black pointes.

«Я лечу, лечу обратно,

Я хочу упасть назад,

Так на свете все превратно:

Нынче шах, а завтра мат.»

Ф. Достоевский.

на бумаге писать о своих чувствах легче. ты понял это в две тысячи двадцать первом, в первый новый год, посвящённый белому металическому быку. в те вечера на улицах сеула огромные многоэтажки не казались такими уж и огромными, исчезнуть хотелось неимоверно. все это не для тебя, это для других, ты не такой, тебе не нравится. в конечном итоге пришло точное понимание — ты все такой же маленький, а они все такие же большие. после подобных умозаключений угрюмо прятаться больше не хотелось. снег не вызвал ностальгию, он был лишь галочкой, приложением, условием, акцией «один плюс один» к приблежению нового года. стоит ли говорить об украшенных от А до Я домах и лавках с разного вида побрякушками, на которые ты безумно обожал тратить свои честно собранные в копилочке воны, подаренной перед событием на букву «с» папой. одной из таких бессмысленных покупок был — маленький, потрепанный временем, скетчбук. ты неустанно твердил себе об его небесмысленности и важности в магазинчике, пока решался потратить все свои накопленные деньги, иногда поглядывая на ладони, в которых находились купленные, по просьбе мамы, клементины. помнишь, как убил на обычное раскрашивание, ничем не примечательного, черного кожзама, на переплете находки, почти четыре часа по приходу домой. помнишь, как мама начала кричать подойти наконец к ней и съесть, вымытые от химии, мандарины. помнишь как на это ты испуганно ей ответил, что купил клементины. помнишь, как испугался, что она начнёт кричать и ругать тебя за это? детский страх разочаровать родителя, неоправдать ожидания, не справиться с легчайшим поручением и оказаться глупым, ни на что неспособным ребёнком, приводил в ужас, заставлял вспомнить о диких балетных тренировках в попытке заслужить одобрение и материнскую любовь. и ты, конечно же, помнишь, то как она посмеялась с твоей детской наивности и объяснила, что клементины отличаются цветом — как правило, клементины имеют насыщенный оранжевый цвет и немного красноватый оттенок, а ещё в них нет косточек, на вкус они чуть сочнее и слаще. она чмокнула тебя в слегка крупноватый носик и отдала, твой первый, как ты свято верил, клементин. в этот день ты узнал, что помимо бабушкиных пусанких груш, в твоём маленьком, детском сердце, освободилось место для больших братьев мандаринов — клементинов. ты с гигансткой гордостью повторял про себя название и считал себя намного умнее и взрослее чем был несколько минут назад. в тот день, в принципе произошло много странных событий — мама твердила о предстоящем выступлении балетного театра, говорила о важности и нужности этого неповторимого события. ты успевал кивать в моменты поедания своего сладкого и лишенного косточек фрукта, пару раз остановился и принюхался — запаха нет, очередная простуда, итогом, которой выходят очередные проблемы и очередные вопли мамы, о том, какой все-таки ты очередной безотвественный ребёнок, раз успел заболеть, выйдя в, находящийся через дорогу, магазин, на пятнадцать минут. очередной, очередной, очередной… опредленно, ведь ты ничем не отличаешься от других. на этом странности могли бы закончиться, но вы не представляете! маленький чёрный джереми, отнюдь не обожающий перспективы быть «отлюблéнным» хозяевами пришёл «любоваться» прямо к чонгуку в руки! немыслимо, сегодня видимо действительно необычный день. облизав собственные мокрые от сока подушечки пальцев, чонгук аккуратно вытер остатки об свои уже потертые, домашние штаны, несколько раз обернувшись, дабы увидеть не смотрела ли, во время сего инцидента, мама, спрыгнув с этого длинющего, как на тот момент казалось, стула. он присел на корточки возле чёрной бестии, исчадья ада, или люциуса в прямом его проявлении, по-другому его ночные разгромы, последствиями, которых были обещания мамы выкинуть его к чёртовой матери, оправдать нельзя было. — джереми, а ты сегодня добрый, — протягивая руку, облизываясь шепчет себе поднос мальчик. неторопливо зарывается в теплую от прямых лучей, исходящих из раскрытого окна, шевелюру. «сегодня опредленно особенный день» — пролетает едва уловимо в крошечной угольной голове. сегодня действительно особенный день — в сеульском национальном театре проходит набор новых балетных учеников в труппу, возраст пределами шестнадцати-девятнадцати лет, для тех кто «умеет» и «хочет», или же как любил говорить об этом чонгук умеет пахать и сбивать собственные пуанты после единичных тренировок с господином чхве, умеет закрывать рот и не смеет просить и озвучивать собственные желания и просьбы. чонгук, как и другие не любил выступления перед новым годом, мало того, что вы берете на себя ответственность, так плюсом ко всему после них всегда следовал набор, а чонгуку это не нравится! чонгук не хочет делиться нискем своим ничтожным, устаявшимся званием крепкого кардобалетного мальчика. и плевать он хотел на то, что при всем желании он бы был лучшим, единственным и особенным, чонгук ведь не такой, ему это не нуж-но. с этими мыслями он глаза поднимает и снова, как два дня назад рыдать тянет, он просидел тут целый день. чонгук уже не маленький, и мама его не зовет поедать клементины, мама его, в общем и целом, не позовет больше — со смерти прошло больше полугода. в один из дней чонгук вернулся в дом, на чонгуково «ма, я снова забыл шапку» ‐ тишина, выяснилось все быстро, рядом с безжизненным телом в кухне, лежала записка, смысл был понятен — маме надоело таскаться за «сумасшедшим, помешенным» сыном, тяжесть материнской несправедливости сгрызала совесть, убивала любовь, порождая неприязнь и ненависть, чонгук пережил спокойно, позвонил в скорую, а потом закрылся в ванне и долго-долго кричал о своих сожалениях и вине перед мамой. «мама, я не хотел, если бы я только мог, я бы никогда не пошел на балет, я бы никогда не влюбился в собственную приму и я бы никогда не посвятил ей всю свою до жалости маленькую жизнь. не поверил бы в его «чонгук-а, мамы сегодня нет дома, может посмотрим марвел?», не ушел бы тогда с ним, зная, что ненавижу фантастику, ненавижу этих супергероев и его я тоже ненавижу, я правда его ненавижу, всем сердцем, за все слова и надежды, за все то что из-за чего его любить можно, а любить его можно и нужно всего.» но чонгук ведь не болен, пускай сонный паралич ловит каждую чертову ночь, руки дрожат безбожно, а если он таблетку не выпьет на утро, как проснулся, то ощущения будут точно такие, словно сердце сквозь грудину пробьется, вознесся себя олимпийским победителем этого многоборья, с соперником в виде суставов и кóсти. вокруг только он и два мандарина. под ногами нет джереми, тут только холодный кафель, на который он снова неродимо пал хотя между прочим ему уже через тридцать минут нужно находиться в раздевалке и надевать свои бежевые пуанты. рождественское выступление не отменяется и теперь оно ещё более отвратительно, делиться не хочется, только уже не кардобалетом, как два года назад, делиться не хочется тэхеном. эмоции разные. два года назад в ночь перед выступлением и набором — неприязнь и отвращение, очередные новые «соперники», очередные новые «кардобалетные мальчики». да, они очередные, потому что ты особенный, ты не такой, ты — это совершенно другое. сейчас же, на утро, в день набора, после выступления — страх и боль, потерять свою единственную причину существования очень страшно. тебе ведь так страшно, мой большой мальчик. ты поэтому выпил вместо двух таблеток, три? ты поэтому гладил несуществующего джереми и кормил его остывшим беконом с тарелки? мама не разрешала, говорила «кормить животных со стола — вверх кощунства.», она называла это пороком бедных и невоспитанных, говорила, что у животного должен быть корм из специализированного вет-магазина, а ты только и успевал под столом подкидывать кусочки мелко нарезанного мяса, поддакивая ее речам. ты в свои восемнадцать параноик, тревожный тип с миллионами личных таблеток в аптечке, в ней от самых слабых до определённо сильных антидепрессантов. у тебя в свои восемнадцать сломана психика, огромные проблемы с доверием и побочные аффекты любви книжной. но два года назад все было не так, два года назад все было по-другому. два года назад ты проснулся совершенно иначе, резко встал на ноги и уже стоя принялся силиться открыть глаза, потому что в одном из интернет источников узнал, что с «громким» пробуждением ликвидировать остатки сна легче простого, при таком подъеме выделяется адреналин, что вытесняет преобладание мелатонина в крови, а в совокупности последующей активности напрочь его истребляет. быстрый душ в свои шестнадцать стал обыденностью, такой же короткий приём пищи, мамино «доброе утро, гук-и, удачного выступления, я заберу тебя после тренировки», также не вызвало ничего в твоем сердце. она если честно непротив тебя и завозить в театр, контролировать всю твою, так и не успевшую начаться, жизнь — ее любимое занятие, но ты успешно отстаивал свою точку зрения в течении всего прошлого триместра и потому каждое утро проводишь это расстояние от дома до театра наедине с самим собой — друзей у тебя нет, они и не нужны тебе, правда или же обычное самовнушение это — узнавать не хочется, тебя пока что все устраивает, но это пока что, мой кардобалетный мальчик, дальше всего будет мало, сейчас пыль, гадкие камни, сейчас и ощутимо в ладонь взять нечего. а потом. потом будут сафиты не просто обыкновенный свет и новогоднее выступление щелкунчика, там начнутся льдины, закончится пушистый снег, не очередные аплодисменты. ведь если все что до этого нужно назвать природным обьектом, то это были пруды потому что потом начались настоящие океаны. потом появился он. нет, то есть, не только он, ещё сотни других маленьких артистов балета. они заходили в длинный зал поочерёдно, вы с труппой тренировались в другом конце длинного зала — после выступления многих отпустили, тем кто показал себя чуть хуже или чуть лучше предложили остаться и размять мышцы после, во имя избежания травм и растяжения. ты увидел его первым. маленький, даже меньше тебя, мой кардобалетный мальчик, худенький и форменный, словно созданный для этого уродливого «искусства». на французской осанке бежевый кардиган, а под ним белоснежное трико, а глаза у этого крошечного ледяного принца. как льдины, в них смотреть боязно, словно вот оно настоящее бедствие, вина всех твоих последующих двухлетних бессонных ночей, локоны у него каштановые, блестящие в свете заловых ламп, а тебя трясти начинает от мыслей насколько драгоценными они будут под утреними лучами твоей кухни, но это у тебя сейчас такие мысли, тогда ты только и смел открывать рот для вдоха и выдоха. правильно, мальчик мой, дыши, ты в последние несколько минут забываешь об этом. у тебя волосы вот намного темнее, даже на солнечных лучах, но у него словно изящнее, ты это тогда так думал, а сейчас понимаешь, что он для тебя просто по принципу лучше, и все что с ним будет связано навсегда останется недосягаемым и не по уровню для тебя, что-то вроде идеализации или романтизации объекта влюблённости. разбирать не хочется, тэхен объективно и субъективно, буквально и буквенно лучше. — здравствуйте, меня зовут ким тэхен. бархатный — это ведь первое что пришло тебе в голову после того, как ты услышал голос маленького ангела. если бы ты в свои шестнадцать знал хоть, что-то о половой жизни, то ты бы удивился как дивно этот комок нежности может стонать в перерывах между поцелуями. ты ведь уже не мальчик, ты большой мужчина, мы будем называть вещи своми именами, тебе сейчас не шестнадцать, а тот маленький впечатленный поразительной красотой мальчик никогда не увидит этих строк. — у меня. то есть. я просто переживаю. нервная улыбка и бегающие глаза по всему периметру остановились на тебе. дыши, мальчик мой. ты ведь помнишь о чем подумал? разве вы не видите, как мой ледяной принц переживает? остановитесь пожалуйста, мой единственный смысл жизни теребит края черной папки, с какими-то бумажками внутри, нервно улыбается после запинки и глаза, боже, эти глаза так блестят, словно льдины оттаивают, словно чувстуют меня в этой комнате. что же вы делаете, нелюди? как смеете заставлять испытывать дискомфорт это божество ангельское, как смеете посмеиваться с его нелепости и страха, глупые пленники кардобалета, неудачные примы, даже не злосчастные сольники. ого. сильно для того кого все устраивает, того кого связи и общение не интересует, тому кому на всех до посткрипсого написания стихов бродского, и его единственным желанием повсеместно с собственной жизнью является уединение и тишина этого существования и тэхен, наверное, тоже нужен. — прошу прощения, — говорит словно заучивал, а ты ведь потом узнал, что тэхен жутко скромный и он действительно весь вечер перед набором репетировал речь, посмеивающейся из тэгу, бабушке в телефонную трубку, — мне семнадцать лет, уже как месяц переехал из тэгу в сеул. в прошлом театре я был сольником, выступления были детские, но я справлялся с ними на отлично. остальную информацию, — он наконец протянул файловую версию собственного досье, — можете увидеть здесь, спасибо. господин чхве был мужчиной средних лет, раньше он выступал в паре с нынешней владелицей театра. характер был сносный, насколько ты мог судить, в силу собственного возраста. жаловаться не хотелось. да, были трудности, да, были ссоры и беспочвенная агрессия, как способ выплеснуть собственный гнев. никто не жаловался, все понимали — господин чхве, делает из них чемпионов сценического искусства, а именно ба-ле-та. — покажи свое круазэ на глиссад, ким тэхен из тэгу. — усталость, вот, что чувстовалось в каждом из слов чхве. тэхен был… тридцать четвертым? первый танец крошечного мальчика. дыши, не забывай пожалуйста, просто делай это и думай о том насколько идеальны его неидеальные движения, как неловко он изначально снял свой крупной вязки кардиган и сделал Па вперёд, Па назад, пятая позиция, насок левой ноги поднят чуть выше колена, правая стопа ровно касается пола, руки как и должны быть в положении арронди. лёгкий глиссад окончился первой позицией. две ноги коснулись пола. » — тэхен? тэхен пожалуйста держись, тэхен, я прошу тебя, я ужасно глупый, тэхен только не закрывай глаза, я ведь без тебя сойду с поезда, я без тебя не намерен ехать до конечной. тэхен, тэхен, тэхен… » в тот вечер его приняли, и твоё сердце пропустило тысячу кульбитов от той улыбки, которой он наградил каждого присуствующего в этом зале. твой ледяной принц был на седьмом небе от счастья и ты наконец-то понял, что для такого же счастья достаточно обычного взгляда, на своего сказочного мальчика. он ведь твой? точно сказочный, но не твой ведь и вовсе. следующий день встретил тренировкой, слегка озлобленными из-за похмелья сонбэнимами, решившими отпраздновать успешное представление. новенькие в раздевалке не выделялись, зато маленький тэхен освещал приблеженные тысячу и два метра словно ангел, он неуклюже пытался спрятаться за дверьми шкафчика, чтобы переодеться, пыхтел как старые дед и дул губки из-за собственной нелепости. — привет… ты не мог бы помочь мне? — вдох, выдох, это божество решило заговорить с тобой? само заговорило? ты ведь не упрашивал, боже, скажи, что не делал этого, я уже ничему не удивлюсь — вообщем, я немного стесняюсь. я забыл представиться, меня тэхен зовут, а ты? чонгук проснись, ты сейчас мягко говоря проебешь свой единственный шанс насладиться единым воздухом с принцем, прекрати вести себя как чон, черт тебя дери, чонгук. — привет. я чонгук, видел твой глиссад, мне понравилось. надеюсь это звучало чуть меньше чем ущербно. первый румянец на щеках этого божества вызванный тобой. поздравляю, ты добился стеснения и кажется твой позор останется таковым только в моих глазах. — спасибо большое. у меня есть просьба, ты не подумай, но у тебя тут самые широкие плечи, а ещё ты немного… ну, как бы сказать, не балетный, ладно, извини, если прозвучало обидно, — ты в свои шестнадцать не был похож на балетную приму, в тебе далеко не пятьдесят килограмм и сто семьдясят с лихвой роста, но в общем и целом твоя фигура не была раскаченой, но с таковой, как у тэхена она далеко не стояла — но ты не мог бы просто встать рядом пока я переодеваюсь? пожалуйста. пожалуйста? тэхен, я блять уже второй год мечтаю прикоснуться к тебе, я уже второй год блять люблю все к чему прикасаешься ты, но в противовес этому, ненавижу всех с кем ты общаешься. а ты просишь меня побыть твоей живой стеной. да, я блять согласен! семьдесят четыре секунды, ты идиот еще и умудрился по советам хосока считать барашков в голове, пока это чудо одевало свое обтягивающее бежевое трико, оно же с улыбкой окликнуло тебя лёгким касанием по плечу. да господь милостивый он ещё и трогал тебя бесплатно! а ты ведь даже не просил, даже не умолял его снисхождения и нежности! а он такой. просто такой. в труппе таких как тэхен любили, они с виду независимые, сильные, но у них побеги корни глубоко в сердце пускают и если вырывать, то только вместе. у таких как он времени попросту нет, они для других себя лепят, подстраиваются под чужую идеологию, воздвигают собственный культ личности. если верят, то бесконечно, и любят они соответственно также — без конечной станции. — чонгук-а, давай дружить, мне до сих пор немного неловко, но я совсем никого не знаю, а ты такой… милый? ещё одна черта ледяного принца — он постоянно извиняется. ему просто не трудно, и как воспитанием было заложено — признавать вину не стыдно. только эта мисс нежность не осознает, что объективно вины его ни в чем то и нет. в тот день тэхен от тебя не отлипал — разговоры не были скучными, коими представлялись все это время до него — тэхен рассказывал о своем переезде, жаловался на проблемы с пробками и о неудобном местоположении театра, много улыбался и касался тебя, ты понял, что твой маленький друг очень тактильный, а ты вроде не отличался тактильностью, но касания тэхена были чем-то безумно желанным, трепетно получаемым и с болью отпускаемым. тренировка делилась на несколько этапов, в первом же все новенькие представились и к каждому из них закрепили одного сонбэнима, а именно старосту-сольника. во втором этапе многие поделились на пары и начали отрабатывать балетные движения или же обыкновенную разминку. и тут вы с тэхеном, ожидаемо были вместе. сегодня был первый день, когда ты набрал маму и попросил не приезжать за тобой, споры не были долгими, все закончилось маминым "поговорим дома" и твоим молчанием. — ну что, чонгук-а, – поедая только купленное мороженное выдал тэхен, протягивая ванильное мороженное. — идем смотреть марвел, мамы сегодня дома нет? идем, сотни раз смотреть ненавистные для меня фильмы, ведь важен далеко не он, а человек с которым ты его смотришь. важно не имя, а носитель этого имени, и важна не дата или праздник, а компания, в которой ты его празднуешь. кажется и у таких «все устраивает» мальчиков, могут появится ещё более устраивающие приятели.