Заколдованный

Том приветливо улыбается сокурсникам, пожимает руки и старается не сорваться; обязанности старосты оказываются утомляющими в попытках поймать детей по всему поезду, а после — пути к Хогвартсу; остаётся молиться, что в замке они не рискнут кидаться проверять каждый подозрительный закоулок. Покружив вокруг, он садится за стол, ближе к середине, — Том почти на вершине иерархии, через год, когда выпустится Блетчли, он займёт место во главе; при этих мыслях в его груди растекается ленивое удовлетворение, — и Долохов приземляется рядом, выдыхая: — Как спина? — В порядке, — и пытается не поморщится; всё ещё болит. Это на него свалился чемодан в купе первокурсников, и только Мерлиновым чудом он не выкинул сумку вместе с тем грязнокровкой в окно. Долохов, удивительно точно чувствуя мрачный, — преуменьшение, если только «мрачный» не означает желание убивать, — настрой, вовлекает в пустой разговор сидящих рядом Малфоя, Лестрейнджа и Эйвери. Блэки, Вальбурга, Альфард и теперь уже Орион, шипяще спорят о том, сколько поступит к ним людей; Том хотел бы поставить ставку, но ставить нечего, поэтому он просто ждёт конца. Распределение проходит неожиданно быстро; многие семьи бежали из Англии, после вступления той в войну, а беженцев в этот раз, на удивление, немного. Он уже ждёт пир, когда Диппет, сухо прокашливаясь, берёт слово. Для Тома речь сливается в монотонный гул, невнятный и неважный, — кажется, что-то воодушевляющее, вроде «нужно поддерживать друг друга в эти трудные времена, война закончится, Хогвартс одно из самых безопасных мест» и всё в таком духе, — как вдруг он слышит: — …Так же в этом году у нас в составе новые лица: поприветствуйте, мисс Элайза Бушар, новый профессор маггловедения, — раздаются вежливые хлопки, а стол Гриффиндора свистит; Тому плевать, ведь вместо маггловедения он выбрал арифмантику, — и мистер Гарри Эванс, ассистент профессора Вилкост. Надеюсь… Ослышался, думает Том. Но он видит, как недоумённо переглядывается зал. Нет, ничего необычного в новом преподавателе не было — прошлый профессор давно хотел подать в отставку, а в том году говорил, что уже нашёл замену — ту самую Элайзу Бушар, беженку из Франции, которая не успела окончить обучение и теперь перебивалась низкой ставкой преподавателя маггловедения, имея несколько статей и научных работ по рунам. Про Элайзу Бушар они — по крайней мере, Том, — знали всё, но ассистент? Когда он успел подать заявление, откуда взялся и, главное, как Вилкост его приняла? Том кидает осторожный взгляд на Абраксаса: растерянное выражение его лица говорит Тому обо всём, что он хочет знать. Колючим ежом в желудке ворочается ярость, но Том гасит её: мало ли что может случиться с этим Эвансом к его выпуску?.. Хмыкнув, Том украдкой оглядывает его: волосы — мочалка, уродливые круглые очки, небрежная одежда и блаженное выражение лица; тот активно жестикулирует вилкой, ещё немного, и вонзит её в здоровый глаз Кеттлберну. Тому хочется биться головой о стол. Это, вот это вот будет у них что, преподавать? Том сохраняет нейтральное выражение лица. С трудом моргает, сдерживая ругательства, и снова смотрит. Этот Гарри Эванс позорит всех волшебников одним только внешним видом, даже если не брать во внимание странное поведение. Дёргая носом, — единственное, что он может позволить себе, — Том уже отворачивается, но ловит ответный взгляд. Это Взрыв — иначе не назовёшь. Вселенная будто схлопывается, и не остаëтся никого, кроме Эванса. Это влечение: вся сущность Тома тянется к Эвансу, считая того центром всего; будто Том — одна из планет, которая должна крутиться вокруг Солнца; будто Том — морфийный наркоман, видящий ампулу. Его голова идëт кругом, и ему приходится схватиться за стол, чтобы не рухнуть. На языке яркий медовый привкус, и ему слишком сладко, настолько, что становится горько, и это такой мерзкий контраст, что Тома тошнит. Чувства сдавливают со всех сторон, это похоже на аппарацию, — он пробовал аппарировать этим летом в поместье Малфоев, но его чуть не расщепило, — и Том готов уже выблевать свой желудок, как всё прекращается. Эванс салютует ему золотым кубком, лихо подмигивает и отворачивается раньше, чем Том успевает подумать хоть что-нибудь. — Какого хера?.. — Повтори, пожалуйста, не расслышал, — вклинивается шелестящий голос Абраксаса. Том откашливается, смаргивая наваждение, — Показалось? Может, легилименция? Одержимость? Проклятие? Что это вообще такое? — и кидает небрежное: — Подозрительный этот Эванс. Надо бы узнать, кто он. Ужин проходит будто во сне: Том просыпается только в выстывших подземельях, когда один из перваков спотыкается и налетает на вторую старосту, Араминту Мелифлуа, а та хватается за самого Тома, и уже втроём они летят с крутой лестницы под чужой визг. Том не успевает даже подумать, как всё заканчивается так же стремительно, как начинается; луч освещает коридор, полный испуганных малышей, и ком спутавшихся тел, застывший в воздухе. — Иисусе! Аккуратнее быть нужно, молодые люди, так и шеи сломать недолго, — в голосе этого Эванса одышка и опасение, но Том готов поклясться, что если у смерти и есть лицо, то это лицо Гарри Эванса, пустое и безмятежное; вежливо ли бросаться на помощь с таким безразличием, думается Тому, но он молчит, потому что всё ещё висит в нескольких футах над полом. Кровь приливает к лицу и, слава всему сущему, он носит брюки под мантией, потому что та сейчас закрывает половину лица. Ужасно унизительно, вот как это выглядит, и Эванс не торопится что-то менять. — Мистер Реддл, мисс Мелифлуа, вы не знаете об исчезающих ступенях? Почему вы не только не в состоянии предупредить опасную ситуацию, но и сами подвергаете свои и чужие жизни риску? Это ужасно, ужасно безответственно… Я, на правах почти преподавателя, вынужден снять по три балла с каждого и сопроводить вас до самого входа в гостиную, — Эванс аккуратно опускает их и, насвистывая странную мелодию, идëт вниз. Том в ярости. Том заинтересован. Том разрабатывает План.

Слежка ложится в основу Плана, и Том, скрипя зубами, наблюдает за Эвансом. Уже в первый день приходится вновь подумать о соотношении пользы и вреда его психике от наблюдения: Том чувствует священный ужас, когда видит, как хохочет Эванс на ужине — брызги чая долетают до первокурсников, сидящих ближе всего к профессорскому столу. Разрываясь от иррационального желания поблагодарить Мерлина за своë место и порыва метнуть кубком прямо в вихрастую башку, Том молча взмахивает палочкой. Он не замечает благоговения в глазах первогодок, занятый Эвансом, который тщетно пытается откашляться и вытереть жидкость, ручьëм текущую из носа. Том начинает понимать, что будет непросто. И Эванс, к томову разочарованию на второй неделе наблюдения, оказывается совершенно обыкновенным. Не считая поведения кретина, конечно. На ЗоТИ хвостиком ходит за Вилкост и конспектирует результаты их практических занятий: скрипнув пером в своëм бланке, тот чешет нос, оставляя чернильную кляксу. И, видят Боги, Тому трудно удержаться от гримасы, на что он получает невинный вопрос: «Вам нехорошо, мистер Реддл?». Тому хочется посоветовать ему вздëрнуться на собственном галстуке, но он лишь выдавливает оскал. Позже поспрашивав, Том узнаëт, что у выпускного курса Эванс укрепляет щиты на дуэлях, но больше ничего. В большом зале тот появляется редко, чаще всего его можно застать за ужином: завтраки Эванс пропускает, а на обед приходит через раз. И, он никогда и никому не признается в этом даже под страхом смерти, Том всë же благодорит Мерлина за передышку. А вот с коридорами школы интереснее: ни Том, ни рыцари ни разу не видели его за пределами кабинета и зала. Скрывается, боится, уходит из школы — предположения крутятся в голове Тома, наслаиваясь друг на друга и доводя того до боли; ему даже приходится одолжить болеутоляющее зелье в медкрыле. Но больше — ничего. Совершенно. Это удар поддых: Том знает, что что-то с Эвансом не так, но не может его подловить. Том не хочет думать о том, что его заинтриговал кто-то обычный, кто-то серый. Поэтому Том начинает тонкую, кропотливую работу. Эванс — ядовитая зелень и белëсые шрамы, вот какой вывод делает Том, поглядывая на него на парах. Эванс — весенняя гроза, буйство чувств и русская рулетка реакций. Он прост как кнат и сложен как ритуалистика одновременно. Его поведение ребëнка перемешивается с усталостью древнего старика, и это настораживает Тома: поначалу он даже думает, что это сумасшествие. Однако Эванс в своëм уме: он никогда не выходит за рамки, соблюдает какие-то нормы приличия и следует своему кодексу чести. В Эвансе слишком много смешено для обычного выходца из Америки. Эта многогранность затягивает петельку на шее Тома. — Том, а собрание… — аккуратно вызнаëт Лестрейндж, перебирая в руках фенечки с рунами. — Я занят, — отмахивается Том, препарируя взглядом чëрную макушку: Эванс перешучивается с Дамблдором. Эти двое удивительно быстро нашли общий язык, чему Том совершенно не удивляется. В груди лишь ворочается что-то, что подозрительно похоже на обиду, но Том душит это на корню. — Том, ведомости, — Мелифлуа подсовывает пергаменты в библиотеке, но Том откладывает их на потом, бешено переписывая в ежедневник всë, что он знает об Эвансе: выходит ничтожно мало. Раздражëнно шипя, он вылетает оттуда: в гостиной в тот вечер никого, кроме Тома и развороченных кресел. — Том, — зовёт робко Малфой следующим вечером, и Том уже готов отослать его, сжираемый мыслями о зелëном, — Я нашëл всë, что мог. И Том замирает. В тоненькой папке всего ничего, но это больше, чем Том мог себе представить. Он перечитывает данные раз за разом, пока это не отпечатывается на обратной стороне век, и надëжно прячет бумаги. Проговаривание про себя того, что он знает об Эвансе, превращается в ритуал: утром, перед парами, после пар, во время ужина и вечером перед сном. Данные помогают чувствовать Тому землю под ногами: его маленькое доказательство того, что Эванс — не плод его фантазий, не галлюцинация, не мираж. Да и Том сомневается, что смог бы выдумать такую личность. Харизматичный, но застенчивый, тихий, но яркий, опасный, но не причиняющий никакого вреда. Впрочем, Том не сомневается, что загони кто Эванса в угол, тот размажет недоброжелателя тонким слоем. Эванс — запрет номер один в списке Тома. И к Эвансу Тома влечëт со страшной силой. К концу октября до Тома доходит, что он, возможно, слегка одержим Эвансом. Когда зеркало говорит ему, что он похож на мертвяка, Том верит: мантия висит на нëм, как на вешалке, а под глазами круги, как у упыря. Он выглядит так, как когда на третьем курсе изучал материал за седьмой. Когда его приближëнные шепчутся, что Том сошëл с ума, он приходит в ярость, но всë же соглашается в некоторой степени: все его планы отходят назад, а собрания с Вальпургиевыми рыцарями проходят по одному сценарию: кто что знает об Эвансе. Том понимает, что вместо кружка по изучению тëмной магии они превратились в фан-клуб Гарри Эванса, злится, но поделать с этим ничего не может. Фокус его внимания перетянут на Эванса: его запретный плод и лекарство от скуки. Том вспоминает неосторожные брошенные слова Вальбурги в гостиной о том, что он просто-напросто влюблëн в Эванса и чуть не фыркает: даже если бы он и не был зачат под амортенцией, то никогда, никогда бы в жизни не посмотрел на Эванса: ни на чернильные пряди волос, ни на сияющие безуминкой глаза, ни на…

Амортенция.

— Вот же сука.. — неверяще шепчет Том, сжимая кулаки; акцент кокни слышен так же ясно, как слышна надменность в голосе Малфоя. Догадка вертится в его голове: пусть даже не любовным зельем, но Эванс совершенно точно околдовал его. Всë в томовой голове проясняется, и ледяная ярость начинает душить его. Эванс, сам того не зная, доживает последние дни, думает Том. На Хэллоуин он решает действовать в лучших традициях Гриффиндора. С трудом отсидев ЗоТИ, Том остаëтся после занятия: Вилкост, отрывисто кивнув, уходит в Большой зал. Том успевает заметить летучих мышей и Пивза с тыквой вместо головы, прежде чем дверь за ней закрывается. Класс в полумраке, — Вилкост всегда занавешивает шторы, предпочитая свету тень, — а в воздухе пахнет палью: один из грифов кинул в соседа Инсендио. Эванс лениво собирает пособия со столов, бесшумно двигаясь от одной парты к другой. Тома он решительно игнорирует. Том не может не заметить, что его походка напоминает движения хищника. Эванс крадëтся, и это поднимает в Томе волну чего-то горячего. Возможно, даже гнева. Тишина не кажется совсем уж неловкой, но напряжение витает в воздухе. Том впервые оказывается к объекту исследований так близко, тем более, наедине. Он открывает рот пару раз, но не знает, о чëм можно заговорить. Вся заготовленная речь вдруг забывается, а импровизировать Том отчего-то не может. Том знает, что Эванс ждëт, пока он заговорит, но всë же отказывается выдавливать хоть звук. Только сейчас он начинает понимать, в чëм хочет обвинить преподавателя. — Вам помочь чем-нибудь, мистер Реддл? — раздаëтся тихий голос позади него: Эванс не крался, а подкрадывался. У Тома от предвкушения встают волосы на затылке, но он отказывается поворачиваться. — Да, — слова вылетают из его рта быстрее, чем он успевает подумать, — Я подумал, что к вам можно обратиться, не тревожа профессора Вилкост. — Вот как, — задумчиво тянет Эванс, обходя Тома по кругу, — И что же за помощь такая? — Как понять, что тебя околдовали? — и Том ловит чужой взгляд. (Он тонет, захлëбывается, и это не пугает его) Эванс смотрит снисходительно; Том думает, что гриммы так же наблюдают за резвящимися щенками. Что-то есть в этом пристальном взоре, что-то вроде затаëнной угрозы, прикрытой участливостью. (Том старается не думать о том, что ассоциирует предвестника смерти с ассистентом профессора Вилкост) — Вы же сами знаете ответ на этот вопрос, — хмыкает Эванс, склоняя голову, — Другое дело то, что заставило вас думать об этом. Кто же это? — и хитро улыбается, с жеманной застенчивостью на лице и наледью в глазах. (Одержимость, смертный грех, погибель) Его глаза — болота, топкие, вязкие, очаровывающие, а искры — ядовитый пар, поднимающийся над топями. Ужасно, смертельно, притягательно. Тому хочется подойти ближе, и он не сопротивляется порывам. Эванс пахнет сырой землëй и удушливо-сладкими лилиями; Эванс пахнет кладбищем и смертью, но это не пугает Тома, лишь заставляет вдохнуть поглубже. Эванс лишь кривит губы, заставляя жар приливать к голове Тома. — И всë же, сэр, вы не ответили. — Действительно, но я предпочитаю давать подсказки, а не готовый ответ. — Я обратился к вам, и даже подсказка лучше, чем ничего, — смутное раздражение гудит у него за зубами, но Тома накрывают другие, более сильные чувства. Это похоже на цунами: стремительный отлив, а потом лавина, поднимающаяся высоко над головой, сносящая всё на своём пути, погребающая Тома под собой. — Коли так, то прочитайте книгу, мистер Реддл, а потом, если захотите, можете прийти, — Эванс ухмыляется, а потом леветирует книгу. Том ждëт чего угодно, но не роман. — «Унесëнные ветром»? Серьёзно? — Это всë, что я могу дать сейчас, — улыбается грустно Эванс, а у Тома сердце делает кульбит: это всё и ничего одновременно; Том чувствует, что погибает, чтобы возродиться вновь. Том уходит, и остаток дня проводит в замешательстве. На ужине Эванс дурашливо скалится ему, и Том знает, что прочитает книгу в ближайшее время.