***
29 августа 2022 г., 12:00
***
До свиданья, друг мой, до свиданья. Милый мой, ты у меня в груди. Предназначенное расставанье Обещает встречу впереди. До свиданья, друг мой, без руки, без слова, Не грусти и не печаль бровей, — В этой жизни умирать не ново, Но и жить, конечно, не новей. Сергей Есенин***
Уиллу не нужно иметь медицинское образование и быть практикующим хирургом, чтобы знать, что у Ганнибала нулевые шансы на выживание. Именно он принял на себя самый сильный удар, и Уилл мог поклясться, что слышал, как хрустнули чужие шейные позвонки даже сквозь рёв океанских волн. Уилл не такой гений или полигистор, как Ганнибал, с более высоким коэффициентом интеллекта, чем у остальных девяноста восьми процентов населения, но его учителя в средней школе подмечали, что у него есть способности к математике и её прикладному эквиваленту — физике, они рекомендовали ему посещать внеклассные занятия. И теперь он знает уравнение свободного падения с нулевой начальной скоростью, а также высоту, с которой падение в воду, скорее всего, приведёт к летальному исходу. Течения вблизи Чесапикского залива сильны, особенно во время прилива, но недостаточно сильны, чтобы разорвать их на части. И Уилл борется за возможность держать голову над поверхностью воды и упрямо плывет к береговой линии. Тело Ганнибала мёртвым грузом лежит у него на руках сначала в воде, потом и на берегу. Если бы у Уилла хватило духа оглядеться вокруг, он бы увидел, как вода стала алой от крови, которая, по большей части, принадлежала не ему. Он падает среди камней и песка всего в нескольких шагах от береговых волн. «Ганнибал нёс меня домой с фермы Вёрджеров, — почти в истерике думает Уилл, вспоминая, — и у него было выжжено клеймо между лопатками, помимо других ран. Он бы знал, что сейчас делать. У него был бы готов план для такой ситуации». Но Ганнибал больше никогда не будет ничего планировать. Его губы синие, больше не красные. Спинной мозг, вероятно, настолько сильно повреждён, что ствол мозга не может функционировать должным образом. Ганнибал не смог бы сделать и единого вдоха, даже если бы у него не было нескольких сломанных рёбер, судя по неизбежным быстрым прикосновениям, которые Уилл оставил, чтобы уложить голову Ганнибала на колени. Ещё одна непрошеная мысль приходит ему в голову, скорее даже видение. «Он бы с удовольствием лежал со мной вот так, на кровати с балдахином в одном из своих роскошных безопасных домов в Европе. Самые мягкие подушки окружали бы нас в гнезде из одеял и покрывал. Он не любит холод, он всегда позаботился бы о том, чтобы мне было тепло. Старые травмы. Он клал бы голову мне на колени и смотрел на меня снизу вверх так, как будто я самый драгоценный человек в этом мире. Обнажал бы шею, предлагая мне власть. Безоговорочное доверие к своему единственному равному». Но Ганнибал больше никогда не откроет глаз. Кровь всё ещё течет из пулевого отверстия. Уилл даже не осознает, что ласково гладит лицо Ганнибала, пока его большой палец не перемещается к шее, слегка надавливая на покрытую щетиной кожу. У Ганнибала есть пульс, слабый и едва заметный, но он есть, и Уилл мог бы заплакать, потому что если бы Ганнибал уже был на операционном столе, может быть, может быть, у него был бы шанс оправиться от огнестрельного ранения, которое разорвало кишки и мышцы живота, но сейчас Уилл просто счастлив, что Ганнибал не в сознании, не чувствует ожога солёной воды на сырой плоти, хоть его сердце и продолжает упрямо биться, по крайней мере, сейчас. — Это не то, чего ты хотел для нас, да? — спрашивает Уилл, и, чёрт возьми, говорить так больно, что он даже не чувствует свою правую щёку, только свежую кровь, стекающую по шее. — Уходишь так скоро после того, как только что заполучил меня? После того, как я изнывал по тебе от боли все эти три года? Но Ганнибал больше никогда не ответит ни на один его вопрос. Ганнибал думал, что он собирается поцеловать его после того, как они победили Дракона, Уилл уверен в этом. Он даже наклонил голову, ожидая сладкого касания губ. Но Ганнибал больше никогда не поцелует кого бы то ни было. Даже его. Рыдания сотрясают тело Уилла, как молния сотрясает землю. Он оплакивает жизнь, которая никогда не случится, но могла. Дело не в роскоши, дорогой еде, качественном вине, путешествиях, деньгах — нет. Ганнибала могут назвать психически нездоровым, он может быть не способен чувствовать вину, раскаяние или стыд, но он может чувствовать любовь. Он может любить. Он так сильно любил, что сдался и добровольно отправился в тюрьму, так чтобы Уилл всегда знал, где его найти. — Ты так сильно хотел, чтобы мы были вместе, что был готов бросить всё и убежать со мной, — всхлипывает Уилл, как от физической боли, так и от той, которую нельзя вылечить лекарствами. — И ты мог бы это получить. Всё это. Тебе просто нужно было поцеловать меня вместо того, чтобы выпотрошить, сволочь. Ты — полный идиот. Ганнибал. Уилл знает, с той крохой рациональности, которая осталась в его разуме, что Ганнибал его не слышит. Есть записи о пациентах, которые, очнувшись от комы, помнили слова, сказанные им родственниками, когда они лежали на предполагаемом смертном одре. Но он лишил Ганнибала любого шанса на выживание в тот момент, когда столкнул их в океан. Ганнибал даже не пытался перевернуться, чтобы не разбиться первым. Будь Ганнибал человеком более малодушным, его сердце отказало бы во время падения. Быстрая остановка сердца — обычная участь тех, кто становится жертвой силы притяжения, когда под ними нет ничего, кроме бушующего моря или острых, как бритва, скал. Гораздо более милосердный способ умереть, чем закончить как арбуз, который сбросили с крыши, чтобы соседские дети могли смеяться, пока собаки слизывают кусочки с земли. Если бы он сделал это своими руками, Ганнибал поблагодарил бы его за то, что это был именно он. Улыбнулся бы Уиллу сквозь боль и кровь и использовал бы свой последний вздох, чтобы выразить свою благодарность. И он был бы безмерно зол, если бы Уилл забрал его жизнь без какой-либо близости, без контакта кожи к коже. Уилл задаётся вопросом, считается ли то, что он сделал, интимным. Он надеется на это. Его зубы стучат: может быть шок или переохлаждение. — Ты ненавидишь холод, да? — разговаривать с кем-то, кого уже можно назвать мертвецом, убирать волосы с его лица, прикасаться к скулам, ресницам, переносице, губам, — далеко не самое худшее, что он когда-либо делал. — Ты пытался скрыть это, но я заметил, я знал. Холод заставлял тебя вспомнить что-то, что ты запер на ключ в самом тёмном подвале своего драгоценного дворца памяти. Я бы согревал тебя, как и ты всегда грел меня. Нарубил бы дров и поддерживал бы огонь. Разделил бы с тобой постель и позволил бы тебе укрыться моим одеялом, чтобы сохранить тепло наших тел. Мы жили бы изгоями, но мы были бы свободны. Только я мог принять тебя, и только ты мог дать мне свободу. Губы Ганнибала на вкус как соль. Как и слёзы Уилла. Он не собирается ждать, пока прибудет команда спецназа и снова разлучит их, чтобы сжечь Ганнибала и выбросить его прах туда, где никто, особенно Уилл, не сможет его найти. Тащить Ганнибала обратно в воду ещё больнее, чем вытаскивать из неё. Правое плечо кажется оторванным от туловища, новый цвет его рубашки — их смешанная кровь. Уилл — отличный пловец, но у него колотая рана на щеке, ещё одна рана в повреждённом плече и человек весом примерно в сто восемьдесят фунтов на руках. Он старается заходить не так глубоко, чтобы, по крайней мере, на пару мгновений, его ноги доставали до дна. Он прислоняется лбом ко лбу Ганнибала. — Мы больше никогда не будем разделены, — обещает он, его голос не более чем надсадный поток слов. — Я с тобой, любовь моя. На этот раз я тебя не отпущу. Я знаю, ты бы этого не хотел. По мере того, как он отдаляется от берега, ощущение, что он держит кого-то в руках, растворяется, границы между ним и Ганнибалом размываются холодной солёной водой. Они, наконец-то, слились воедино.***
