предсмертной агонией… Душераздирающий крик обрывается на самой высокой ноте и сменяется хрипом сорванного голоса. Когда же затих и он…       …наступила ти-ши-на.       Тишина в груди, где сердце больше не бьется.       Звенящая пустота в мыслях, когда не знаешь куда себя деть.       Хранение драгоценного молчания стало целью ее бесконечно скучной и однотонной, словно пульс мертвеца, жизни.       Она молчала, когда не понимала, что с ней происходит. Изредка плакала, чаще пыталась найти ответы в первоисточниках или хотя бы у гадалок. Из-за последнего к ней прицепилась добрая куча проблем. Оказалось, что отыскать ведьму днем с огнем невозможно! А уж понимающего человека, действительно разбирающегося в теме вампиризма и подавно.       Вскоре новообращенная вампирша зажила аскетично. Не в пример остальным ее сородичам. За долгие годы бессмертной жизни она поняла, что памятные вещи лишь тяготят ее. Бередят и без того хворающую от тоски душу. Ворошат болезненно приятные, приторно-радостные и даже ностальгически-болезненные воспоминания о ее человеческой жизни. В какой-то момент девушка начала задумываться о вампирской жизни ее сородичей. Что бы она сделала, живя, например, в средних веках. Наверняка у каждого среднестатистического вампира того времени должен был быть свой дом, и обязательно у каждого второго — замок, дворец или поместье. Дабы хранить воспоминания. В свое время у нее было много писем, открыток, разнообразной одежды. Сейчас же она не желала этим обладать. Хранить — да. Не отказалась бы. Но слишком многие вещи тянулись ниточками воспоминаний к ее прошлому, умело запутывая в себя, словно паук в свою паутину. Закутывая, оплетая, сковывая движения… Сначала она не желала выходить из дома. Боялась. Потом просто не хотела. Она привязалась к вещам, перебирая каждую мелочь по сотню раз на дню и подробно рассматривая каждый скол на фоторамке. Каждую царапинку на покрывшейся плесенью вазе. Поливая ранее засыхающий от совсем безобразного ухода, а вернее его полного отсутствия, кактус. Ей было комфортно наедине с собой. Одной. В комфортном, желанном одиночестве.       Потому что другие теперь не могли ее понять. Не были в силах осознать чувство вины, когда она, подавляя рвотные рефлексы, старательно пыталась проглотить жизненно необходимый стаканчик-другой крови животных.       Просто чтобы в один миг не наброситься на людей.       И в какой-то момент новообращенная поняла, что у нее в самом что ни на есть прямом смысле этого выражения, едет крыша. И она… она абсолютно ничего не может с этим поделать. Не знает, как себя успокоить. Что сказать друзьям, уловившим тревожные перемены в ее состоянии…

Она перестала желать жить.

      Нет, не так.       Она не желала существовать в этом чуждом ей подобии жизни. Непривычном. Пугающем. Когда не у кого спросить жалкое: «Что со мной?» или даже не кого слабым голосом умолять: «Помогите…».       Она не желала умирать. Но и не хотела жить. Ни человек, ни вампир. Ни рыба ни мясо.

Изгой среди людей, калека среди кровопийц.