О цитрусовых

*** От Джисона всегда слышался запах мандаринов. И не только мандаринов. Всех цитрусовых. Однажды бабушка сказала ему, что витамин С помогает при болезнях, поддерживает иммунитет. С тех пор он влюбился. Дольки мандарина лежали в его карманах, притеснённые фантиками от конфет и мелочью на проезд. Иногда казалось, будто апельсиновая кожура остаётся на земле в тени его шагов. Грейпфрутовый сок вываливался из его рта, когда его в очередной раз тошнило. А у матери жуткая аллергия на цитрусовые. Она чихает и рдеет каждый раз, когда Хан проходит мимо неё. Посторонним кажется, будто у неё аллергия на сына. Они почти не общаются. Цитрусовая катастрофа ненавидела лето: жара, насекомые и толпы людей — квинтэссенция отвратительности. Но даже этот парад причин не заставил бы Джисона оставаться с матерью под одной крышей. Он ушел сам или мать его выпнула — он еще не понял. Или не хотел понимать. Хан устроился под деревом. Иссиня-черные волосы злорадно липли ко лбу. Он вытащил потрёпанный жизнью с каплями апельсинового сока блокнот. На дне помятого рюкзака вместе с мандариновой кожурой нашёлся покусанный карандаш. Еще один такой же находился за его ухом, но тот об этом не вспомнит. Грифель тёрся о страницы, оставляя за собой то ли след от драконьего дыхания, то ли простые слова. Хан собрал свои мысли в голове и хорошенько потряс: из них сложилось, какое-никакое, четверостишие. Обычно он мог написать и побольше. Джисон всегда приходил в это место, но не всегда писал. Хан понял для себя, что творчество — штука с характером, и открывает свои бездонные глаза только в моменты полной печали, когда хочется то ли душу выплюнуть, то ли лёгкие. Сегодня было пусто. В голове. В желудке. В блокноте. Хан выдохнул, отодвигая блокнот. Он хотел было подняться, но в нос врезалось что-то лёгкое, да островатое. Он рефлекторно поддался назад. Затылок ушибся о дерево. Собственная рука медленно массировала голову: приложился он аккуратно и больно. Хан поднял голову, но расфокусировавшееся зрение немного подвело его. Листья приветственно пропускали лучи солнца, что падали на рыжую макушку. Джисону на миг показалось, что он конечно умом тронулся, когда в его голове пролетела мысль о приближающемся мандарине. Пора бы завязывать с цитрусовой диетой. Хан опустил взгляд и быстро начал моргать. На его коленях лежал бумажный самолётик. — Кажется, мой голубь-почтальон запутался. Прошу, простите его неопытность, — мандариновая макушка заговорила, подбрасывая листья в воздух носиком конверсов. — Тогда мне следует вернуть его отправителю. Джисон аккуратно приподнялся, отряхиваясь и осторожно беря между двух пальцев самолётик. Он взглянул на собеседника, наконец, приведя свои глаза в порядок. Пара карамельно-карих глаз неотрывно смотрела в ответ. Губы озарила незлорадная ухмылка. — Кажется, он всё-таки по адресу. *** Джисон хорошо запомнил этот мост. Здесь отличный вид на заходящее солнце, приятный свежий воздух и малое количество людей, потому что большинство предпочитало прыгать с него. То ли от безмерного счастья, то ли от пожирающего горя. Джисону так хотелось понять, что же всё-таки чувствуют люди, на пару секунд научившиеся летать, что весной чуть не нырнул. Он понимал, что если бы нырнул, то не вынырнул бы обратно. Ему не нравилась мысль о том, что это он плавать не умеет, поэтому говорил сам себе, что его русалки утащат. Он уже мысленно пускал пузыри носом, но его кто-то схватил сзади и оттащил от края. Голова не соображала, в глазах всё плыло, поэтому Хан не помнил ничего из того, что произошло. Из носа не пошли пузыри, зато полилась кровь. Но даже она не могла перебить яблочный аромат, заполнивший все лёгкие вместо освежающей воды. Он тогда почти отключился, но повернул голову в сторону восхода. Вместо этого он увидел два солнца: одно розовато поднималось из-за горизонта, а другое сверкнуло своими рыжими прядями. А потом все погасло. *** Джисон сверлил взглядом трещину в асфальте, наблюдая за местом рядом с краем моста. Слева мягкий голос вещал о котах, о причудливости облаков, о нестабильной экономике. Хан иногда хмыкал, ещё реже — поворачивался, чтобы зацепить взгляд за оранжевые волосы. Сил особо не было. Звёзды выстроились так. А ещё он не ел несколько дней. Не хотелось тратить энергию на поддержание разговора. Тем более собеседник и сам неплохо справлялся. Пусть это и выглядело, как монолог. На момент собеседник замолчал, разворачиваясь. Внезапная тишина резанула по ушам. Джисон, испугавшись, что мандариновая макушка лопнула, как пузырь на морозе, повернулся с хрустом в шее. Собеседник вернулся в прежнее положение уже с двумя железными банками. Одна — рыже-розовая с апельсином в центре, другая — сине-зелёная с двумя яблоками. — Какую будешь? — спросил он. Хан ткнул пальцем в оранжевую. — Апельсины-мандарины любишь? А я яблоки люблю, — банка издала шипящий звук, — Феликс вот виноград любит. А Хёнджин вечно с гранатом таскался. Даже волосы выкрасил в гранатовый, — он повернулся в сторону Хана, выхватил у него из рук банку, открыл и вручил обратно, после сделал большой глоток из своей, поморщившись от пузырьков. — Когда Хёнджин… исчез, Феликс не разлюбил виноград. Только стал употреблять его в другом виде, — под конец этой фразы он поморщился, словно глотнул чего-то горького. Видимо мандариновый понял, что спрашивать о чём-то Джисона не имеет смысла, судя по тому миллиону неотвеченых вопросов. Да он и сам уже устал говорить об облаках. На их фоне он сам казался не менее причудливым. Хотя, чем больше думаешь, тем чудесатее и чудесатее казалось всё вокруг. Ему дела не было вообще никакого до этого неба синего, когда реальный кусочек неба сидел справа от него, хмыкая на его истории с котами. Со стороны Джисона пронёсся ветер. Ночь опускалась на землю, охлаждая землю и алые щёки. Рыжеволосый почуял терпкий запах цитрусов, исходящий от Хана. Ностальгия пробрала до костей, переворачивая органы. — Уже поздно. Пора домой. Рыжий потянул руку Хана на себя, и тот податливо встал. Руку он так и не отпустил. *** — До встречи, Джисон. Мандариновая макушка коснулась своими пальцами волос синей головы. Он весь день мечтал это сделать. Хан кивнул, а в следующий момент его поглотила темнота подъезда. Джисона почти унесло в мир грёз, когда он понял, что вообще-то не называл своего имени. И не узнал чужого. Рука нащупала рюкзак у изголовья кровати, а после потянулась к светильнику. На дне помято-одиноко лежал бумажный самолётик. Джисон развернул его. Тепло непривычно разлилось по рёбрам, венам и артериям. «Ли Минхо» *** Через неделю солнце расплакалось, заперлось в своей облачной комнате и не желало никого видеть. Горе каплями размазывалось по стеклу, превращаясь в ручьи, исчезавшие в земле. Джисон завороженно наблюдал за калейдоскопом разноцветных зонтиков, которые быстро-быстро появлялись и исчезали за окном трамвая. Тёплый свет в транспорте моргнул, как и Джисон, напрочь забывший про это действие. Он благополучно пропустил бы свою остановку, если бы она не была конечной. Хан нехотя покинул пустой трамвай. Тупая тишина ласкала уши и боролась со звучными каплями дождя. Джисон пытался разобрать речь на азбуке Морзе, но он её никогда не знал. Наверное, дождь поёт о чём-то своём. Может, он не хочет быть услышанным. Хотя, Хан иногда и сам себя не понимал, не то, что других. В носу всё еще стоял неприятный запах больницы. Джисон всеми силами старался изгнать его, глубоко вдыхая и выдыхая. Аромат мокрого асфальта очищал голову. В этот раз пусто в ней не было. Отсиживаться под деревом не получится: слишком мокро и зябко. Взгляд упал на крытую беседку рядом. Хан закинул дольку лимона в рот. По страницам блокнота поползли линии. Бесформенные червяки иногда соединялись, переплетались во что-то, что имело смысл. Из-под грифеля пророс подсолнух, а рядом — кисть пшеницы. В голове всё играло яркими красками, а на деле — в цвете простого карандаша. Под цветками уже начали играть два кота — рыжий и серый. Еще один кот уже некоторое время наблюдал за ними из-за плеча Джисона, но не хотел нарушать приятную атмосферу. — Мило получается, — едва слышимой шепот коснулся уха Джисона. Последний бы испугался, если бы не заметил его с самого начала. Такое яркое солнце вообще тяжело игнорировать. Хан готов был поспорить, что ему пошли бы веснушки. И поцелуй в щёку, — у них есть имена? ⁃ Кажется, ты тогда говорил мне о них. Суни и Дори. Минхо тогда и правда, не просто слышали. Его слушали. Запоминали. И сейчас проецировали его слова на страницах блокнота. Внутри будто разлили сладкий чай. Джисон не часто что-то говорил вслух. Он громко думал. Минхо хотелось потрогать подушечками пальцев эти шестерёнки, когда они снова заводились, утаскивая Джисона в его собственный карцер в голове. Рыжеволосый хотел бы записывать на кассету каждую его фразу, чтобы потом без конца проматывать и слушать. Минхо очень жалел, что, в моменты их встреч, у него не было с собой ни камеры, ни телефона: образ Джисона растворялся, когда он пропадал из виду. Карамельные глаза бегали по лицу напротив: волосы синие, взъерошенные, мокрые слегка, лезли на глаза, а под ними бледную кожу разрезали синяки. Взгляд сосредоточенный всё еще прикован к блокноту. Минхо сидит уже напротив. Он, правда, хотел сесть дальше, но его словно гвоздями прибили в нескольких сантиметрах от Хана. Джисон отпустил блокнот и, наконец, подхватил в ответ, прожигающий его взгляд. Он всё еще думал о том, пойдут ли Минхо веснушки. Хан положил руки на его щеки. Ему, правда, не верилось, что этих злосчастных веснушек нет. Большими пальцами он пытался аккуратно стереть с бледной кожи маску: под ней точно должны быть солнечные капли! — Я думал, ты солнцем поцелованный, — поняв, что его мысли — лишь наваждение, он поднял грустный взгляд на карие глаза. Джисон носил линзы. Минхо хотел себя по лбу ударить, раньше он не замечал этой маленькой прелестной детали. Голубые глаза в сочетании с синими волосами рождали что-то космическое. И Минхо сейчас явно был затянут в черную дыру. — Я бы больше хотел быть поцелованным луной. Минхо захотелось стереть остатки космоса под глазами Джисона. Он осторожно заправил мокрую лазуритовую прядь за ухо. А в следующий момент ему показалось, что он врезался в Марс. Или в Венеру. Если не в само Солнце. По его щеке поползла струя горящего бензина, но потухла так же незаметно, как появилась. Но это всего лишь был Джисон. А Минхо казалось, что он сделан изо льда. И что дышит он жидким азотом. Мандариновому надоело гадать и строить теории. И больше не нужно было. Ли теперь по опыту знал, что губы Джисона зефирные, а еще плавятся. А еще, что он на вкус как апельсиновый сок с каплей лимона. *** Мандариновое солнце потерялось в джунглях города. Джисон не искал встреч, но каждый день выходил на конечной в трамвае, каждый день гулял голубыми глазами по полуразваленной беседке, и каждый день она встречала его в одиночестве. Люди, наверное, чувствуют себя плохо, когда оказываются брошенными. Они, возможно, плачут. Джисон был бы не против заплакать, но сегодня, как и долгое время до этого, было пусто. Возможно, магма в сердце не до конца застыла: под ребрами было тепло, когда Джисон открывал блокнот, и карие глаза с растрёпанной макушкой (она была заштрихована серым, но Джисон прекрасно понимал — рыжие) смотрели на него оттуда. Чуть ниже — два играющихся кота, справа — подсолнух с пшеницей. В верхнем левом углу какие-то строчки. Цитрусовые потеряли свою роль. Они больше не помогали. Это Джисон понял, когда уже даже не поморщился от лимона. Наверное, он просто уже отбил свои вкусовые рецепторы излюбленной кислотой. Или антибиотиками. В зеркало он не смотрел. Оттуда на него пялился полупрозрачный призрак. Линзы уже надевал на ощупь. Мать молчала. Но Хану хотелось бы, чтобы она покричала, заполнила и без того надоевшую тишину. Иногда она со слезами на глазах провожала Джисона взглядом. Или просто провожала. Джисон понимал, что слезы от аллергии. От чего же еще? Хотя крепкий запах цедры уже выветрился из пыльной комнаты. *** Джисон всегда появлялся и уходил незаметно. Возможно, он и тот призрак в отражении имели что-то общее. Люди вокруг не замечали его. Хан хотел, было, их коснуться, вдруг, он перестал быть материальным? Но осёкся. Ноги шли вглубь парка. С еловой ветки спрыгнула белка. Хан краем глаза заметил её пушистый хвостик. За его спиной громко гаркнула ворона, и тот обернулся. Снова наваждение? Слегка протоптанная дорога вела к выходу из маленького леса. В конце виднелся бледный желтый свет от фонаря, деревянная лавочка, озеро с утками и лебедями (Хан был уверен, там водятся морские коньки) и рыжая макушка. Хан подумал, что он умер. Все вокруг казалось настолько нереальным, насколько вообще может быть. Его шаги приглушились шумом в ушах. Это иллюзия, должно быть. Пальцы зарылись в рыжие волосы. Нет, всё до ужаса реально. — Хани? Я думал, ты не придёшь. Спящий вулкан взорвался. Хан сгорел. Это солнце окончательно спалило его дотла. Мама говорила, не играй с огнём, но Джисон такой упертый. *** Губы набухли, словно бы их пчелы покусали, но это был Джисон. Хан и сам с ума сходил от медового вкуса на кончике языка — такой на вкус Минхо. Ли же самозабвенно закрыл глаза: незачем было смотреть на далёкий полумесяц, когда его собственная Луна сейчас дышит ему в шею. Кажется, они оба хотели что-то сказать, но сейчас все слова и мысли потерялись, заблудились. Да и говорить сейчас хотелось совсем на другом языке, понятным лишь им обоим. На апельсиново-медовом. Хан впервые за долгое время почувствовал тепло. Не простое физическое тепло, которое наступает, когда зимой спиной жмёшься к батарее, а другое — будто по рёбрам изнутри огнивом водят. А он ненасытный. Ему хочется больше. Пальцы переплелись с пальцами — и между ними будто ток прошел. Оба наэлектризованные. Оба как магниты. Хан поднял глаза в небо. Он увидел созвездия Стрельца и Большой Медведицы. — Скоро я стану яркой звездой. Буду светить по ночам, — Джисон мечтательно закрыл глаза. — Ты и днём светишься. — Это потому что ты наэлектризованный. И меня заодно заряжаешь. — Поцелуями? — Поцелуями. Кажется, в небе упала звезда, но дела до неё, откровенно говоря, не было никакого, ведь прямо тут, на губах, зарождалась сверхновая. *** Выпал снег. Минхо хотелось выпасть вместе с ним из окна. Если бы не Феликс, мирно потягивающий виноградный сок со льдом, Ли бы уже валялся в ближайшем сугробе. С переломанным позвоночником. — Сегодня три года, как умер Хёнджин, — нарушил тишину Феликс. Стеклянный стакан слишком громко ударился о столешницу. Минхо ничего не сказал. — Ты сегодня снова поедешь в парк? Феликс всегда говорил радостно об этом месте. Слишком сладкие и яркие воспоминания. Хотя уже пять лет прошло. Пять лет с момента, как он, Минхо и Хенджин провожали в беседке в парке свои школьные годы. А через два года Хван уехал за границу, перестал выходить на связь. Потом двум оставшимся друзьям сообщили, что парень с гранатовыми волосами разбился на машине. Алая кровь смешалась с такими же алыми волосами, а потом его закопали. Феликс еще долго твердил, что этот цвет идёт ему только на щеках, а не на волосах. А Хван не слышал. И его щеки так и не порозовели. — Да, поеду. *** Он соврал. Он приезжал в парк каждый божий день. Гулял от озера до беседки и обратно, молясь, чтобы из-за дерева показалась синяя макушка. Но парк снова опустел. Космос покинул это место. Сегодня, изменив традициям, он решил приехать прямо домой к Джисону. Он один раз видел, в какую именно квартиру он заходит. Открыли не сразу. За дверью послышался шум, неразборчивая речь и глухой хлопок: кажется, что-то упало. Дверь, наконец, отворилась и на Минхо зыркнула пара карих женских глаз. Под глазами такие же остатки космоса, только кожа какая-то желтоватая. Женщина видимо не собиралась что-то говорить, только вопросительно смотрела. — Можно Хан Джисона? Женщина на секунду напряглась, брови свела. Оценивающе прошлась глазами по уже русым прядям Минхо. — Кто спрашивает? — как-то хрипло спросила женщина. Её голос явно был прокурен. — Ли Минхо. Мы… друзья. — У Сони не было друзей, — металлические нотки ворвались в её голос. — В парке. Мы пару раз долго говорили в парке, а потом он перестал приходить, и… я начал волноваться. Женщина заметила дрожь в голосе парня. Глубокий вздох дался ей с трудом. — Так ты… не знаешь? Минхо удивленно поднял на неё взгляд. В глазах женщины появился блеск, а голос почти перешел на шепот. — Сони… Сони умер пару месяцев назад. В конце июля. Это же шутка? Это неправда. Джисон, Ли был уверен, всё еще сидит в этой беседке и рисует драконов. Он просто долго избегал его. Он не… — У него остановилось сердце во сне. В ту ночь он долго не спал — я слышала. Когда я утром вошла в его комнату, то даже не поняла, что он… — женщина всхлипнула, — он мирно лежал на подушке, в одной руке держа этот блокнот, а во второй карандаш. Даже ночник забыл выключить. По её щекам потекли слёзы. — Это же ты, — она подняла свои карие глаза на Минхо, — он тебя рисовал почти на каждой странице. «Мин-хо», — она говорила по слогам, — «Ли Мин-хо» — я помню записку, приклеенную на скотч на одной странице. Видимо, он, правда, дорожил тобой. Минхо правда хотел бы знать, почему он всё еще стоит на ногах, почему держится. Ведь силы уже покинули его. Земля стала какой-то ватной, словно он стоит штыком на раскачивающемся плоту. — Прошу, забери его, — она ткнула в Ли блокнотом, — пусть лучше он будет у тебя. Я не… Я не могу. Прости. Ли ухватился пальцами за блокнот, даже не поняв этого. Дверь перед ним закрылась. *** Минхо снова сидит в беседке. Уже темно. Фонарь слабо освещает небольшое помещение. Кажется, на улице сегодня холодно, ведь людей не было от слова вообще, но Минхо не чувствовал ничего. Вообще ничего, даже холода. Он держал покрасневшими от мороза пальцами блокнот, не решаясь его открыть. Шершавая обложка, железная пружина и пожелтевшие страницы. Минхо осторожно приоткрыл блокнот. Страница за страницей — и воспоминания нахлынули его. На этой странице Джисон показывал Минхо пушистую белку в парке, а на этой — красный клён. Еще на одной странице Хан играл Минхо на гитаре собственную песню. Минхо тогда пообещал поставить хореографию под неё. На последних страницах Минхо стало по-необыкновенному плохо. Он видел на них себя глазами Джисона. Среди маков и сирени мелькала его рыжая макушка — Хан всё-таки раздобыл акварель и закончил скетчи. На одном рисунке рядом с небольшим пушистым подсолнухом и веточкой яркой пшеницы рыжие волосы Минхо были особенно выделены. А еще он заметил веснушки на щеках. Ли поднёс блокнот к лицу и не прогадал: от него пахнет мандаринами. Это была последняя капля. Минхо почувствовал горячие солёные дорожки на своих щеках. Никто не смог бы определить, сколько он там просидел, вытирая слёзы и вдыхая тот самый запах Джисона. Глянул на небо, а луна звездами усыпана. Недалеко от убывающего полумесяца сверкнула холодная голубая искорка, а после исчезла в облаке ночи. Обещали снегопад. Джисон всегда появлялся и уходил незаметно. Что бы он сказал, если бы узнал, что через несколько лет на его могиле расцветёт апельсиновое дерево?