Многие маленькие летние тексты

Когда Натахе было четырнадцать, бабушка забрала её жить к себе. С отчимом Германом Натаха уже начала чуть ли не драться, огрызаться матом — уж точно, и требовала от мамки его прогнать. Тогда-то мамка и призвала на помощь бабушку, дождавшись, пока Герман уйдёт в ночную смену на «железку». Притаившись в тёмном коридорчике у печки и глотая слёзы, Натаха угрюмо подслушивала, как в кухне мамка сердито говорит бабушке, брякая посудой: — Мне мужик в доме нужен, Гришке с Ванькой — отец. Куда я его прогоню, он муж мне. — А она тебе дочь, — тяжело обронила бабушка. — А то я не знаю, — вспыхнула мамка. — А жить-то как? На неё и в школе все жалуются. Учителям прекословит. Форму нормальную носить не хочет. Новую, новую ведь я купила — нет, ни в какую, так и шибается в штанах, будто шкет какой. Курит. Пионерский галстук в сапог спрятала! Теперь её и в комсомол не примут. — Да ты что! — ахнула бабушка. Натаха хотела выскочить и объяснить, что она не из неуважения к пионерскому галстуку это сделала, а совсем даже наоборот. Переростки Тоха и Витёк вечно гоготали над тем, как галстук болтается у Натахи на шее. Будто ошейник на псине, орали они и ржали. Если бы Натаха была в правильной школьной форме, то есть в коричневом платьице с плиссированной юбочкой, а не в штанах и чёрном свитере, галстук бы смотрелся, как скажут через два десятка лет, «органично». Тогда Натаха не знала таких слов, а просто прятала галстук за голенищем сапога, выходя из школы. Но клятое коричневое платьице с плиссированной юбочкой она всё равно не хотела носить ни в какую. Хоть убейте. Она сглотнула, прижавшись к тёплому, ещё не остывшему боку печки, и вслушалась снова. — Зато она у тебя не шалава какая. В подоле не принесёт, как Митрохиных дочка, — твёрдо заявила бабушка, подумав немного, и Натаха снова едва не выскочила из-за печки. В подоле! Ещё чего! Катька Митрохина просто дура, с седьмого класса позволяла пацанам таскать себя по сеновалам, корова! Все пацаны, с которыми Натаха водилась, крепко-накрепко усвоили, что она — такой же пацан, рука у неё тяжёлая и драться она умеет не хуже них. А то и лучше, потому что отчаюга, как с уважением сказал про неё рыжий Вовка Бес, то есть Бескудников, которому она как-то от души надавала по щам. — Экзамены же скоро, — озабоченно продолжала мамка. — Восьмой класс. А она заявила, что из-за Германа домой и приходить не хочет, вот и шибается по чужим огородам вместо того, чтоб готовиться… Совести нет! Делать-то мне что, мам? Она явственно шмыгнула носом, как маленькая, её суровая крепкая мамка, и у Натахи больно заныло сердце. Она покаянно подумала, что совести у неё и правда нет: мамка в своём коровнике совхозном упахивается, с малыми возюкается, а тут Герман этот пакостный с Натахой лается. Она сама чуть не заревела, подумав так. — К себе её возьму, — немного помолчав, решительно сказала бабушка. — Пускай девка восьмилетку закончит, а там поглядим. Работать, может, пойдёт, вон хоть на хлебозавод. Или проводницей. Или в ПТУ какое поступит. Наталия? — таково было полное имя Натахи, записанное в свидетельстве о рождении, где вместо имени отца стоял позорный прочерк. — Выдь сюда, хватит там уши греть да носом шмурыгать. Так Натаха перешла под крыло бабушки, которой честно поклялась экзамены сдать как полагается, готовиться к ним по-человечески и дурака не валять, пока не получит «корочку» за восьмилетку. Слово своё она честно старалась сдержать, зубрила формулы ненавистной «матеши», но прокололась на экзамене по выбору, хотя выбрала как раз любимый предмет — физкультуру. Предстояло бежать кросс, и Натаха в новом синем спортивном костюме, ещё не пузырящемся на коленках, специально купленном поднатужившейся мамкой ради такого случая, улетела прочь от физрука с секундомером. Дальше и случился казус: вдоль школьного стадиона весело трусил на своей соловой Рыжке совхозный скотник дядя Вася, и Натаха, недолго думая, его догнала и забралась позади него, Рыжке на круп. Дядя Вася был не в курсе, что Натаха сдаёт экзамен. Решил, так просто бегает. В общем, когда она, благодарно помахав им с Рыжкой, обогнула школу и вернулась к крыльцу, там уже стоял не только физрук с секундомером, но и завучиха Дарья Пална, у которой с Натахой как раз и вышли тёрки из-за пионерского галстука в сапоге. И даже директор Витаминыч, то есть Фёдор Вениаминович, стоял, негодующе сверкая на Натаху очками. И все они в один голос заявили, что экзамен она не сдала. Оказывается, её подвиг они увидели в окно учительской и выскочили к физруку, этого-то Натаха не учла. Теперь ей предстояла пересдача физры в августе, и с горя она опять отправилась шибаться по чужим огородам и к «железке» — пялиться на грохотавшие мимо скорые поезда. Пожалуй, она и впрямь была бы не прочь стать проводницей, чтобы повидать другие, большие и настоящие города, может быть, даже самую Москву! И ещё она исправно ходила на речку удить рыбу, выклянчив снасти у дядьёв, к этому времени отслуживших армию, женившихся и вообще взявшихся за ум, как одобрительно говорила про них мамка. На речке Натаху в один распрекрасный день и застал всё тот же битый ею рыжий Вовка Бескудников с двумя незнакомыми взрослыми парнями. Один — белёсый, будто выцветший, остроносый и щуплый. Второй — смуглый, всклокоченный, зыркавший из-под спутанных вихров тёмными, как вар, узкими глазами. Оба были чуть старше Вовки, которому в этом году сравнялось пятнадцать, и воззрились они на Натаху с каким-то странным интересом. Та даже внутренне поёжилась, но виду не показала, сдержанно проронила «привет» и «чего надо?». — Слышь, деньга нужна? — вместо ответного приветствия, помявшись, выпалил Бес. — Только чтоб никому не болтать. Надёжных поцыков ищем. Для верного дела. Словами про «надежных поцыков» он Натаху и купил сразу и с потрохами, даже безотносительно денег, которые тоже были ой как нужны. Она ярко представила, как гордо выложит на стол перед мамкой пачку десятирублёвок с профилем Ленина, чтобы доказать, что она не никчемная, не пропащая и вообще взялась за ум. Дядья вон непутящие взялись — и она тоже. — А чего делать-то надо? — настороженно поинтересовалась Натаха. И тогда Бес и оба старших парня, перебивая друг друга и оглядываясь по сторонам, негромко и жарко объяснили ей про «верное дело». Щуплого белёсого звали Даня, темноглазого — Роман, и они намеревались пройти с «чёсом» на дрезине по узкоколейке от Тайги вглубь тайги. По ночам. Обнося встречающиеся на пути магазины в крохотных местных посёлках. — Никто не догадается, — возбуждённо выпалил Бес. — Мы же сразу дальше покатим. До конца ветки. А потом дрезину бросим и обратно пешедралом! Там же можно тыщи взять! Ты понимаешь? Тыщи! Он даже вскочил, размахивая руками и будто пританцовывая. От этих самых «тыщ» у Натахи захватило дух и восторженно ухнуло сердце. Мамка в своём коровнике зарабатывала едва ли больше сотни, бабушкина пенсия составляла восемьдесят четыре рубля пятьдесят копеек. Натаха знала это точно, потому что помогала ей расписываться в ведомости, когда приходила почтальонша тётя Зоя. Сколько получал Герман, Натаха никогда не интересовалась, пропивал он наверняка столько же, сколько получал. А за «тыщи» можно было даже купить машину. «Москвич»! Она слышала, как дядья толковали, будто новый «Москвич-412» стоит четыре тысячи девятьсот рублей. Вряд ли парни дадут ей столько, но вдруг хватит на старый! Подержанный! Всё это махом промелькнуло у Натахи в голове. — За две-то ночи управимся? — только и спросила она. На две ночи она вполне могла выскользнуть из-под присмотра родни, заявив бабушке, что соскучилась и побудет дома. Мамка решит, что она, как всегда, у бабушки, а та, разделявшая Натахину неприязнь к Герману, проверять не заявится. Парни переглянулись. — Управимся, — уверенно сообщил Роман. — Я вам точно нужна? — продолжала допытываться Натаха. Тыщи тыщами, а самое главное надо было выяснить заранее. И решить, связываться ли. — Пригодишься, — так же уверенно заявил Роман, в очередной раз взглянув на Вовку и Даню. — Бес говорил, ты безбашенная. Представляться умеешь. И своих не сдашь. Натаха оторопело покосилась на Вовку, а тот, кажется, даже покраснел конопатыми скулами и оттопыренными ушами. Пожалуй, у них могло бы и выгореть их дикое предприятие, не будь они такими обалдуями. Но в первом же посёлке, куда примчалась краденая дрезина, их ждал сюрприз. В магазин они попали легко, перекусив кусачками провода сигнализации и сбив висячий замок ломиком. Но вот потом… — Блядь! — только и выдохнул Даня, запустив руки в зелёный железный ящик, с которого они так же легко сорвали запоры. — Стойте! Но Роман с Вовкой успели сделать то же самое и теперь немо таращились на свои пальцы, залитые чёрной краской. — Меченные мы… — убито прохрипел наконец Роман. «Немеченной» осталась одна Натаха. Деньги они всё-таки выгребли, пересчитали — в ящике с выручкой лежали почти две «тыщи» — и снова полетели по рельсам узкоколейки, поочерёдно качая перемазанными руками рычаги дрезины. Вовка уныло матерился, Натаха помалкивала. Размышляла, как быть, и грызла шоколадку «Алёнка». Стопки этих «Алёнок» они затолкали в походный мешок вместе с кучей плавленых сырков «Дружба» и вафель «Артек». Чего-нибудь повкуснее вроде колбасы или сарделек в магазинчике не нашлось. «Разобрали всё, суки», — пробурчал Даня и загрузил рюкзак «Жигулёвским» пивом. Теперь они с Ромкой мрачно сосали его каждый из своей бутылки. До второго посёлка — Коптево — они добрались к рассвету. Там они были аккуратнее, и к их активам добавились ещё девятьсот рублей выручки, лежавшей прямо в кассе, несколько кругов «Краковской» колбасы и бутылка водки. Натаха неодобрительно на неё покосилась, но смолчала. Тем более что пацаны сперва всё-таки попытались оттереть водкой ладони и пальцы — без толку. Добравшись до следующего селения — Белогурихи — парни допили пиво в кустах за узкоколейкой, догнались водкой, закусили колбасой и завалились спать там же, где и пили. Уже рассвело. Единственно, что они успели — утащить с дороги и спрятать дрезину. Между собой, перед тем, как забыться пьяным сном, они толковали: мол, местные менты нипочём сразу не догадаются, что налётчики прибыли на дрезине. Вот только бы блядскую краску оттереть. Натаха неодобрительно поглядела на них, громко храпящих, тяжело вздохнула и вылезла из кустов. Через Белогуриху пролегала ещё и автомобильная дорога, и на этом следовало сыграть. «Представляться», как выразился Вовка, её не надо было учить. Размахивая руками, предусмотрительно вымазанными во взятой из дрезины солярке, Натаха заскочила в первый же попавшийся гараж — распахнутый настежь. Два потрёпанных мужика ковырялись там в недрах таких же потрёпанных «Жигулей». — Дядечки, а дайте растворителя! — заблажила она, жалобно глядя на озадаченных мужиков. — Мы тут на дороге заглохли, пока возились — перечухались все! Ну пожа-алуйста! С полбутылкой растворителя «646» Натаха выскользнула из гаража и дунула в кусты. Она прикинула, что если оставшиеся позади дядьки чего и заподозрят — так только то, что Натаха этот самый шестьсот сорок шестой вынюхает, плеснув его в пакет. Некоторые тупые малолетки у них в Тайге так и делали, Натаха — никогда. Мозги пронюхаешь ведь. Околицами Белогурихи Натаха вернулась к лежбищу своих подельников. Доела колбасу и вафли, рискнула глотнуть пива из недопитой бутылки, сморщилась, улеглась на траву и задремала сама. Ей снилось, что они вчетвером снова мчат по рельсам узкоколейки — только уже не на дрезине, а на новеньком вишнёвом «Москвиче-412». Ветер трепал ей волосы, будто тёплой ласковой рукой, задорно свистел в ушах. Натаха смеялась от счастья. Она ехала к мамке за рулём своей машины! Хотя никакой «Москвич» она сроду не водила, только трактор дядьки Степаныча, который давал ей порулить, если сильно попросит. Вовка растолкал её, и она порывисто села, озираясь и спросонок не понимая, где она и что происходит. Темнело. Парни были хмуры, похмельны, мрачно прикладывались к пиву, но оживились, когда Натаха гордо извлекла из кустов бутылку с шестьсот сорок шестым: — Во! С растворителем дело пошло лучше. Они извели Ромкину майку, подрав её на тряпьё, но краску с рук кое-как оттёрли. Это всех сразу приободрило. — Теперь живём! Молодец ты! — изрёк Ромка, похлопав Натаху по плечу. — Я же говорил! — поддакнул Бес, который сиял так, будто приходился Натахе братаном. Та с деланной досадой закатила глаза, но на самом деле их похвалы были ей очень приятны. Она и не догадывалась, что пользуется таким авторитетом у местных пацанов. Дома за её изобретательность ей нещадно влетало. Ничего, ничего, скоро и вся родня узнает, какая Натаха предприимчивая и добычливая! Сон про «Москвич» всё ещё грел ей душу. Когда вовсе стемнело, незадолго до полуночи, они вылезли из кустов и отправились на поиски магазина. У скрипучего крыльца Даня достал из-за пазухи ломик, но вот беда — замка на двери не оказалось, она была заперта изнутри на засов. Пока парни хлопали глазами, пытаясь сообразить, в чём дело, дверь распахнулась, и на пороге воздвигся дедок сторож — в тельняшке, кальсонах почему-то в валенках и с берданкой в руках. Видимо, заслышал их невнятную возню и насторожился. — Ах ты, етить вашу в душу за ногу мать! — зычно рявкнул он и вскинул берданку. — Бежим! — пронзительно завизжала Натаха и рванула к узкоколейке, волоча за собой оцепеневшего от ужаса Беса. Не могла же она его бросить. Рядом трещали кусты, по которым, как лоси, ломились Ромка и Даня. Внезапно Даня споткнулся на бегу и взвыл не своим голосом. Этот дикий вой почти слился с ударом выстрела. Сторож гнался за ними, шмальнул в Даню и попал! Натаха, поняв это, так и обмерла. Но парень продолжал орать и материться, держась за задницу. Скорости передвижения он при этом не сбавлял, напротив, помчался даже быстрее прочих. «Соль!» — догадалась Натаха. Дробовик старика был заряжен крупной солью. Доскакав, как табун раненых кабанов, до окраины посёлка, в котором всполошились, кажется, все собаки, они остановились у ручья, протекавшего по дну оврага. Там Даня, не стесняясь Натахи, содрал с себя штаны, плюхнулся задом в весело журчавшую воду и принялся там хлюпать, пытаясь промыть полученные ранения. Он продолжал материться и всхлипывать. Остальные сочувственно молчали. — Облаву могут устроить, — мрачно вымолвил наконец Ромка. — Хуй им, — прокряхтел Даня. — Надо дальше катить, да побыстрее. Разумеется, не назад же по узкоколейке было им возвращаться, сквозь два уже обнесённых посёлка. Но далеко они не уехали. На рассвете прямо над их головами раздался стрёкот вертолетных лопастей. А потом и сам вертолёт выплыл из-за деревьев — узкая хищная стрекоза. — Твою мать, — процедил простоявший всю дорогу на карачках Даня. — Шухер начался. Дрезину пришлось бросить и, как и было обговорено заранее, уходить обратно прямо по тайге, благо и Натаха, и Вовка окрестные места знали неплохо. Парни же сообщили, что оторвутся от них и выйдут на дорогу ближе к посёлку Сосновка. Авось пронесёт. Перед тем, как расстаться, они честно поделили добычу, рассортировав мелкие и крупные купюры, кое-где измазанные краской. Ромке и Дане по восемьсот рублей как организаторам, Натахе и Вовке — по шестьсот пятьдесят. — Бери себе больше, — хмуро сказала Натаха, с состраданием глядя на кривившегося от боли и хромавшего Даню. — Ты же раненый. — А ты краску помогла отмыть, — буркнул тот. — Ладно, бывайте, поцыки. Если что, мы друг дружку не знаем. Они исчезли в тайге, а Натаха с Вовкой, прибрав полученные деньги, трусцой устремились в направлении родного посёлка. У Натахи на душе скребли кошки — она предчувствовала недоброе. Сверху то и дело слышался стрёкот вертолётных винтов, и тогда они прятались под деревьями. «Может, всё и обойдётся», — утешала себя Натаха. И наличие шестьсот пятидесяти рублей очень даже грело. Во время одной из таких попрятушек она, запыхавшаяся, исцарапанная и грязная, услышала из-под колючек ежевики что-то, похожее на скулёж. Она приподняла ветки и заглянула под них. В ответ на неё перепуганно взглянули два блестящих глаза. Это был рыжий большеголовый щенок, невесть как очутившийся здесь, вдали от людей. — Малыш, малыш, — позвала Натаха, и он снова заскулил. И даже вильнул хвостом. — Это волк! — страшным шёпотом выпалил Вовка, и Натаха презрительно покосилась на него: — Сам ты волк! Не видишь, хвостом виляет. Правду сказать, на волка замученный и боязливо ёжившийся Бескудников никак не походил, скорее на вот этого, вымазанного в каком-то дерьме, щенка. Да и она сама была не лучше. Натаха скормила щенку сырок «Дружба», упихала его себе под куртку и решительно поднялась на ноги. — Двигаем, — кратко распорядилась она и первой шагнула вперёд. Вовка ещё немного постоял, кажется, даже покачиваясь из стороны в сторону, но побрёл следом, ускоряя шаги. Вертолёт ещё раз мелькнул у них над головами, но они уже не обращали на него внимания. К вечеру, хоть умри, нужно было вернуться домой, и Натаха лихорадочно придумывала, что бы такое получше родне соврать. Во время очередного привала под разлапистой сосной, честно разделив со щенком остатки «Дружбы», Натаха снова услышала возню в кустах. Оживившийся и взбодрившийся щенок сразу полез туда, Натаха — следом. Под колкими ветками сидел и сонно жмурился, иногда с шипением разевая клюв, пушистый серый совёнок. Вовка тоже зашипел, разинув клюв, когда увидел, что Натаха деловито заталкивает совёнка под куртку: — Чокнулась ты, что ли. Натуралистка хренова! — Они маленькие, — отрезала Натаха. — Пропадут же. Этакой компанией, как в песне «Тра-та-та, тра-та-та, мы везём с собой кота, чижика, собаку…» и далее по тексту, они и вышли из тайги на окраину Тайги. Натаха с Вовкой уже едва волочили ноги, совёнок смирно сидел у Натахи за пазухой, только щенок, которого Натаха окрестила Рексом, был бодр и весел, помахивал хвостом и гордо взирал на поселковых собак, попадавшихся навстречу. — Я к бабушке, — проинформировала Натаха Беса. — Деньгу-то припрячь, — коротко посоветовал тот. Но Натаха ничего не успела сделать, потому что, едва она огородами прокралась к чёрному ходу на кухню, бабушка сама вышла ей навстречу. И не одна. С нею была мамка, вездесущая тётка Зина и участковый дядя Слава. То есть старший лейтенант Напасников. Все они молча стояли и смотрели на Натаху. — Я… вот, — пролепетала она, доставая из-за пазухи совёнка. — Нашла. И это… Рекса ещё. Это Рекс. Щенок, уже усвоивший свою кличку, шлёпнулся на толстенький огузок и весело тявкнул. Участковый снял фуражку и потёр покрасневший лоб. — Кто ещё с тобой был? — устало осведомился он. Тётка Зина, мама и бабушка, как ни странно, каменно молчали. Лица у них были бледные и какие-то измождённые. — Ни-никого, — севшим полушёпотом заверила участкового Натаха и закашлялась. — Она малолетняя! — высоким, непохожим на свой голосом заявила мамка. — Малолетняя дура! Весь район на уши поставили! — гаркнул участковый, и тогда Натаха всё-таки заревела, как ни крепилась. Совёнка забрал себе соседский Колька, очень Натахе сочувствовавший. Рекс воцарился у бабушки под крыльцом, там ему понравилось больше, чем в старой щелястой будке. Бабушка не позволила мамке выдрать дочь как сидорову козу и опять оставила Натаху у себя. Состоялся суд, на котором Даню и Ромку, как шестнадцатилетних, приговорили к пяти годам колонии каждого. Вовку определили в спецшколу. Натаха, как самая младшая, отделалась постановкой на учёт во всех мыслимых и немыслимых местах. Но она даже сдала экзамен по физкультуре и получила «корочку» об окончании восьмилетки. Бабушка везде ходила с нею, даже за руку держала. Натаха стоически терпела. Пацанов ей было очень жалко. «Вся жизнь прахом», — как выразилась бабушка. — Я хотела «Москвич», — шепотом призналась ей Натаха. Но бабушка сурово промолчала, поджав губы. А потом, так же за руку, повела её не куда-нибудь, а к гадалке. Карты на судьбу раскинуть, как она выразилась. Натаха опять не протестовала — ей тоже было интересно. Гадалка оказалась из оседлых цыганок, звали её Лиля. Лилия, наверное. Красиво. Но сама она была некрасивая: очень толстая, поперёк себя шире, дочерна смуглая, в накинутой на круглые плечи цветастой шали и подобранными под такой же цветастый платок смоляными блестящими волосами. Глаза у неё были тёмные и глубокие, и Натаха оцепенела под взглядом этих глаз. Потом Лиля поглядела на Натахины исцарапанные ладони. Раскинула замусоленные карты на бархатной вишнёвой скатерти перед собою. Ещё раз поглядела на Натаху и изрекла басом: — Если в тюрьму не сядет твоя внучка, артисткой будет. Но Натаха стала ветеринаром.