My Heroine

      – В смысле ты не пьешь? – девушка развалистым движением приземляется напротив, явно уже вобравшая чего-то в себя.       На Эль-Базаре шумно, «по-мексикански» живо, люди чешутся вокруг да около с напитками и едой, сидят за соседними столиками, то и дело галдят по сторонам от них. Это создает видимый дискомфорт для Трои, которая закидывается энергией в виде пресловутой кесадильи и пренебрежительно окидывает взглядом мексиканцев еще с самого утра. Недружелюбная брюнетка с предостережением оглядывается по сторонам, после чего наклоняется и почти шепотом, с намеком, что это не станет темой обеда, произносит:       – То и значит, не пью, – и принимает прежнее положение, в котором так и читается напряжение, недоверие и боевая готовность. О- боже. Это раздражает Кларк, они не на поле боля, можно снять запал, расслабиться уже, а?       Ника, приняв информацию, хмыкает про себя. Что-то фактически подозрительно нереальное, чтобы психопатичная особа с грубыми стилями коммуникации, убивавшая неповинных людей, растерявшая десяток других моральных ценностей, не пила? Всего-то, не пила? Пф. Как легко сломить бойца.       Ника игриво отводит взор, чтобы залезть в карман. Трою разумеется настораживает несколько вальяжный вид Кларк, предчувствие сюрприза не заставляет себя ждать.       Шатенка в довольной растянутой улыбке выкладывает на стол пару белых таблеток. Сидящая напротив сходу понимает к чему идет дело.       – О, нет, я это не буду, – ставит перед фактом Отто, даже отвернувшись.       Этот ответ встречается возмущенным прищуром. Огни мимолетного недовольства блеснут в темно-карих колодцах. Ведомая внутренними демонами инициаторша торжества принимать отказа не намерена, не сейчас уж точно – они оказались в подобном месте в подобный час, мир позади и впереди них паленый пиздец, о котором даже говорить не хочется, и тут все заруинит бросившаяся в правильность трезвенница? Гляди – завтра уже подохнут. Так дело не пойдет.       Без дальнейших церемоний она берет свои две таблетки и фактически бесстыдно кладет пальцами в рот, четко на влажный язык попадая, украдкой наблюдая за реакцией напротив. Слишком рано для них обоих, чтобы понять, что это было маневром к заигрыванию, игрой на крючок и заведомо действенным трамплином к поражению. Грязная методика, которая выигрывает все блядские флирт-конкурсы и оштрафовано вылетает с трассы, оставив под немым впечатлением зрителей. С каких пор Кларк так погнало? Отто передергивает, в легких перепирает от увиденного. Можно соврать, если сказать, что это не отзывается в душе чем-то сжимающим, но по-прежнему непонятным.       – Ты мне должна. Я спасла тебе жизнь, – не просит уже, а утверждает. Улыбается и восхваляется всей душой от имеющихся у себя тузов под пазухой, накопленных в жизненном скитании по берегам кровопролитного ранчо. – Допивай свое молочко, – подначивает с издевкой и взгляда поплывшего не отводит.       Троя только на секунду испытующе смотрит, а затем неудобно горло прочищает, отстраняясь от глубоких дегтярных глаз, позу колкую поправляет и с поражением всем видом смиряется. Долги, конечно, вещь непозволительная, но почему-то сильнее действует Кларк, почти опьяняет, хоть это, черт тебя дери, ей незнакомо.       Тянет забинтованную, раненную руку к таблеткам и запивает их газировкой.       «Ну что, довольна?» – вскидывает брови.       Во взгляде Ники ничего, кроме кошачьего, предвкушающего удовольствия.

***

      Кларк ведет. В полном потоке чувств, гонимых штормящим опьянением отравленной крови, у нее открывается второе дыхание на бесцельный монолог. Отто, разинув глаза по сторонам, очевидно, всеми силами цепляясь за нещадно мелькающую картинку, движется где-то позади.       – Самое грустное, Троя, что ты никогда не почувствуешь себя более свободно или более собой, – лепечет Ника, смотря в пустоту, медленно и с отреченностью плетясь вперед, на «смерть», на кучку мертвецов. Свобода всегда была для нее путеводной звездой, жаль, с каким-то дряным и больно изувеченным в итоге финишным пейзажем. – Чем в 5 утра, солнце еще не взошло, а ты не в своем уме, – символично крутит у виска пальцем, между тем зная, что самой больной всегда есть и будет для жалкого человеческого строя она. – Все остальное поганый мусор, а люди сплошное разочарование, – речь ее на горькой ноте тухнет и сама она неожиданно опустошается, останавливаясь и вымеривая бездвижно пространство перед собой.       Она выглядит так, будто не знает, куда ей дальше идти. Будто все надежду таящие атомы распались и пространство почернело. Кровавая, слизью вмазанная, смердящая одежда врезается в нос, знаменуя для хрупкого мира в голове начало конца. Реальность ошеломляюще и с осколками разбивается о голову. О нет, это откат... Сознание резко холодеет, страхом туго сжимается тело и горло.

Действие наркотика достигает пика, По моему лицу скользит улыбка, Но соблазн оборачивается паникой и тошнотой Дыхание учащается Сердца почти не слышно... Ты не спасешь меня Ты лишь хочешь причинить мне боль и повергнуть в отчаяние!

      – Я не могу вернуться назад... Не могу... Не могу... Не-не-не, – испуганные бредни в шепоте рвутся с языка, подобно отбивающим время и место каплям крови, катящимся в никуда после проклятого убийства в ночь роковой пятницы.       – Эй, эй, тише, тише, – зачерпывающие объятия чувствуются по обе стороны, останавливая поток сдавливающей душу агонии. – Все хорошо. Все хорошо, - успокаивает рядом голос, а чужое дыхание обжигающим дуновением проходится по шее, отдавая колющий заряд в ребра, впоследствии становясь только сосредоточеннее и горячее.       Хронология событий теперь рассыпается, ускользая от зоны действий и рационального восприятия, пылью заволакивая самые потаенные, уязвимые уголки таинственной ночи, волной накрывая и приглаживая все чувства и страхи, открывшиеся тогда в двух сердцах.

Вновь вижу твое лицо, Вся надежда, которая у меня была, становится нереальной.

      Поцелуй влажный, тягучий, вбирающий в себя всю обоюдную боль и потерянность, их поцелуй – апогей взаимного притяжения, тянувшегося с момента, как они друг друга увидели. Троя притягивает за волосы, впускает глубже пальцы в спутанные, грязные, шатенистые пряди. В груди отдает грубыми толчками сердце, новое пугающее чувство – вот оно.       Чувство привязанности, повлекшее чувство страха и стаю других неизвестных чувств.       А Ника одновременно здесь и не здесь. Странно чувствовать безопасность и утопать в чужих объятьях, которые изначально приносили разруху. Согревающее чужое тепло растекается по телу, бесцеремонно обволакивая самые поврежденные и беззащитные места, сливаясь воедино с дурманящими веществами, принятыми часом назад – давая дорогу новой, уничтожающей и окутывающей смеси.       Смесь эта горит и разжигает сердце обоих, которые только прерывисто дышат, теряются в друг друге и в расплывшемся окружении, времени, вселенной.       Холодные мертвецы по двум сторонам от них точно не имеют права значить что-то сейчас.       Когда только они вдвоем.       Здесь.       Посреди разрушенного мира.       Мира, в котором нет больше правил.

Ты научила мое сердце чувству, Которое я никогда не знала Я не могу забыть времена, когда я была Потеряна, подавлена страшной правдой Как ты это делаешь? Ты для меня как героин. Я не смогу изменить тебя никогда, Я знаю, чтобы жить дальше, Мне нужно порвать с тобой, как с вредной привычкой.