октябрьская любовь

— целовались в губы с человеком своего пола? — да. на экране наитупейшее интервью с милохиным и покров, которое ему совершенно неинтересно, но для небольшого перерыва между дотой это не так уж плохо, да? чат активно спамил про это и, к сожалению, пришлось найти его и даже поотвечать на вопросы. он уверен, что всем поебать на то, как отвечают эти никому не нужные тиктокеры, а вот посмеяться капсом над его ответами — очень даже. легкая усталость стягивает голову, а ведь там — за стенкой — спит такой же уставший друг, и это помогает не растекаться амёбой в кровати, выключив перед этим долгий стрим. не думает, что помогает акуме так же, но сказать благодарное «спасибо» не может — позорно это всё как-то. — давайте будем честны, у всех бывали такие мысли, да? не ради интереса, а просто — хули нет. вы не подумайте, ну правда, предложить-то стрёмно, — замолкает на несколько секунд, осознавая абсурдность своих слов. — я шучу, парни, вы чё, я же прикалываюсь. вы же знаете, что я троллю. я же не такой. смехом неловким заливается, слыша весь этот бред изо рта. конечно же, он не такой. он тёлок трахать любит и в дёсны с ними долбиться. и на парней он не заглядывался совсем. ну почти. везде же есть исключения? сообщения в чате скучны и неинтересны уже долгое время. взгляд бегает по замыленным вопросам и тупым предложениям, после его скомканного ответа, от которых вскрыться ужасно хочется — то ли из-за сна, который уже сложно игнорировать, или стыда, непонятно откуда взявшегося. но про этот момент быстро все забывают, когда на экране уже не первая катка в доте сыгранная и не одна песня из ютуба на второй вкладке включённая. за это время даже акума успевает проснуться, которого он замечает проходящего через комнаты к кухне, а там уже и чайник включается. подойти к нему вдруг хочется, задать вопрос глупый какой-то — сонную усмешку на это в ответ получить, увидеть его такого домашнего, лениво глаза трущего. убирает эти мысли на время куда подальше и продолжает активно рассказывать что-то небольшому количеству людей в чате, иногда поглядывая в коридор, видя лишь свет, исходящий со стороны кухни. через время дергается от тёплых пальцев, собственное плечо сжимающих через кофту плотную. выключает микрофон и оборачивается, видя лишь серёжин профиль, пока тот, в ночном небе через окно, выискивает известное лишь ему самому. лонгслив, на несколько размеров больше, оголяет угловатое плечо, которое спустя секунду пропадает, скрываясь за рукой, подтягивающей одежду. — вырубай эту хуйню, я заебался. очень хочется пояснить кто тут ещё заебался, а кто спал три часа с лишним. всё же отнекивается, передёргивая плечами, когда пальцы чужие перестают тепло передавать. врубает микрофон, всё ещё чувствуя некоторое время за спиной серёжу, который спустя минуту уходит, шаркая босыми ногами по ламинату. время бежит в уголке монитора, кажется, безжизненно быстро. сон успел отступить на задний план, как и всё остальное, лишь иногда требуется зажмуривать глаза, потому что те постоянно сохнут и слезятся из-за яркого экрана. спина предательски затекает в одном положении — приходится вечно ёрзать, пытаясь найти более удобное. настроение плавно перетекает из нейтрального к ночному эгоистичному тильту, который оковывает цепью безразличия и расслабленности одновременно. курседу кажется, что он разучился стримить — разучился развлекать людей. перестал уметь быть клоуном для всех, кто его смотрит. или это лишь дурные мысли из-за усталости на плечах? он всё ещё не до конца уверен в себе, говоря что-то через микрофон, но старается выглядеть смело, так, будто всю жизнь этим занимается. серёжа говорит, что он делает успехи и якобы «большой молодец». завоевать любовь людей — цель, которую кир поставил себе ещё будучи подростком. позже, когда курсед стал старше, эта цель стала выше всех остальных: учёба, бесполезность которой он познал ещё в начальной школе, гордость родителей, несуществующая в его жизни целиком и полностью, уважение со стороны знакомых и одноклассников и ещё куча всякого ненужного дерьма. всё это — ничего, пустое место в его жизни. единственным человеком, который не осудил его тогда, оказался серёжа. пока все родственники, сами ничего в итоге не добившиеся, ярко осуждали его, говоря, что он не оправдал их ожиданий и всякое подобное, акума сжимал его запястье в своей руке тёплой и говорил, что всё обязательно получится. напоминал парню постоянно, что всегда поможет и будет рядом в любой момент. тогда это казалось глупыми обещаниями в средней школе, про которые друг и не вспомнит через пару лет. но серёжа не забыл ничего — вновь повторять обещания начал, когда экзамены в школе начались и алгебру объяснять курседу пришлось, сидя у того дома. ещё тогда понял, что без акумы сложно будет — не вывезет жизнь эту жестокую, которая в говно с головой окунает. только вот потух серёжа после школы быстро очень, перестал улыбаться совсем и вывести его на улицу стало почти нереально. стал дома сидеть постоянно и отвечать на сообщения редко. курсед успел себе надумать, что обещания действительно лживыми были, но когда переехать в другой город решил, чтобы грузом прошлое не висело перед целью поставленной, акума ответил, что обязательно поедет вместе с ним и предложил снять квартиру на двоих — дешевле же. курсед помнит те долгие часы в машине, когда фоном только музыка слышна была — не разговаривали совсем друг с другом. неприязни к серёже не было, может лишь неловкость из-за недопонимания. и вот сейчас, сидя на стуле и прощаясь со зрителями, он не знает: действительно ли эта та цель, к которой он стремился. мать осталась в родном городе и, на удивление, продолжает звонить и спрашивать как он живёт. ответы всегда одинаковы и бессмысленны, но женщина продолжает говорить «спасибо» на каждый не сброшенный звонок. а вот серёже никто не звонит и не пишет. спустя чуть больше чем три месяца после переезда, курсед пытался вывести друга на новый уровень общения — доверие и откровение. ему было важно понимать и знать не только положительные стороны друга, но ещё и то, что скрывается за всем этим и заставляет акуму волноваться. спустя сотню попыток откровенных разговоров он узнаёт, что та замечательная семья — добрейшая мама серёжи, которая всегда относилась к нему с теплотой, и отец, находящийся дома достаточно редко — распалась, осталась лишь воспоминанием. как оказалось, тот мужчина был не самым лучшим, а женщина, зависящая от него, не смогла побороть одиночество. курсед помнит блестящие от выступающих слёз глаза и раздирающие душу усмешки на рассказы о том, как он просил перестать маму пить. оказывается, она являлась совсем не такой, какой курсед её представлял. почему женщина не стала бороться ради любящего её сына? больше он старался серёжу про это не спрашивать. отодвигает стул в сторону, выключая монитор, и отходит от стола, разминая затёкшие спину и шею. успевает увидеть время — пол второго ночи, сон всё ещё витает где-то на втором плане, пока он выключает настольную лампу — единственный свет в этой комнате — и выходит в коридор. в съёмной квартире достаточно тихо и это оказывается вполне оправданно, когда уставший курсед, приоткрывая дверь и опираясь на неё спиной, замечает спящего в темноте между двух подушек серёжу. рядом с кроватью, буквально в нескольких сантиметрах, на тумбочке стоит полная кружка остывшего чая, видимо, именно этот чай он заваривал тогда. из-за приоткрытых штор пробивается свет от фонаря, стоящего на улице рядом с домом, тот очерчивает острое акумовское колено и доходит до скулы на бледном лице. сейчас — спящим и не волнующимся о чём-то — серёжа выглядит особенно привлекательным. когда он стал считать акуму привлекательным? курсед прикрывает за собой дверь и не спеша проходит к окну, мельком кидая взор за стекло, замыленное каплями сильного ливня, видит быстро едущих машин, куда — неизвестно. лениво стягивает через шею тёплое худи, одновременно разминая плечи, и кидает на спинку деревянного стула, слегка дёргаясь из-за прохлады в комнате, которая волнами стелется по напряжённому животу. киру кажется, что он слышит хруст своей спины, когда ложится на свободное место рядом с другом. расслабление, о котором он так долго думал и мечтал, наконец настигает его. в темноте комнаты сложно что-либо разглядеть, но он чувствует как соприкасается ногой с чужой — безвольно лежащей. прикрывает глаза на пару секунд, оставляя все проблемы на потом, и думает, что разберётся со всем этим когда-нибудь — завтра или, может, через множество лет. он разобрался хоть с чем-то за всю свою жизнь? слышит прерывающее сопение и поворачивается к акуме, прижимаясь щекой к подушке, сталкивается глазами с сонными — серёжиными. они кажутся чёрными — абсолютно не имеющие какой-то цвет, но курсед знает, что они зелёные. был бы кем-то поумнее, то назвал бы их изумрудными или, возможно, светло-зелёными. от друга тепло домашнее исходит и ощущается всем телом, согревая. серёжа ладошки к приоткрытым глазам тянет, трёт те, пытаясь курседа, лежащего напротив, лучше разглядеть. — сколько я спал? — зевает, жмурясь и раскидывая руки в разные стороны, тянет ладони вниз, под одеяло, раздражённо поправляя оголивший живот лонгслив. — больше четырёх часов, вроде. угольные волосы по подушке расползаются, запутанные из-за долгого сна, акумов ненавидит их расчёсывать — ходит с колтунами пару дней, пока друг не напомнит о них. серёжа никак после ответа угомониться не может: нервно плечами дёргает и оглядывает комнату, словно первый раз тут проснулся — не любит делить кровать с кем-то. курсед это прекрасно знает, но почему-то продолжает гнуть свою линию дальше, оставаясь на месте. он слишком хорошо знает акуму и давит на все его слабости, упиваясь его реакциями. хочется усмехнуться, чувствуя себя нездоровым, но кир лишь губу закусывает, взгляд не отводя от друга. — прекращай свои гляделки, дурик, — видит улыбку смирившуюся на губах тонких напротив и зеркалит её, придвигаясь ближе. макушка тёмная к груди курседа пристраивается не стесняясь, греется, и дышит глубоко тихо-тихо, к тишине в комнате прислушивается. оказывается, что она не такая уж и тихая — слышен барабанящий стук капель дождевой воды, ударяющийся о стёкла и крышу дома, и звук скрипящих колёс машин, едущих на большой скорости. по правилам безопасности так делать не следует, но домой очень хочется. курсед их понимает, наверное. — устал? чужие ногти рисунок на голой груди вырисовывают, пока кир вспомнить пытается, что значит «усталость». если это то, что курсед сейчас чувствует — он готов остаться в этой усталости навсегда. позорно утонуть в ней, не имея возможности выбраться. они с серёжей друзья. возможно, отличающиеся от обычных — они «исключение». в реальном мире тебя не любят, если ты чем-то отличаешься от массы всех личностей. курседу нравится держать его за руку, крепко сжимая чужие пальцы, вдыхать аромат родного акумовского тела, слушать прерывающее дыхание на своей щеке, когда он находится особенно близко. ему нравится терять счёт времени, смотря в горящие глаза. до мурашек на исцарапанной спине нравится видеть, что тебе отвечают тем же. особенно, если это делает мальчик с девичьими волосами, которого курседов «недотрогой» называет. — не знаю, — что бы это ни значило. запястье серёжино перехватывает, переплетая пальцы со своими холодными, подносит к пухлым губам, тёплым дыханием щекоча подушечки, целует слегка дрожащие фаланги, следя за реакцией. глаза тёмные напротив неотрывно за нежными касаниями следят, скрываясь за прикрывающимися длинными ресницами. глубокий вдох и акума голову на подушку откидывает, вовсе глаза закрывая. борется с чувствами внутри себя, понимая, что кир плохого не сделает, в отличии от других. он хороший. но пальцы всё равно непроизвольно сжимаются, когда их вновь касаются. — посмотри на меня. серёжа знает, что тот не продолжит, пока он не посмотрит на него — не оценит ситуацию трезво, не поймёт, что всё хорошо. приходится распахнуть глаза, перед этим зажмурив их до боли. белый потолок, бегущий свет от фар машин на нём, узоры на обоях — пытается зацепиться за любую мелочь вокруг себя. прикусывает нижнюю губу и пытается расслабить кисть руки, ощущая тепло на ней от лица друга. кир взгляда не отводит, внимание вернуть хочет обратно, придвигаясь ближе к серёжиному лицу. сталкиваются взглядами, теряясь в непроглядных безднах друг друга, питаются этой чернотой в глазах. курседу до безумия нравятся эти два чистых зеркала, в которых он свои очертания видит. скрытый за крашеными волосами, замученный и заёбанный миром, отражается в глазах непорочного серёжи, которого от мира злого скрыть хочется. скрыть, чтобы никто не смог коснуться и испачкать его. — у тебя красивые глаза. акумов усмехается смущённо, не веря в то, что друг вообще что-то смог рассмотреть в этой темноте. руку выдёргивает из хватки слабой, поднося её к чужому лицу, и касается тёплой ладонью, большим пальцем гладя нежную кожу щеки. акумовское лицо и шея, кажется, красными пятнами позорно покрыться хотят, когда чувствуется ответное движение — курсед щекой трётся о пальцы, прикрывая глаза, скрытые длинными волосами. несвойственную киру нежность хочется запомнить, закрепить в сознании, оставляя все остальные воспоминания ниже и не боясь забыть их. блядская улыбка на обоих губах вызывает искрящийся блеск в тёмных глазах и покалывающее чувство теплоты внизу живота. они запрещённый дуэт, словно наркотик смешанный с чистой водой из серебряного источника. они грязь под ногами на улице и кристально алая кровь. они питаются друг другом, абсолютно разные, но такие нуждающиеся друг в друге. улыбки в медленном поцелуе смешиваются, даря новую — одну на двоих. общую. акума зарывается дрожащими пальцами в красные пряди на затылке, притягивая ближе к себе, старается тепло своё другу передать. курсед не врал, когда говорил, что трахаться любит с девушками, говорящими одними комплиментами в его сторону, не видя лица, скрытого за маской. потом, возможно, он выслушает пару ласковых про себя: о безответственности в их сторону, тупости с самого рождения и всякого такого. но это настолько мелочная доля в этой жизни, что обращать внимание на это нет никакого смысла. кир уверен — завтра женщины найдут нового кандидата на ночь в дешёвом отеле, такого же «целеустремлённого», какими они себя считают. курсед никогда не поставит в сравнение серёжу с кем-либо. они — мешающая дышать пыль. они — блядское никто в этом мире. сейчас, чувствуя под ладонями чужие бока, схожие с пластилином в его руках, кир считает, что чувство, от которого глупо улыбнуться хочется — что он и делает, существует только в единственном экземпляре: один серёжа акумов на весь грёбаный мир. одеяло, до этого согревающее мальчишечье тело, приходится стянуть немного вниз, оставить где-то в районе худых бёдер, которые в стороны разъезжаются, освобождая место для кира, навалившегося сверху. контраст между температурами тел сносит крышу обоим, заставляя ещё ближе прижаться друг к другу. инициативу полностью курседу отдаёт, плавясь от чужих пальцев, ощупывающих волны ребер, выпирающих под кожей, и, кажется, сдаться хочет ему целиком и полностью. знает: курсед не признаёт, что пиздецки нравятся ему эти нежности. будет отрицать, но потом в итоге зажмёт серёжу где-то на кухне, обнимая от чего-то крепко и тепло. позволяет чужим рукам шею кольцом обвить, когда касается губами сначала подбородка, а потом разгорячённой кожи тонкой шеи, которая натягивается, оставляя больше места для курседовских поцелуев — колющие не только кожу, но и чувства ожоги, из-за которых крошечные мурашки бегут по телу. колени дрожат немного, зажимая друга между бёдрами, сквозь ткань штанов ощущающих теплоту нависающего над ним тела. кир чувствует кадык, который дёргается из-за укуса слабого в районе яремной впадины, и улыбается довольно, смотря исподлобья на приоткрытый рот и влажные губы, по которым язык пробегается. вновь к лицу возвращается, сталкиваясь со смольными глазами, полностью зрачком перекрытые. чертит ломаную линию кончиком носа по виску, целуя нежно и аккуратно, ощущая серёжины ладони на своей спине, касающиеся лопаток выпирающих по-своему изящно. прекрасно помнит, как однажды акума расцеловывал его спину, когда он пожаловался на боль в ней. помнит нотации смирившиеся и умелые руки, плечи его так правильно сжимающие. акумову комплименты часами говорить очень хочется, слова смущающие в ухо шептать, видя как тот отнекивается и в стороны головой мотает, не соглашаясь с высказываниями. — ты самый красивый, серёж. заводит прядь волос за ухо, целует куда-то за ним, покрасневшим в цвет пылающих щёк, прикусывает слегка кожу, руки сжимающие курседовские плечи чувствует. ногти впиваются в кожу, оставляя полосы белые, которые на утро цвет малиновый обретут. курсед соврёт, если скажет, что не получает кайф от этих ощущений. вновь к лицу пунцовому возвращается, касаясь лишь уголка рта, чувствуя, как акума притянуть его к себе хочет — получить желаемый поцелуй, но кир на плечи давит, возвращая друга в горизонтальное положение, и улыбается шкоднической улыбкой, наблюдая лицо недовольное. лонгслив препятствием становится к телу горячему, которое коснуться до дрожи в руках очень хочется. курсед тянет за край тонкой ткани, присаживаясь на чужие бёдра и помогая снять ненужность. чувствами наполняется, видя как акума, словно котёнок слепой, в рукавах путается. серёжа напрягается, пытается пронизывающий холод, по комнате и телу пробегающий унять, прикрывая бледный живот руками. друг, под тёплыми поцелуями разморённый, с фарфоровой кожей, таким уязвимым кажется. кир приподнимается, оставаясь между ногами разведёнными и умещая колено между ними, наклоняется к акуме, закрывая его своим телом в попытке согреть. касается острой скулы губами, ощущая акумовскую приятную кожу живота, к которой он прислоняется, не оставляя миллиметров. поцелуи-бабочки на пути к ключице, которую укусить до ужаса хочется — он не вправе себе отказать. пальцы нервно путаются в его цветных волосах, слегка оттягивая их у корней. до жути нравится, что акума не запрещает ничего, не протестует его действиям — впитывает всё, что он делает. шипит слегка, хнычет и мычит довольно, снова словно кот домашний, когда поцелуи на шею переходят, теперь не едва ощутимые, а кусачие, на коже пятнами алыми расцветаемые. от чувств приятных в груди щемит. не помнит, когда началось это всё между ними — нет обещанных обязательств и рамок чётких. какие-то неловкие инциденты для подросткового возраста были всю школьную жизнь. зато сейчас, когда школьные дни за плечами остались, курсед может делать всё, что ему захочется — об этом акума ему прямо говорит. сегодня делать всё он не планирует — сил нет ни у одного из них. просто хочется чувствовать что-то — понимать, что ты всё ещё живой. сейчас акума — это его поддержка, его спасательный круг посреди глубокого неизведанного океана. не спустится ли он на дно, после того как круг сдуется? или курсед уже тонет, хватаясь за круг и утягивая его с собой? расцеловывает грудь, на которой мелкие родинки созвездиями рассыпаются, как на небе ночном, прямо сейчас за окном находящимся. руки замком соединяет за поясницей друга, заставляя изогнуться к губам горячим. у акумы в голове пустота давящая, истомой в теле сопровождаемая, и пелена перед глазами затемняющая, вдвойне все чувства обостряет; внизу живота предательски тянет и колет. он мельком на копну волос поглядывает, чувствуя как щекочут кожу пряди, выжженные краской, которую курсед в продуктовом покупал. проглатывает вдохи и рот в немом стоне приоткрывает, когда губы влажные низа живота касаются и ногти острые по груди бегают, несущественно касаясь чувствительных горошин. сердце стучит набатом, тишину перекрывая, серёжа ладонями пытается найти чужие — чувствовать кира всем телом хочется. любовью пропитаться. — кир, — голос охрипший, дрожащий местами, но настаивающий и парень его отчётливо слышит, понимает всё, и, переплетая крепко пальцы с акумовскими, целует последний раз тазовую косточку, отстраняясь. знает, что если не остановиться, то потом, на следующий день, серёжа ворчать будет, что всё не так, как ему нравится. его комфорт у курседа на первом месте. прикладывается щекой к мокрой коже плоского живота и улыбается по-кошачьи, ощущая дыхание частое и сердце громко бьющее. сжимает бессильные руки друга в своих сильнее, закрывая глаза слипающиеся на пару секунд. голова кружится до дури приятно и постель нагретая из-под тела уходит. жить хочется. дождь за стеклом, кажется, успокаивается, оставляя за собой лужи грязные на улицах в городе. они обязательно сходят прогуляться в ближайшие дни, чтобы курсед смог побесить друга брызгами из глубоких луж. а сейчас он лишь греется в интимных объятиях, придвигаясь ближе к лицу, намереваясь сказать что-то тупое, но зато от всего сердца. думать долго не приходится. — знаешь, — замолкает на секунды, ещё раз проговаривая предложение у себя в голове. — в комнате полной искусства, я бы всё равно смотрел на тебя. сначала акума понять смысл сказанного пытается, глазами хлопая в непонимании, а потом растягивает губы в улыбке смущенной, прикусывая нижнюю и жмурясь неловко. в каких пабликах он нашёл эти дурацкие цитаты? розовеющие щеки скрыть хочется, поэтому он тянет курседа к себе за шею и причмокивающие детские поцелуи на скулах чужих оставляет, сцепляя руки за спиной и прижимаясь крепко-крепко. даже, когда на улице холодный октябрь, между нами всегда останется греющая наши сердца любовь.