Агония

Пронзительный свет ночного города испепеляет кожу, звенящая тишина бетонным пластом давит на тяжелую голову. Он громко выдыхает через рот, мелко дрожа всем телом, изо всех сил пытаясь не разбудить лежащего рядом Такемичи и изнывая от нездорово вскипающей внутри энергии. Майки становится хуже. Опять. Он наизусть знает последовательность, в которой его психика начинает гнить и болезненно разлагаться, оставляя после себя лишь искусственную, слабо функционирующую оболочку. Жжёт горло невысказанное желание, до жути хочется накуриться, напиться, забыться и наконец просто уснуть. Мебель в холодной спальне становится предельно острой и четкой, и Сано закрывает глаза, чтобы его не стошнило. Как только чёрные провалы скрываются за складками век, ощущение бессмысленности горючей волной захлёстывает грудь. Память стирается, реальность медленно и непоколебимо растворяется под жестким матрасом. Майки близок к развязке. Он чувствует это кончиком каждого дрожащего пальца, в скрученном животе, в ноющих деснах. Спящий человек вдруг поворачивается к нему лицом, зарывается носом в шею и неспокойно вздыхает сквозь сон. Сано удивлённо приоткрывает глаза и, движимый мышечной памятью, осторожно проводит рукой по свалявшимся волосам Такемичи. Иногда Майки напрочь забывает, что они живут вместе. Яркий поток тепла разливается по телу, залепляя уставший взор, и тьма временно отступает. Что это? Нежность? Майки неожиданно даже для самого себя прикасается пересохшими губами к плотно закрытым глазам. Вроде бы они синие. Так хочется посмотреть в них. — Манджиро, закрой форточку.. — сквозь сон бормочет Ханагаки, сильнее прижимаясь к чужому растерянному телу, неловко обнимая его за узкие бёдра. Майки, будто кипятком ошпаренный, испуганно отстраняется, одёргивает руку, зарывшуюся в волосах, освобождается из объятий и как можно тише встаёт, не отрывая безумного взгляда от недовольно мычащего Ханагаки. Потеряв источник тепла, тот бессознательно ищет Майки, водя руками по простыням и наивно тыкаясь носом в подушку. — Уходи, — мертвенно шепчет Манджиро и бесшумно пятится от кровати к окну. Ему кажется, что он оглушающе громко кричит, однако его губы еле шевелятся. Хочется ударить этого странного человека, хочется всегда защищать его, хочется никогда не выпускать из этой комнаты. Хочется убить его. Почему он всегда рядом? — Уходи, — вымученные слёзы, словно кислота, разъедают бледные щеки. Майки знает, что может избавиться от любого человека по щелчку пальцев, но задыхается от беспомощности, потому что перед сопящим Такемичи будто воздвинута священная стена. Он просто не может через нее перешагнуть. Сано, пошатываясь, какое-то время пялится на спящего через криво сложенные пальцы. Ему невыносимо жарко, пот струится под изорванной чёрной футболкой. Жив ли человек на кровати? Почему он не двигается? Очередной призрак? Кто виноват в его смерти? «Я». — Убийца, — чужим голосом озвучивает свой приговор Майки и безучастно наблюдает, как спальня стремительно наполняется нереальной, но правдоподобной и отвратительной чёрной кровью. В последнюю секунду он, опомнившись, порывается спасти спящего человека, но кровь уже подступает к подбородку, обездвиживая, и заливается прямо в глотку. «Убийца-убийца-убийца». Мозг внезапной искрой идеи взрывается, и его осколки сыпятся на лихорадочно дышащего Майки. Он слепо шарит рукой по тумбочке в поисках острых предметов, и первое, на что натыкается — наточенные ножницы. Холодный металл врезается в привыкшую кожу, и Сано в облегчении, в болезненной эйфории закатывает глаза. Белые полосы чередуются со свежими красными каплями, и теперь он чувствует себя живым. «Манджиро, подай мне ножницы, пожалуйста». Что это? Воспоминание. Воспоминание о человеке с синими глазами. Он сидит на этой же самой кровати и вырезает ножницами фотографии, лучезарно смеясь и с тихой нежностью поглядывая в его сторону. На фотографиях, несомненно, они вдвоём. Губы тотчас расплываются в жалкой улыбке. Ножницы летят к черту. Однако татуировка на шее продолжает гореть адским пламенем, вынуждая кусать губы и корчиться страшно, будто в предсмертном вопле. Невыносимо больно, невыносимо страшно. Сано, сглатывая, хаотично машет руками, пытаясь прогнать из сознания навязчивые воспоминания. Они мешают ему. Мешают его конечной цели. Из последних сил, спотыкаясь, Майки подходит к окну. Оно манит его будто магнитом, зовёт и жаждет, сверкая ночными огнями и унося приятными потоками ветра весь мучающий его тело жар. Больше нет никаких мыслей, сомнений, нет чувств, нет причин оставаться здесь. Ничего больше нет. Он выверенным, повторенным много раз движением залазит на подоконник, громко кашляет от залившейся в горло крови и, спасаясь от дышащей в спину смерти, открывает окно. Сано не слышит, как катятся горючие слезы, когда он встает в узкий пролёт и нагибается перед шагом в тёмную пустоту. Не смотрит вниз, не думает, не боится. Все кончено. — Манджиро.. Сердце пропускает удар. Майки нетерпеливо облизывает губы, но почему-то медлит: не двигается, замерев в оконном пролёте. Смерть раздирает его спину грязными когтями. — Я же попросил тебя закрыть окно, — кряхтит в подушку Такемичи, не поворачиваясь и не открывая глаз. — Простудимся же. Мягкий голос степенно расчищает затопившую спальню чёрную кровь, возвращает реальность в расплывчато-мутное состояние, которое уже не так больно переносить. Майки напряжённо вглядывается в застывший на кровати силуэт, физически ощущая, как после тихо произнесённого «простудимся же» человеческие чувства вновь селятся в его воспалённом мозгу. Он невольно улыбается и хрипло, заученно произносит: — Сейчас, любовь моя. Поворачивает голову и тут же, осознавая, округляет черные глаза. Точно. Майки стоит на подоконнике, и от свободы его отделяет лишь один шаг. Шаг длиной в одиннадцать этажей. Вернее, Майки стоит не на подоконнике — он стоит на пороге в лучший мир, где наконец обретёт покой, где спасётся от чувства вины и нескончаемых человеческих страданий, где всегда сможет любить его самой чистой любовью. Последняя жалкая попытка. Колени трясутся, ветер колышет выцветшие волосы, машины внизу проносятся с гулким ревом. Но теперь знакомый голос бьет по барабанным перепонкам, отговаривая, не позволяя, запрещая. Защищая. Теперь Майки страшно. Теперь ему не хватает решимости. Теперь он трус и слабак. И все из-за него. Рыдания вновь подкатывают к пересохшему горлу. Сано опасно, на прощание свисает из проёма, шумно вдыхая душный летний воздух, выжидая, пока тот высушит едкие слёзы с щек. Затем резко отшатывается от окна и обессилено сползает с подоконника. Почти на корточках добирается до кровати, лелея в уставшем сознании и потускневших глазах только одно слово — его имя. Его кожа приятная и теплая, волосы непослушные и вкусно пахнущие, улыбка красивая, ласковая и печальная. Глаза синие-пресиние. Это все, что сейчас имеет значение. Майки льнет к своему странному человеку всем телом — он хочет чувствовать его везде, задушить жажду смерти в этих объятиях, вытравить ими из горла вкус металла и сдержанной рвоты. Когда из-за случайного взгляда на окно жар снова охватывает шею и грязную голову, Сано импульсивно обхватывает чужие щёки. Задушенно, жадно прикасается к влажным губам своими. Так же резко отрывается и, замерев в немом удивлении, наблюдает, как Такемичи сонно открывает глаза. Синие-пресиние. Наконец-то. — Ты чего? — Ничего. Такемичи привстает, недоуменно поводит плечами, протирает глаза тыльной стороной ладони. Зевает… Вдруг притягивает оцепеневшего Майки за затылок и по-детски целует, чуть смеясь в приоткрытые, изуродованные укусами губы. — Ты так и не закрыл окно, Манджиро? — Я пытался.