Погибель

      Когда Сергей приходит в себя, рядом никого не оказывается. От жёсткой постели с выбившимися пружинами болит всё тело, сквозь щели в дощатых стенах тянет сквозняком, только плед абсолютно чистый, новый, даже этикетка на месте. На Сергее — футболка на размер больше, и такие же большие штаны, которые сползают по бёдрам даже в положении лёжа.       Встать не получается, что-то тянет за руку, тормозит. Звенит железо о железо, запястье обжигает болью — браслет наручников впивается в кожу. Второй пристёгнут к металлическому изголовью кровати. Страшно болит голова, сознание плывёт, и уходит немало времени на то, чтобы мысли перестали беспорядочно скакать с одного на другое и сложились во что-то цельное. Пальцы зарываются в слипшиеся волосы, ерошат их. Пот? Кровь? Судя по болезненным ощущениям — кровь. Память ворочается тяжело, с неохотой, будто воспоминания приходится волочь по топкой трясине небытия. Сергей помнит, как дрался с Игорем, и от вспыхивающих перед глазами сцен всё внутри сжимается. Грубость, ярость, жестокость — всё это чуждо для него, не таким он хотел быть человеком. Цель не оправдывает средства, что бы ни говорил… Олег. Олег, который давным-давно мёртв.       Хочется думать, что Олег сейчас войдёт в рассохшуюся дверь и снимет наручники, но этого не будет. Олега выдумал сам Сергей. Сергей убил всех тех людей — не пощадил даже ребёнка. Сергей чуть не убил Игоря Грома.       Он лежит, завернувшись в плед, и наблюдает за движением солнца, свет которого просачивается из-под двери. Орать ему даже не приходит в голову. Не в его положении звать на помощь. Он всё ещё не в тюрьме, но нет никаких гарантий, что по всей России не разосланы ориентировки. Проходят часы — два или три, — а Сергей всё ещё не может вспомнить, что сделал с Игорем. Жив ли? Цел — настолько, насколько это вообще возможно после их драки? Сергей помнит, как швырнул ему в лицо горстью битого стекла, и внутренне содрогается: Игорь мог остаться без глаз.       А потом Игорь появляется сам — живой, относительно здоровый, хоть и весь в ссадинах и синяках. В руке у него — пакет, другой рукой он плотно притворяет за собой дверь. Сергея он удостаивает лишь беглого взгляда и скрывается в недрах помещения, шурша полиэтиленом. Запоздало всплывает вопрос: «Куда Игорь дел костюм?», но, пожалуй, Сергей не хочет знать ответ. Вряд ли сдал полиции как вещдок, раз сам Сергей всё ещё не за решёткой, значит, оставил себе. Спрятал, быть может.       Наконец, Игорь возвращается, волоча за собой стул. От звука скребущих по полу ножек Сергея передёргивает. Всё это неправильно, странно и… страшно. Он — Чумной Доктор, не ему бояться Игоря, и всё равно он весь сжимается, когда тот ставит стул рядом с кроватью и усаживается.       Этот Игорь кажется Сергею совершенно незнакомым человеком с задумчивым выражением лица и тяжёлым взглядом. Он помнит другого Игоря, и тот Игорь ему нравился — по-настоящему. Ничего больше, они были не так уж близко знакомы — события развивались слишком стремительно, — но он располагал к себе. На него было приятно смотреть, с ним было приятно разговаривать. И даже целовать — их единственный короткий, но вдумчивый поцелуй Сергей помнит куда чётче, чем события вчерашнего дня. И Игорь, в конце концов, спас ему жизнь, пусть и не знал тогда, кого защищает. Сейчас, наверное, жалеет о своём благородном поступке.       — Как ты? — совершенно неуместно спрашивает он.       — Сними наручники, — просит Сергей. Голос слушается плохо — только теперь он понимает, что страшно хочет пить.       — Не могу.       Открутив крышку, Игорь протягивает бутылку, и Сергей, припав к горлышку, жадно глотает воду. Напившись, он отставляет бутылку на прикроватную тумбу, в которой, оказывается, лежит книга — Сергей замечает её только сейчас. Новая, как и плед. Какая-то российская проза.       — Почему я не в тюрьме? — спрашивает он, бездумно рассматривая книгу.       — А ты хочешь в тюрьму?       Сергей отвечает не сразу. Он всё ещё не понимает, что происходит. Не понимает, что должен говорить. Обложка книги матовая, приятная на ощупь, но держать её неудобно — цепь наручников слишком короткая.       — Нет.       Игорь тоже медлит с ответом — смотрит на него, будто вжимая в постель взглядом, говорит после долгой паузы:       — Тебе нужна помощь.       — Не от тебя.       — Разве? — Игорь изгибает брови.       — Ты не врач, — осторожно поясняет Сергей. Ему всё меньше нравится то, что происходит. Может, ему действительно нужна помощь, но — не в каком-то наглухо заколоченном сарае от майора полиции. Однако тюрьма кажется ему худшим вариантом, чем этот сарай, чем Игорь, который пересаживается — плавно, будто перетекая, — к нему на постель. Игорь тянется к лицу Сергея, и он не сопротивляется — всё ещё не понимает, чего ждать от человека, с которым всё так запутано и сложно. Хочется ему доверять, потому что Игорь человек, а не зверь — в отличие от него самого. Это Сергея нужно бояться, а не Игоря. Но когда Игорь его целует, сердце всё равно заходится в рваном стуке, пронизанном не столько удовольствием, сколько страхом. Сергей — убийца, никого, кроме разве что судебного психиатра, не будет интересовать, что убивал он не по собственной воле. С чего бы Игорю с ним церемониться? Только с того, что Игорь по натуре честный и достойный человек? Как бы сам Сергей повёл себя, окажись в его власти убийца, которого можно легко задушить или свернуть ему шею и тем самым обезопасить себя и мир от продажного судебного процесса?       Даже гадать не нужно. Он бы сжёг преступника заживо.       Игорь будто чувствует его напряжение — притягивает к себе со свойственной ему резкостью, обнимает. Сергей не понимает, что должен чувствовать. Он путается в эмоциях, которых слишком много. Знает только, что если Игорь боится Птицы, то зря уповает на наручники — они её не остановят.       — Есть врач, который может помочь, — говорит Игорь. Его дыхание шевелит волосы на макушке. — И он поможет.       Не поможет. И что тогда? Игорь посадит его на поводок, не отпуская дальше порога этого сарая? Сдаст в тюрьму, устав бесцельно возиться с маньяком, которого так долго ловил? Сергею не хочется здесь находиться. Его страшит тюрьма, страшит до безумия, но Игорь пугает его не меньше. Насколько нужно быть сумасшедшим, чтобы приковать к кровати серийного убийцу, из причин имея на это лишь один поцелуй? Сергею жалко себя, и он почти готов умолять Птицу помочь. Не чтобы навредить Игорю — чтобы защитить себя. И его, если потребуется. Но кого и от кого придётся защищать?       — Это плохо кончится, — говорит он, чувствуя, как немеет пристёгнутая к кровати рука. Игорь его так и не отпустил — лишь прижал к себе крепче в ответ на слабую попытку высвободиться.       — Да не, — отвечает Игорь. — Всё будет хорошо.       Но Сергей знает: не будет.