Regression to the Mean

— Её здесь нет, — тихо говорит Лиам, прежде чем Тео закончил стучать в двойные двери номера Лиама и Хейден. Тео ворчит своё согласие — они оба сверхъестественные существа с достаточно острым слухом, чтобы определить, что по ту сторону дверей не бьётся сердце — и он перестраивает свою хватку на бок Лиама, чтобы взять его руку и прижать большой палец к панели клавиатуры для открытия номера. Лиам бросает беглый взгляд через плечо на Миротворца, стоящего в другом конце коридора, но лицо в шлеме остается бесстрастным и неподвижным. Несомненно, он оценивает странную ситуацию, когда трибут из Дистрикта 6 притащила сюда обаятельного молодого человека из Дистрикта 7, всего в крови и синяках, но не находит ничего подозрительного в их динамике, чтобы нарушить кодекс молчания. — Я могу ходить, знаешь ли, — ворчит Данбар, как только за ними закрылась дверь. Тео ослабляет хватку на руке Лиама, обхватившей его плечо. — Отлично. Лиам хотел бы позже сообщить, что он не так сильно ударился, когда, пошатываясь, добрался до ближайшей скамейки с мягкой обивкой, но он ударился. Он искоса взглянул на Тео. Придурок. Рейкен лишь поднимает на него брови и направляется в ванную, чтобы поискать там средства первой помощи. Лиам почти открыл рот, чтобы задать вопрос, зачем Капитолию аптечка для кучки монстров, которых они собираются зарезать на арене, но тут Тео издает торжествующий звук и возвращается к месту, где сидит Данбар, с небольшой металлической коробкой в руках. Лиам делает неуклюжее движение к коробке, умудряется открыть её и нащупывает ткань, чтобы вытереть лицо. Всё ещё поглядывая на Тео, который просто поднимает на него вторую бровь, Лиам начинает оттирать кровь, забрызгавшую его губы, скулы и подбородок, и надеется на лучшее. Предсказуемо, что от нервного напряжения он делает это грубо и тяжело, и в итоге морщится, когда марля натягивается, натирая медленно стягивающуюся кожу. — Почему ты ещё здесь? — вздыхает Лиам. Тео бросает на него взгляд, который точно не является его языком, впивающимся в щеку. — Наблюдать, как ты ещё больше уродуешь своё лицо, гораздо интереснее, чем все остальное, что могли бы делать другие трибуты. Ему также не очень хочется возвращаться в свой номер и прислоняться своей одинокой спиной к двери, чтобы встретить ещё более тихое и пугающее одиночество внутри, когда Трейси подойдет, чтобы заключить его в объятия, но Тео не говорит об этом. Лиам закатывает глаза и суёт в руки Тео марлю. — Тогда ты можешь быть полезен. — Знаешь, что ещё было бы очень полезно? Твоё шикарное исцеление оборотней, которое как раз кстати. — Я знаю, — говорит Лиам. — Я работаю над этим. — Может быть поработаешь немного усерднее, волчонок. Данбар наблюдает, как проступают вены на руках Тео, когда он разворачивает рулон марли. — Не называй меня так. Тео бросает на него взгляд из-под нахмуренных бровей. Его глаза метнулись в сторону, затем вернулись, удерживая взгляд Лиама. — Почему нет? — Я не… — Я не ребенок, но Лиам в последнюю секунду понимает, что произнеся слово вслух, только вызовет дальнейшие насмешки. — Я не… это, — вот на чём он остановился. — Конечно, нет — соглашается Рейкен. Он отрывает большой кусок марли, сжимает его в пальцах и прикладывает к порезу, из которого всё ещё лениво сочится кровь на виске Лиама. Тео промокает рану, сворачивая марлю в жгут, когда она быстро пропитывается темно-бордовым цветом, и поглаживает опухшую кожу с гораздо большей нежностью, чем Лиам мог бы предположить. Он, безусловно, делает это более мягко и тщательно, чем Данбар несколько минут назад, беспорядочно размазывая по собственному лицу кровь, пока в местах столкновения его черепа со стеклом в ванной не образовались рваные раны. Лиам обнаружил, что смотрит на Тео, хотя внимание другого мальчика сосредоточено на другом. Его губы приоткрыты в чем-то похожем на концентрацию …далеко не тот закрытый рот и оскал зубов, который был характерен для всех движений и выражений Тео до этого момента. Лиама внезапно одолевает воспоминание, скорее впечатление из прошлой жизни, чем что-то другое: день, когда Хейден упала с дерева в заповеднике, потому что она забралась слишком высоко в погоне за их с Вэл бездомной кошкой Лютиком. Это было уродливое, пушистое существо. Оно было неровно подстриженным, рычащим и недоверчивым, как и сама Хейден в свои худшие дни. Но девушка любила его до смерти, и хотя Лютик чаще всего оскаливал на неё свои когти и клыки, потому что чувствовал в ней волчью ДНК химеры, она преследовала бы его до края земли. Данбар был с ней в тот день, когда она примчалась в заповедник в поисках своего питомца. Им обоим было по тринадцать, всего год, как началась их странная и порой нестабильная дружба, и Лиам наблюдал, как она впервые пробирается через сломанный проволочный забор на запретную территорию. Он бежал и кричал ей вслед, что не спасет её жалкую задницу, если она попадет в медвежий капкан и втянет их обоих в неприятности. Предсказуемо, Хейден проигнорировала его. Вместо этого она рванула прямо к деревьям. Её ноги летели с нечеловеческой скоростью, о которой даже она не подозревала, а Лиам, несмотря на все свои опасения и выкрикиваемые угрозы в спину, устремился за ней. Когда он, жалкий, человеческий и хрипящий, с ладонями на коленях, догнал её, было уже слишком поздно, чтобы помешать ей пробраться дальше к ясеню, где Лютик свернулся вокруг одной из высоких веток. «Хейди!» Лиам окликнул её через сжатые ладони, и она на мгновение посмотрела вниз на его голос. Её взъерошенный хвост взметнулся от движения, но затем она просто пожала плечами с бесстрастным: «Я почти там! Оставайся на месте!» и перепрыгнула на следующую ветку. Лиам не был достаточно быстр, чтобы предупредить её, или вскочить за ней на дерево, или… или броситься вперед и поймать девушку, когда в следующую долю секунды время исказилось. Нога Ромеро соскользнула с потрескавшейся коры ветки, на которой она балансировала. Её руки всплеснулись один раз, затем туловище наклонилось, и зрение Лиама стало искривляться, когда он услышал свой хриплый крик. Но Дамбар застыл на месте и всё, что мог делать, это смотреть, как она стремительно, словно камень, падает на землю. Увядшие листья почти не мешали её падению. Лиам, как идиот, смотрел на страдальческие стоны девушки, лежащей в пыли, а затем, наконец, нашёл в себе силы заставить свои конечности снова двигаться, чтобы подойти к ней. Она держала запястье одной руки, а на виске зияла глубокая красная рана, образовавшаяся в том месте, где её голова врезалась в землю. — Хейди, Хейди, Хейди, — бормотал Лиам, протягивая руки и опускаясь на колени рядом с ней. — Ауч, — честно пискнула Хейден, когда Лиам дернул её за поврежденное запястье, чтобы она села прямо. — Ой. — Прости, — сказал Лиам. — О Боже, оно сломано. — Всё заживет, — сообщила ему Ромеро, что в тот момент было далеко не самым обнадеживающим фактором, потому что по её лицу также текли струйки крови. Лиам не знал, что делать. Он был человеком и слабаком, и, скорее всего, не смог бы унести её на своей спине оттуда, даже если бы в него ударил поток адреналина. У него не было силы оборотня, чтобы взять девушку за руку и вытянуть всю её боль. Всё, что он мог сделать, это протянуть руку вперёд, с извиняющимися глазами, и смахнуть кровь с её виска, потому что ему было невыносимо думать, что если бы он был быстрее, если бы он не кричал на неё, как идиот, прежде чем она бросилась за Лютиком, то, возможно, этого бы не случилось. Может быть, ему не пришлось бы стоять и смотреть, как она падает лицом вниз на десять или пятнадцать футов, чувствуя, как его сердце колотится в груди, не зная, двинется она снова или нет. — Лиам, — проговорила Хейден, схватившись за запястье Лиама своей неповреждённой рукой, потому что он не перестал держать её за лицо, стирая тёплую кровь, которая медленно высыхала. — Всё заживет. Я обещаю. Лиам хотел извиниться, что его не было рядом и он не смог поймать девушку. Он хотел сказать, что ему жаль, что он человек. Маленький и жалкий. И никогда не будет сильнее её, что как бы он ни старался, он всегда будет медленнее её тени и никогда не оправдает шанса защитить её. Он не сказал ничего из этого. Некоторые из них он пробормотал на ухо своему отцу на смертном одре, и это было ему полезно. Тем не менее, Хейден умела читать его глаза — или, возможно, Лиам умел раскрывать свою душу перед незнакомцами на его физиономии — потому что выражение её лица изменилось на что-то похожее на недоверие и чистое понимание. — Я не мертва, — сказала она, и это она улыбалась, она утешительно поглаживала его по предплечью своей шершавой ладонью. — Я исцелюсь, и всё будет хорошо. О, а вот и Лютик! Конечно же, кот направился к ним с полуупреком-полужалобой, наблюдая за двумя детьми, запутавшимися в ногах друг друга, выковыривающими листья из волос и ожидающими полноценное химерье исцеление Хейден. Всё это время Лиаму было плевать на животное, даже если знал, что Хейден любит эту тварь, потому что не мог оторвать взгляд от её глаз, чтобы уверить себя, что она здесь. Что она жива, жива, жива… Лиам задается вопросом, что увидит Тео, если снова переведет взгляд на него. Остаётся ли Данбар всё ещё раскрытой книгой, каким был дома. Сможет ли Тео, мастерски маскируясь и зная всё обо всех, угадать, почему сердце Лиама сейчас неровно бьётся при воспоминании о Хейден Ромеро и о том первом случае, когда он не смог защитить её. История повторяется, с горечью думает он. У Лиама могут быть когти и клыки, сверкающие глаза и напряженные мышцы, но под всем этим он знает, что достаточно одного меткого удара копьем Нолана Холлоуэя или выстрела в упор из арбалета Кейт Арджент, и он снова окажется там, где был в тот день на лесной поляне, прижимаясь к Хейден, и на этот раз… на этот раз он будет сжимать её тело. — Ты исцеляешься? — Голос Тео прерывает мысли Лиама. Данбар моргает. Радужки глаз Тео снова устремлены исключительно на него. Контакт странный, почти тревожный, и Лиам на мгновение задается вопросом, куда он исчез. — … ты в порядке? — Рейкен снова обращается к нему, и Лиам не упускает из виду, что, похоже, это любимая фраза Тео в последние дни. Горло Лиама сводит спазмом при глотании. — Я в порядке. Тео убирает руку с марлей от виска Данбара. В его взгляде таится что-то вроде запретного вопроса, но он не задаёт его. Вместо этого он возвращается к своему первому вопросу: — Так ты исцеляешься? Потому что, судя по твоему дыханию, ребро все еще трещит. — Хм… — Мысли Лиама как патока. — Сосредоточиться. Мне нужно сосредоточиться на чём-то, чтобы моё тело смогло наверстать упущенное. — Как якорь? — Якорь. Да. — И что твой якорь? — Её нет здесь, — говорит Лиам. На лице Тео проступает внезапное понимание. — Я могу попробовать найти её, — тихо предлагает он, немного помолчав. Лиам покачал головой. — Она всё равно вернётся, позже. — Точно, — скептически произносит Тео. — Я так понимаю, ты будешь торчать здесь какое-то время со своим разбитым плечом и переломами, просто так, для прикола. Лиам бросает на него взгляд, ясно давая понять, что ему не нравится повторение фразы, которую он сам использовал ранее в лифте. — Рейкен, — говорит он, немного хрипловато, но все же насмешливо, — я слышу беспокойство? — Нет, — говорит Тео. Лиам с помощью своих органов чувств пытается услышать сердце парня, и оно не пропускает ни одного удара. Оно стучит, стучит, стучит, стучит, сильно, быстро, но ровно, и Лиам чувствует, что его увлекает этот нечеловечески ровный ритм. Он теряется в пульсе — позволяет ему греметь в своих ушах — пока что-то почти незаметно сдвигается, и тогда он чувствует, как вздох содрогается по его телу, и неровные края его кожи сшиваются обратно. Он вздрагивает, переносит свой вес в сторону, когда два конца его ребра снова срастаются друг с другом. Наполовину не веря, Данбар задирает край рубашки, чтобы проверить. Конечно, фиолетовые и жёлто-зеленые синяки, которые раньше покрывали его торс, снова превратились в гладкую, бледную кожу. Тео отклонился назад, в его глазах появился сардонический блеск. — Похоже, тебе не нужен якорь. Просто нужен был кто-то, кто бы подтолкнул тебя к исцелению. — Ты думаешь это смешно, не так ли? — спросил Лиам. Руки Тео заняты тем, что запихивают материалы для оказания первой помощи обратно в коробку и захлопывают контейнер. — Я не несу ответственности за то, какое мнение обо мне у тебя сложилось, — говорит Тео с ухмылкой, а затем кладет металлическую коробку в раскрытую ладонь Лиама на сиденье и встаёт. — Я возвращаюсь, — сообщает Рейкен без лишних эмоций. — Думаю, мы скоро увидимся на арене. — Думаю, да, — говорит Данбар, кивая в знак признательности. Он не встаёт, чтобы проводить Тео до двери. Это кажется… бессмысленным, возможно, или лицемерным. Каждый из них может позаботиться о себе сам. Конечно, им придется, мрачно говорит себе Лиам, вспоминая слова тренера о том, что доверие ничего не значит, как только прогремит пушка и начнутся Игры. А потом он вспоминает, как Финсток заставил их пообещать никому не говорить, что Лиам и Хейден — якоря друг для друга, и он стонет, опуская голову на руки от собственной глупости.

***

Лиам лежит на спине, растянувшись на кровати Хейден, когда спустя некоторое время девушка со скрипом открывает дверь номера и направляется в его сторону. Похоже, она уже давно сняла каблуки и босиком шла по полу. Проходит вечность и секунда, прежде чем Ромеро пересекает ковровое покрытие пола и опускается на край кровати, не занятый ни конечностями Лиама, ни его окровавленной, смятой одеждой. Данбар не слышит, не реагирует. Он не совсем уверен, присутствует ли он на самом деле, или это сон, потому что он не может найти в себе силы поднять голову и посмотреть вниз, на её тело, где в лунном свете из окна должен парить её силуэт. Она что-то говорит, но до него доносится невнятная речь, словно сквозь воду. Он хочет что-то сказать в ответ. Может быть, его голосовые связки работают, издавая что-то похожее на вой в горле, а может быть, и нет. Где-то на его теле ощущается давление. Сначала отдалённое и несущественное, затем все более настойчивое, пока внезапно, как при пробуждении, Лиам не моргает, и вот он здесь. Он здесь. Рука Хейден сжимает его бицепс, а другая прижимается к его щеке. Лиам моргает. И моргает, и снова моргает. — Привет, любовничек, — шепчет Хейден. — Куда ты пропал? — Прости, — прохрипел он. — Всё в порядке, Ли, — говорит она, и эти слова убеждают его в том, что все в порядке. — И давно ты так? Лиам качает головой. Он не знает. Он потерял счёт всему примерно в то время, когда Нолан разбивал ему нос кулаком, с самого начала, а потом от Финстока до Тео, от лифта до… Сердцебиение. Сердцебиение. Лиам снова моргает, весь вялый, его мозг ещё не полностью включился, но он знает, что что-то в сердцебиении очень важно. — Твоя одежда вся в крови, — говорит Ромеро. Она отстраняется, чтобы оценить его, но пока не трогает его лицо. Лиам ценит это. Наконец язык Лиама решает поработать. — …Нолан. — Я слышала, — быстро произносит Хейден. — Тренер сказал мне. — Тренер, — кивает парень. Тренер… их наставник. Тренер важен. — Где он? Хейден покачала головой. — Он придёт. Через некоторое время. Почему бы тебе не вылезти из этой одежды? Лиам думает, что где-то здесь есть шутка про пикап, но не может её найти. Он заставляет свою голову кивнуть и позволяет девушке подтащить его, чтобы он сел. Его вес переместился вперед, пока его грудь не уперлась в её плечо, а её рука всё ещё касается его виска, и… и вот он снова там, в вихре незаданных вопросов в глазах Тео, в сплетении конечностей с тринадцатилетней Хейди в лесу, очень близок к тому, чтобы заплакать, а его сердце бьется между лёгкими, потому что его лучшая подруга чуть не умерла из-за кота. Он снова там, как и здесь, и это история повторяется. И Лиам говорит себе, что это не так, не так… но он никогда не был хорошим лжецом, по крайней мере, самому себе, и тогда слёзы мстительно появляются в уголках его глаз. — Ли, — вздыхает Хейден, потому что она уловила его хемосигналы, и он не сделал ничего, чтобы скрыть слёзы на ресницах или жжение в переносице. — Я в порядке, — произносит он. И ему не следовало говорить, потому что то, как это прозвучало, через нос и неправильно, только подтверждает, насколько из него дерьмовый лжец. Она не зовёт его. Она слишком хороша для этого. Она просто позволяет ему свернуться, прижаться к ней и поднимает руки, чтобы обхватить его и стиснуть. Сильно. Дыхание Лиама прерывается на её плече, и он больше не останавливает горячую слезу, скатывающуюся по уже её обнаженной коже. Он думает, что если Хейден прижмёт его еще ближе, вся влага в его глазах и уродливые когтистые мысли внутри него вырвутся наружу, а он не может этого допустить, не тогда, когда единственное, что стоит между Хейден и острием оружия охотника — это Лиам и его хрупкое, мускулистое тело. Но она лишь крепче прижимает его к себе, словно не может поверить, что он пытается нести эту чушь и сдерживаться. Это похоже на смелость для него — выпустить все это наружу. А смелость… смелость никогда не была тем, от чего Лиам отступал. — Прости, — говорит Хейден, гладя его по затылку, где волосы спутаны и окровавлены. — Прости. Прости. Но он плачет не из-за себя, Лиам хочет кричать на неё. Ему было бы все равно, если бы Нолан избил его до полусмерти, лишь бы только его и никого другого — не Хейден — оказался под ударом этого гнева. И за время, пока длится эта мысль, слёзы Лиама превращаются в ярость. Он чувствует это по тому, как его горло сжимается, а руки складываются в кулаки на спине Хейден. Он шепчет: — Я не жалею, что меня укусили. Не жалею, что я оказался здесь, с тобой. Не жалею. — Лиам, — произносит Хейден с упрёком. Это снова день жатвы в городской администрации: как будто его отчитывание что-то изменит в их обстоятельствах. Они оба мчатся к могиле с выпущенными когтями и ничего, кроме молитвы и лжи, не держит их на плаву. Лиам больше ничего не говорит. Он измотан, и все его попытки откровенного, целостного общения в этот момент могут закончиться тем, что наружу выльется то, о чём он никогда не хотел, чтобы знала его подруга. Например, как он готов умереть за неё в одно мгновение, хотя он знает, что она затаит обиду на него, если он это сделает. Девушка оставляет лёгкий поцелуй на его лбу. — Давай тебя переоденем. На этот раз он не сопротивляется. Он позволяет ей стянуть бордовый пиджак и испорченную рубашку на пуговицах, местами прилипшую к коже, где кровь и рваные нитки сплелись с его бывшими ранами, с его торса. Затем Лиам поднимается на ноги, чтобы собрать их спальные вещи из шкафа, и Хейден улыбается ему благодарной улыбкой, когда он протягивает ей стопку. Они переодеваются, стоя спиной друг к другу, а затем, как один, падают обратно на кровать и находят тела друг друга, как это было всегда, подбородки прижимаются к ключицам или вискам, а руки, как и раньше, обхватывают талии. Лиам прижимает ухо к её груди в поисках сердцебиения и находит небольшое утешение в том, что оно трепещет неровно, как и его. Потому что не каждый может быть таким собранным всё время. Не в такое время, как сейчас. Несколько минут спустя, когда сердца обоих замедлились, и Лиам уже почти подумал, что Хейден уснула, в окружающий их мрак вплывает её голос, приглушенный сном. — Deep in the meadow, under the willow, — начала мягко девушка. — A warm bed of grass, a soft green pillow. Лиам делает глубокий вдох, чтобы успокоиться и прогнать ком в горле. Это песня, которую Вэл пела для Хейден, когда той снились кошмары, в первые несколько ночей, когда Ромеро жили в семье Лиама. Он помнит, как проснулся глубокой ночью, прокрался на кухню, чтобы проверить, и обнаружил старшую сестру, обхватившую младшую, качающуюся в лунном свете, прямо в их импровизированных спальных мешках на линолеумном полу. — Lay down your head and close your eyes, — продолжает Хейден. — And when they open, the sun will rise. Лиам глубже зарывается лицом в хлопок, покрывающий её кожу, и пытается передать всю тяжесть этого общего воспоминания между ними. Here it’s safe, here it’s warm. Here the daisies guard you from every harm…

***

Трейси уже была в номере, когда Тео толкнул главную дверь и захлопнул её за собой. Деревянный массив упёрся ему в спину и был болезненно холодным. Девушка стояла в дверях огромной спальни, которая должна принадлежать ей. Тео смотрит на неё сквозь прищуренные глаза, впервые видя прямую линию стены и лепнины, которая отделяет её дверной проем слева от его справа. Обе кровати наполовину застелены, обе комнаты убраны утром, как будто их там никогда и не было. Так же, как меньше чем через месяц не будет здесь и их самих. И молчаливые работники Капитолия, суетящиеся в потайных туннелях этой странной стеклянной башни, выйдут оттуда и заново обустроят это место. Как будто смрад предрекаемой крови и резни никогда не осквернял это место вокруг них. Готовые к новому году. Ещё одной жатве. Ещё двенадцать сверхъестественных трибутов, один за другим готовых к гильотине. — Ты был очень хорош на интервью, — говорит Трейси. На ней халат, и он облегает её плечи и запястья. Тео кивает. Он ещё не двигался того места, где закрыл дверь. — Ты тоже, — отвечает Рейкен, и он слишком устал для притворства или бессмысленных колкостей. — Я не понимаю, как ты это делаешь, — произносит Трейси. — Как тебе удаётся выглядеть так, будто тебе все равно? — Потому что это так. — Это неправда. Это неправда. Тео знает это. Но, возможно, какая-то его часть была достаточно глупа, чтобы поверить, что он сможет убедить себя в обратном, если очень постарается. И именно в такие моменты, когда Трейси произносит все слова, кроме трёх, которые режут его до костей, его снова бросает в запах старых карандашных стружек и усталых подростков, приходящих прямо с мясных ферм в кишащую, потную школу во второй половине дня. Он вспоминает, как старался, так чертовски старался, чтобы вписаться в паззл этого шестого Дистрикта, изнуряющего молодежь, и погряз в тестах, бумагах, посредственном спорте с недостаточным финансированием и поиске теплого тела для поцелуев. Тео всегда был таким, прижатым к дверям, прижатым к стенам, испытывающим и яростно сопротивляющимся ограничениям каждого уголка дистрикта, который когда-либо удерживал его. Как будто это могло когда-либо адекватно заменить ощущение стен клетки и кожаных ремней, привязывающих его к операционному столу, когда он был с Доктором. Он вдруг остро захотел, чтобы Трейси не выбрали на жатве. Раньше Рейкен был эгоистом, благодарным за то, что с ним было дружелюбное лицо на этом одиноком пути к неизбежной могиле. А теперь он считает себя неизмеримо более эгоистичным, думая, что не должен иметь с этим дело. Не должен терпеть противостояние со стороны того, кто знает его лучше, чем кто-либо другой — не потому, что они когда-либо любили друг друга, а потому, что они — один и тот же человек. — Неправда, — признаётся он с комком в горле, несколько мгновений спустя. Она говорит на расстоянии, и это кажется значительным, так как между ними длина дивана и всего журнального столика, а затем ещё чего-то, но они слышат друг друга ужасно хорошо. — Так почему? — Как ты думаешь, будет ли толк, если я покажу им, что мне не всё равно? Она пожимает плечами. Её кости хрупкие, но каменно-твердые под халатом, который соскальзывает с её плеча. — Я показала им, что мне не всё равно. — И это работает с тобой. Но со мной — никогда. — Ты всегда был так убеждён в этом. Ты всегда так боялся ошибиться в себе. Тео бросает на неё взгляд, полный накала и отчаяния. — Прекрати. — Что ты пытаешься сделать? Чтобы тебя запомнили как безжалостного? Я не хочу, чтобы меня запомнили такой, когда я проиграю. — Прекрати, — шипит парень. — Ты вообще себя слышишь? Думаешь, у тебя есть выбор, какой тебя запомнят? Сегодня ты здесь, завтра тебя нет. Совершив для них какую-нибудь слезливую «семейную жертву», рассказав душещипательную историю о своём отце, ты только дашь им еще больше поводов плюнуть на твою грёбаную могилу, когда тебя не станет. Если они вообще дадут тебе её. Трейси сглатывает. Она не выглядит обиженной, даже отдалённо, и что-то в этом вызывает у Тео вспышку удивления. — Так вот о чем ты думал, когда шёл на личную встречу? — Ты не знаешь, что я делал на личной встрече. И тебе всё равно. — На самом деле это не так, Тео, и я не боюсь это сказать. Почему они поставили тебе 2? — Потому что я химера! — кричит Рейкен. Он пересекает ковёр, едва не ударившись коленом о стол, и теснит Трейси к лепнине дверного проема. — Потому что я научный неудачник, как и ты, и чем скорее ты это поймёшь, тем скорее перестанешь зависеть от них, чтобы выжить. — Мне поставили 3. Хейден из седьмого тоже химера, и у неё 4. — Ты — не я. Я — не они. — Именно — соглашается Трейси, и это режет Тео. Потрошит его до глубины души. — Так что же ты сделал? Тео закрывает глаза от мягкой стали её голоса. Вспоминает тот день, когда он вошёл в сводчатые потолки и ледяную серость комнаты для оценки, где на балконе над ним отдыхали Создатели Игр. Вспоминает, как он приостанавливался, чтобы посмотреть на них, наклонить голову и прочитать, но они лишь поверхностно наблюдали за ним, доставая блокноты и ручки, чтобы записать заметки о его форме, телосложении, скорости и выбранном оружии. Он помнит, как ровными шагами подошел к стеллажу с оружием, провёл руками по копьям и лукам, а затем остановился на витрине с ножами. Тео тщательно перебирал их, ещё не решив, что будет делать, прежде чем зайти сюда, а потом почувствовал, что его пальцы тянутся к метательным ножам. Он обхватил рукой три из них и отклеил их от магнитной ленты. Трибут мерил шагами стрельбище, а перед ним стояли тусклые и неподвижные силуэты манекенов. Он слегка дёрнулся, когда свет автоматически включился, почувствовав его движение, а затем расправил плечи, сделал шаг назад в легкую стойку и запустил ножи в цель, один за другим…тук, тук, тук, тук… каждый из них попал в череп, горло и сердце. С балкона не доносилось ни звука. Оглянувшись через плечо, он увидел, что двое из Создателей что-то черкают в своих блокнотах, а остальные что-то бормочут друг другу в уши поверх бокалов с розово-лиловым вином. Одна женщина среди них повернула голову в его сторону, возможно, немного задумчиво, но на таком расстоянии он мог сказать, что её взгляд расфокусирован. Тео не потерял контроль. Он не теряет его. Будучи первой химерой, самой долгоживущей химерой Доктора из Дистрикта 6, единственным, кому удалось выбраться из этой дыры благодаря чистой хитрости и безжалостности, он не теряет контроль даже один раз за превращение. Но когда он устремил свой взгляд на Создателей, ковыряющих жирными пальцами в разложенных между ними закусках, чмокающих губами, выпивающих бокалы, полирующих линзы своих декоративных очков, словно он был лёгкой развлекательной программой на экране в качестве фонового шума их жизни, ему вдруг захотелось закричать: Я здесь. Я Тео Рейкен. Я здесь. Хотел взорваться. Позволить волку вырваться из-под его кожи и обзавестись мехом и когтями, насилием и сырой силой. Запустить себя, как метательный нож, в их балкон, вырваться из этого огромного и клаустрофобного теснища, ворваться в их стеклянный дом, вонзить зубы в их яремные вены и греметь по стали клетки голыми и кровоточащими руками. Тео вскидывал руку и выпускал когти, не успев понять, что происходит. Он пронёсся по стрельбищу к другому манекену, схватил его за шею и туловище и выкручивал его из подставки, пока пластик не поддался с треском, не похожим на звук кости. Он пошёл обратно по площадке тем же путем, что и пришел, опустился на одно колено и бросил манекен на землю, лицом вверх, крикнув Создателям сквозь оскал: «Урок анатомии химеры, 101». Он вонзил левый коготь в реалистичное углубление у основания горла манекена и провел им по центру туловища, как раз там, где должна была находиться грудина, если бы в нём был скелет. Тео провёл по нижней части живота, слева и справа, и обеими руками распахнул створки туловища манекена. Он заглянул внутрь и зачерпнул кучу пластиковых гранул двумя ладонями. — Левое легкое, целое, но уменьшенное для двенадцатилетнего возраста. Он раздавил дробинки между ладонями и высыпал их на пол, где они разлетелись от него по бетонному полу. Ещё одна горсть. — Правое лёгкое, коллапс произошёл примерно через пять минут после первой попытки пересадки сердца. Ещё одна порция шариков на пол. Он погружался внутрь, снова и снова, высоко поднимая руку с кучкой крупинок, а затем разбивая их между когтями и жаром ладоней. — Левая почка. Не справлялась. Заменена после испытания номер тринадцать на фильтрационную систему субъекта. — Правая почка. Не функционирует. Разъедена фиолетовой волчьей язвой. Заменена после испытания номер тридцать девять. — Желудок. Вскрыт во время испытания номер шестнадцать. Зажил в течение трёх часов. Снова вскрыт во время испытания номер семнадцать. Зажил через час и семь минут. Открыт ещё на шесть испытаний. Окончательный вердикт: исцеление в течение четырёх с половиной минут. — Печень. Сожжена желтым волчьим ядом во время испытания номер сорок два. — Толстый кишечник. Хирургически укорочен в испытании номер пятьдесят пять. Регенерировал за ночь. — Сердце. Двенадцать лет, не справляется. Дефект желудочковой перегородки. Заменено на сердце Тары Рейкен, четырнадцать лет, во время первого эксперимента. А потом Тео встал, схватив обеими руками выпотрошенный манекен, перевернул его и выпустил последние шарики из зияющей полости в центре, наполнив сводчатую комнату эхом, которое раздавалось несколько минут. Он выпрямился. Перевернул манекен на правую сторону, держа створки открытыми, чтобы показать всем извивающуюся пустоту внутри. — Теодор Рейкен, первая химера и брат трибута шестого дистрикта с шестьдесят восьмых Голодных игр. Благодаря вам, Капитолий, её сердце снова на арене, и на этот раз оно не перестанет биться. Спасибо, дамы и господа, за ваше внимание. С насмешливым поклоном он бросил манекен к своим ногам и вышел. Тео моргает, снова открывая глаза на звук голоса Трейси, на ощущение её тяжелого и испытующего взгляда на его лице. — Я показал им, кто я изнутри, — говорит он на своих огрубевших голосовых связках. — Это меня ни к чему не привело. Трейси смотрит на него так, будто понимает. Она не понимает…не совсем. Потому что Тео отказывается верить, что на этой забытой Богом планете есть хоть кто-то, способный понять лабиринты его собственного разума. Но девушка пронзает его взглядом, словно знает, что он не просит о жалости, но это именно то, что ему нужно. И она отмеряет это по крупицам так, как может только она: с гневом, жаром, печалью, отчаянием и… протянутой рукой во взаимной замкнутости. — У тебя есть выбор того, каким они тебя запомнят, — произносит Стюарт. — Я больше не хочу думать о выборе, — бросает он. И разжимает руки, чтобы прижать пальцы одной руки к её животу, прижать её спиной к косяку и прижать их тела друг к другу, целуя её, прижимаясь к ней. Даже когда она прижимается к нему, оба не в состоянии дышать. Даже когда они отстраняются друг от друга, а затем снова погружаются в это, чтобы закрыть расстояние, которое простирается, широкое, широкое, широкое, вечное между ними. Позже той ночью, когда он откатывается от спящей обнаженной Трейси на её кровати и засовывает ноги в брюки, чтобы добраться до своей комнаты в другом конце номера, он старается не думать о том, как расфокусированно смотрел в глаза Трейси, когда двигался в ней, и видел вместо них голубые глаза, огненные глаза. Видел струйку крови из раненого виска, слышал я тоже не умру за тебя , потому что никто не умирает ради него и он не умирает ради кого-либо. Но почему я не могу забрать твою боль? Ты не сможешь забрать боль, если тебе всё равно звон гудел в его голове, как соль, как пластиковые гранулы, которые высыпались из тела манекена и оставили его зияющим, без какой-либо части прежнего Тедди Рейкена, о котором стоило бы помнить. Он входит в свою комнату, закрывает за собой дверь и даже не пытается спать на своей кровати. Он не заслуживает этого, не после того, как его забрали, и забрали у его сестры, и у девушки по соседству, и, что более важно, призрачно, когда его оттаскивали от тела Донована и он облился кровью от кончиков когтей до запястий, только чтобы купить себе свободу у Доктора. Оттуда он свободно падает назад в свой кошмар, утопая в плюшевом ковре у изножья кровати. В одну минуту он изучает узоры колышущейся краски на потолке, а в другую — просыпается от воспоминаний. И вот уже над ним скрипят зазубренные клыки рта Донована, зубастые ладони держат его, а колени, как лезвия, прижимают его за бедра к земле. Ещё одно мгновение, и он превращается, чтобы вонзить свои клыки в плоть предплечья Донована. Это вызывает у того крик, подобный первому крику, вырвавшемуся из его легких, когда Доктор привязал его к операционному столу и разрезал его, чтобы поместить внутрь него ДНК вендиго. Тео переворачивает их, садится на Донована, и теряет контроль над собой. Зрение туннелируется, края его глазниц становятся безумно красными, и всё, что он видит — это цель, цель, цель. Он не думает… ему не нужно думать, когда его когти делают всю работу за него, и он погружает свои пальцы в пространство между грудиной Донована и левым рядом рёбер. Рейкен накрывает рукой хлюпающее внутри сердце и вырывает его кулаком. Орган: сердце. Объект: Гибридная химера Вендиго. Вскрыто во время испытания номер восемь, зажило в течение десяти минут. Вырвано первой химерой, гибридом оборотня и койота, во время последнего испытания на свободу. Состояние: тяжелое. Смерть: мгновенная

***

Сердце Тео бьется прямо из груди. Бежит. Скачет, пробиваясь сквозь кожу и рёбра. Он приходит в себя от рывка и крика, весь мокрый от пота. Ковёр трётся о его голую спину. Он пытается ухватиться за пол, его когти впиваются в поверхность. Потолок вращается. Его зрение вращается, всё вращается. Его горло саднит, а голос сорван. Что-то стучит в глубине его сознания — тихо, настойчиво — и не воспринимается должным образом, пока он не сделает три или четыре глубоких вдоха, чтобы набрать воздуха и успокоиться. Это тихий стук по ту сторону стены, едва различимый, разве что для сверхъестественных ушей. — Тео? — Я в порядке, — прохрипел парень едва слышно. — Спи, Трейси. Она стучит снова. — Трейси, — бросает Тео. — Прекрати. Оставь меня в покое. Она останавливается. Они все останавливаются, в конце концов. Как он и заслуживает.

***

Ужин менторов, по мнению Бобби Финстока, что-то неловкое и полное десятилетней напряжённости. Это короткая встреча перед ужином со спонсорами, которая гораздо важнее, и которая, как знает Финсток, может повысить или понизить шансы Лиама и Хейден, несмотря на его наглое заявление Лиаму ранее, когда он спас ребенка от Нолана Холлоуэя, что Данбар для него приоритетнее спонсоров. В конце концов, он благодарен, что тот странный парень из шестого Дистрикта предложил отвести мальчика в его комнату. Финсток сомневается, что Дистрикты 6 и 7 когда-либо смогут заключить жизнеспособный союз — во всяком случае, не официально, потому что от этого так называемого Доктора у него мурашки по коже — но Лиаму точно не помешает передышка здесь, в Капитолии. На ужине наставников присутствуют Создатели Игр. Все пятеро, во главе с высокой, стройной женщиной с русыми волосами, убранными назад в пучок, который выглядит довольно простым по стандартам моды Капитолия. — Добро пожаловать, дамы и господа, — начинает она, когда они занимают свои места. — Как вы уже, наверное, знаете, я Натали Мартин, главный Создатель. Справа от меня — Гаррет Дуглас, Эдриан Харрис… И далее она проходит по ряду своих коллег, представляя их одного за другим. Менторов призывают сделать то же самое. Доктор заметно отсутствует — как это было на протяжении многих лет — и после пятого Дистрикта Финстоку приходится называть своё имя. Разговор довольно быстро переходит к делу. Натали рассказывает о том, какие детали, по закону, ей разрешено раскрывать о дизайне Игры: лакомые кусочки, которые Финсток приберегает на потом. Ими он поделится с Лиамом и Хейден, чтобы дать им некое подобие подготовки к любым сложностям, с которыми они столкнутся на арене. — Традиционная лесная обстановка, — говорит Натали сквозь плотно сжатые губы над ободком своего бокала с вином. Гарретт кивает. — Мы хотели отдать дань уважения первым «Голодным играм». Такая особенная возможность выпадает только раз в четверть века. Наставники кивают, подхватывая. Каждые двадцать пять лет Капитолий выделяет повышенный бюджет на дизайн арены для создания специальных эстетических эффектов. Финсток с горечью думает про себя, что все это делается в интересах ностальгирующей аудитории Капитолия. Финсток взял за правило не пить на подобных мероприятиях. У него чешутся пальцы поднять бокал и позвать ближайшего официанта, чтобы он наполнил его виски, особенно когда Эдриан бросает характерный ехидный комментарий, но он сопротивляется. Вопреки распространенному мнению, Тренер прекрасно понимает, каким дерьмовым наставником он был в последние несколько недель, и он не собирается терять контроль над собой и подрывать шансы двух единственных трибутов, в которых он хоть немного верил с тех пор, как его втянули во всю эту хрень с менторством. По крайней мере, ему удается выбить у Создателей Игр, что в этом году будут берсерки. Десятилетие и несколько лет назад Капитолий пытался внедрить новый дизайн псевдосверхъестественных штурмовых собак, называемых вендиго или каким-то другим странным названием. Но первая Игра с этими безмозглыми существами была настолько бессмысленно кровавой, что даже аудитория Капитолия не смогла все это переварить, и спонсорская поддержка заметно снизилась. Берсерки — это своя личная марка ада, Финсток знает по личному опыту, но они не совсем непобедимы. Если подумать, он не уверен, что кому-то удавалось побороться с вендиго и дожить до этого момента. Затем Финсток переключает свое внимание на наставников трибутов, с которыми Лиам и Хейден выразили заинтересованность в заключении союза. Он ловит взгляд Алана Дитона, обманчиво мягкого наставника Дистрикта 3, который в этом году тренирует Скотта и Эллисон. Финсток кивает в ответ: тонкий сигнал, что они должны найти минутку перед спонсорской встречей, чтобы поговорить. Между ними Джордан Пэрриш из Дистрикта 4 и Питер Хейл из Дистрикта 5. Финсток никогда не избавится от инстинктивной морщины на носу, которая одолевает его, когда он сталкивается лицом к лицу с таким взрослым оборотнем, как Питер, который, очевидно, знает о своей силе и о том, какой эффект она оказывает на людей. Пэрриш, с другой стороны, скорее загадка. Финсток объективно знает, что этот парень — цербер и в свой год на арене он победил, вспыхнув пламенем и заключив своего последнего противника в огненные медвежьи объятия. Однако внешне он выглядит не более чем наблюдательным и почти послушным. — Чувствуется, что вот-вот произойдет что-то судьбоносное, не так ли? — говорит Натали, окидывая стол натянутой улыбкой. Сатоми из Дистрикта 2 наклоняет голову. — Ты имеешь в виду, потому что это семьдесят пятая Игра. — Может быть, — мнётся Натали. — Ну, мы видели интервью трибутов, — указывает Питер. — Там определенно происходит что-то судьбоносное. Толкать детей на смерть, как свиней, в течение семидесяти пяти лет. Они не собираются долго молчать. Финсток и Дитон оба смотрят на него с поднятыми бровями. Мужчина одаривает их ухмылкой, скрестив руки на груди своего кашемирового V-образного выреза. — Свиньи, — говорит Джерард Арджент с противоположного конца стола, — это слишком щедрое слово для описания вас и вам подобных. — О, — произносит Питер, прищёлкивая языком. — Ты бы так сказал, не так ли? Как предсказуемо. Я полагаю, что Вы не думаете так же относиться к детям из вашего Дистрикта, которые проиграли за последние несколько лет, не так ли? — Эти храбрые молодые мужчины и женщины погибли, защищая наш кодекс, — проворчал Джерард. — Это гораздо больше, чем то, что можно сказать о вас, животных. — Ладно, — останавливает его Финсток. — Нам не нужен повтор твоей речи, приятель. Что сделано, то сделано. Они все выходят на арену. Пусть все решают шансы, верно? Дитон вклинивается своим мягким голосом, прежде чем более вспыльчивые члены группы успевают наброситься друг на друга. — Знаете, — размышляет он, — я думаю, что согласен с Натали. В этот раз что-то витает в воздухе вокруг этих Игр. Может быть, это то, что мы видели в интервью, а может быть, и нет. Я, например, уверен, что во время личных встреч произошло что-то, что привело к таким исторически низким оценкам. Эдриан изогнул бровь. — Если вы имеете в виду научный эксперимент из шестого Дистрикта, то мы поставили совершенно справедливую оценку. — Интересно, был бы ты так смел, если бы наставник Дистрикта 6 был здесь, — непринуждённо говорит Сатоми. Эдриан поджимает губы в усмешке. — Этот человек превратил район, полный людей и потенциальных охотников, в гигантский лабораторный взрыв. Извините меня, если я не думаю, что всё, что выходит из этой дыры, заслуживает внимания. — Похоже, Капитолий чувствует угрозу, — замечает Пэрриш, тыкая вилкой в лосося. Гарретт наклоняет голову. — Капитолий не очень хорошо воспринимает угрозы. — Принято к сведению, — говорит Дитон, больше для того, чтобы успокоить уже нарастающую напряжённость, чем для чего-либо ещё. — Я думаю, мы все можем согласиться, что за последние несколько лет ситуация изменилась. Довольно ощутимо. В моих исследованиях, в моих наблюдениях как целителя-друида есть понятие. Это понятие — «регрессия к среднему». Натали поднимает бровь, слегка заинтригованная. — О? — Это технический способ сказать, что все становится равным, — объясняет Дитон. — Вселенная склоняется в одну сторону, а напряжённость взрывается. Всё меняется. А потом всё возвращается на круги своя, так или иначе. За столом воцарилась тягостная тишина. Вилки звенят о тарелки, ногти стучат по стаканам, пока каждый наставник обдумывает свою мысль, без сомнения, размышляя о том, всё ли возвращается на круги своя, ссылкой на контроль Капитолия, или чем была их страна до начала Голодных игр. Очевидно, Питер прочитал последнее в словах Дитона. Он стреляет в Создателей дьявольской ухмылкой. — Регрессия к среднему. Так устроен мир, верно? Натали возвращает ему задумчивый взгляд, который не остаётся незамеченным Финстоком. — …Так устроен мир. Что-то оседает в желудке Финстока, горячее, тяжелое и неоспоримое, как кусок угля. Он почти жалеет, что все-таки не пошёл за бесплатным напитком. Он ничего не говорит, хотя его взгляд мечется туда-сюда между наставниками, людьми и нелюдями, охотниками и сверхъестественными существами, и он делает то, что у него получается лучше всего, — играет выдохшегося алкоголика, который не обращает внимания на мир, наблюдая за каждым движением и взаимодействием между Создателями Игр. Регрессия к среднему, думает он. Возможно, Дитон пытается что-то сказать. Он обязательно затронет этот вопрос позже, когда они официально заключат свой союз, но будет держать его при себе, когда вернётся в номер Лиама и Хейден и сообщит им, что на арене Скотт и Эллисон на их стороне.