Наденька

      Наденька играла на фортепиано. Тонкие розовые пальчики проворно порхали по клавишам, почти перелетая с одной на другую. Пьеса выходила премиленькая. Ее недавно принес граф, сыграл сначала сам, а с тех пор за нее каждый день садилась Наденька. Где-то в зале раздались шаги. Она улыбнулась. Наденька заиграла чуть быстрее — ей, единственное, не доставало темпа. Едва не сбившись, решила брать потише.       Но только гость появился, Наденькина улыбка исчезла. Не ожидая в это время, она растерялась и даже не поняла, что ей сейчас нужно сделать. Александр посмотрел на нее как-то вскользь, неловко поклонился и прошел в соседнюю комнату, к maman. Наденька выдохнула и снова села. Руки сами потянулись к игре.       Однако свое очарование пьеса потеряла. Наденька ждала, что Александр вот-вот вернется, и временами оглядывалась, чтобы успеть принять позу и уйти. Ах, зачем он ходит и мучает! Несчастная! Наденьке стало невыносимо себя жалко. Она прелестным образом сморщила ротик, взяла последний аккорд и с чувством захлопнула крышку. Quel cauchemar!       Что же он все ходит? Да еще… так. Как будто они с maman чем-то его смертельно обидели. Особенно Наденька. Она была бы уже рада, если бы Александр в один момент раскланялся и навсегда исчез. И ведь только вздохнула спокойно, даже дворне новые дороги придумала, чтобы около его квартиры не проходить, три недели не было, а тут — опять!       Наденьке было немного страшно. Он в последнее время смотрел на нее выразительно, прямо глаза таращил, будто в первый раз видел, а сам как-то бочком ходит, хмурый, объяснения требует, вопросы всякие задает. А сейчас словно и не к ней пришел. Как же он так может! Значит, и сам не… любит! Тоже.       И как будто бы убивается еще, и ее убивает. А разве она виновата? «Граф бы так не делал, не в тех манерах», — подумала Наденька. Он как-то сказал, что Александр чересчур нервный для мужчины. Невзначай так, рассуждая о том, чего не достает сейчас молодежи. Наденьке же по его словам хватало всего. Она после присмотрелась к Александру и пришла к выводу, что граф прав. И как она раньше не замечала?..        — Надежда Александровна! — уныло раздалось рядом, и Наденька снова хотела идти. Странные чувства начинали шевелиться в ней, едва она видела Александра. Не то досада, не то огорчение, не то запальчивость. В один момент она была готова сделать сцену и отвесить ему громкую пощечину, когда-то, как сейчас, она боялась даже остаться с ним наедине… О! Прошла maman. Наденька осталась. Александр начал разговор.       Она старалась слушать рассеянно: мало ли, что он там говорил. Одно было ясно: всякий его жест нес в себе такое отчаяние и страдание, что Наденьке становилось тошно. Страданий она не любила. Как им было хорошо, даже приятно, когда Александр занимал ее чем-то интересным, изысканным: читал свою прозу, рассказывал стихи, приносил книги. Конечно, не такие, какие дарил граф. Их Наденька держала на столике, прямо у кровати. Ее стали утомлять его вздохи, пылкие взгляды, тяготила необходимость объяснения, поэтому, когда до нее донеслось жалобное: «Вы меня не любите более?», она смутилась и постаралась ответить на французском.       Да, он увлек ее. Но разве она виновата, что нашлось другое, более насыщенное увлечение? Кто мешал ему заказывать лошадей, передавать букеты, не сидеть на службе почти шесть часов? Сколько раз своими капризами и колкостями он ставил ее в неловкое положение, а потом она слышала: «Александр Федорович, я бы сказал, человек слабый, нервный…» Зачем же это? И сейчас он продолжал пытать ее. Все вспоминал о любви, о муках, о сердце… Хорошо, не вспомнил про поцелуи! Наденьке стало обидно. Она..? И с ним..?       Но тогда он был нежен, пылок, не скучен! Это все казалось игрой, увлекательной, неизведанной, в которой Наденька сама устанавливала правила и куда бросилась с головой. Она наслаждалась бурлящим вокруг потоком, восхищалась опасностью положения. Когда maman спала — они таились в саду; вяжет очередной шарф — они будто бы катаются на лодке; ушла к соседям, оставив Наденьку под руководством Александра разучивать пассаж, а они… Наденька вспыхнула. Александр что-то спрашивал. Она молчала.       Как он был бледен, почти трясся, словно снова заболел. Больных Наденька тоже не любила. Они обычно худые, измученные, дурно пахнут, стонут, и глаза у них горят по-дикому. Наденька взяла его за руку, пытаясь унять, но тут же бросила.        — …Я наведу на вас тоску… — бормотал Александр, как умалишенный. — … Мне больно!..       Тоска? Наденьке захотелось зевнуть. Когда он в нее превратился? Неужели ее не трогают эти слова, жалобные глаза и печальное «мне больно»? А ей? Ей легко ли находиться на его допросе? Наденьку бросало и в жар, и в холод, было душно, хотелось пить и сбежать куда-то от воспаленного и внезапно твердого взгляда Александра. Ей показалось, что от этого взгляда лоб у нее начал дымиться.        — …у меня голова точно в тумане…       Что ему сказать? Наденька боролась сама с собой. Хорошо, что граф сегодня задерживался. О! Если бы он увидел такое… Интересно, догадывался ли он о чем-то? Что думал? Наверно, смеялся над ней. «Мне больно!» Он бы не позволил себе… унижаться.       — Я спрашиваю, заменил ли меня кто-нибудь в вашем сердце?..       Сердце! «Бессердечная», — сказали бы тетушки, но как оно стучало сейчас у Наденьки! Она, отвлекаясь, стала ударять только по одной клавише. Внутри у нее сейчас тоже все дребезжало. Ах! Да или нет? Нет ли? Ей вспомнился граф. Его степенная сдержанная улыбка, мягкий раскатистый смех, внимательность к каждому ее желанию, о котором на часто упоминала случайно, даже не задумываясь. Этот ровный воротничок, дорогое голландское белье, чище, чем у Александра. Он уже послужил, посмотрел на мир по-другому: умно, строго, взвешенно. Он не станет ждать, в этом Наденька была уверена, а других, дурных намерений у него и быть не может.       От сомнений у нее начала болеть голова. Как она могла оказаться в такой ситуации? Когда успела остыть к той игре, которая уже грезилась претвориться в жизнь? Возможно ли это? И он стоит перед ней, несчастный, больной, неловкий и… и совсем не такой, как граф.        — Да… — прошептала Наденька, как в забытьи. Будто вдохнула и выдохнула, а легкие уже раскрывались для нового пьянящего вдоха. Все в миг отошло, вылилось из Наденькиной памяти одной слезинкой, которая затерялось где-то в складках ее нарядного платья.       Она робко взглянула на Александра. Он ее больше не видел. Ей стало его жалко. И стыдно. Чуть-чуть. Чтобы избавиться от захватившего слезливого удушья, Наденька ринулась к нему, захлебываясь, попросила прощения. Печаль охватила ее, какая находит на человека, если он, например, переезжает из насиженной привычной квартирки в дом. Роскошный, милый тщеславному сытому сердцу, но пока холодный. Она что-то ответила невпопад.        — Боже! как вы ослеплены! — с ужасом воскликнул Александр.       Наденька почувствовала слабость. Может быть! Какое ей теперь до этого дела? Он доволен, удовлетворен, получил от нее то, что хотел, пусть говорит! А она? Осталась неподвижной, даже когда Александр, поцеловав у нее ручку, порывисто, как убегая, вышел вон. «Берегитесь!» — вот каковы были последние слова. Наденька знала, что больше он не вернется. Облегчение смешалось с дрожью и следующим освобожденным вздохом, но силы изменили ей.       Что дрожало в ней? Совесть, на миг пробившаяся и не желавшая уходить в глубины кокетливой резвой души? Стыд, красиво и свежо окрасивший юные, почти детские щечки? Трагедии тут не было. Она отродясь не приставала к раздражительной сумбурной натуре. И сейчас беспрестанные мысли сменялись одни другими, сливаясь в удивительную картину, придающую ее лицу неожиданно обворожительное непонятливое выражение. Чего нужно было беречься? Молчание поселилось в Наденьке, подобно заразе, и ей не удавалось от него избавиться. По оклику maman она вернулась к фортепиано, но сама не поняла, что заиграла и хорошо ли у нее выходило.       Наденька чувствовала: вместе с Александром от нее ушло что-то еще, недоступное, малопонятное и ускользнувшее при этом навсегда. Ей казалось тяжело и преступно жить на свете. Глаза прятались под ресницами, лицо было безжизненным и неподвижным. А сердце отзывалось легким, но гулким биением.       Стремительнее оно стало, когда объявили, что подъехала карета Новинского.