Многие маленькие летние тексты

Одним росным утром Феденька проснулся в лесу. Верней сказать, не проснулся, а очнулся. Напоённая влагой трава холодила его голые коленки, не прикрытые ночною сорочкою, ступни были босы. Лёгкий ветерок шевелил его взмокшие от испарины кудри, белая сорочка липла к спине промеж лопаток. Столь страшно ему ещё никогда не было. Он стоял и дико озирался по сторонам, трясясь так, что клацали зубы. Где родной дом? Где тёплая постель? Где маменька с папенькой, старая нянька Епистинья, которая по сию пору приходила к нему перед сном, чтобы поцеловать в лоб и перекрестить, шепча молитву. Именно это и было последним, что он помнил: как сухонькая нянькина рука перекрестила его, а потом заботливо укутала пуховым одеялом, подтянув до подбородка. Как будто Феденьке было по-прежнему пять лет от роду, а вовсе не пятнадцать. Отрок. Почти что юноша. Но он уснул с блаженной улыбкой, а вот теперь стоял, в ужасе оглядываясь на грозно темнеющую поодаль опушку леса, ожидая, что оттуда вот-вот выскочат медведи, волки или ещё какие-нибудь дикие звери. Они растерзают его, и папенька с маменькой никогда не узнают о страшной сыновьей участи! Феденька всхлипнул. И тут позади него в самом деле раздался какой-то шорох! Феденька тонко, совсем по-детски, вскрикнул, увидел два горящих звериных глаза и сомлел, опускаясь на траву, будто опавший с дерева листок. * * * — Да то барчук из усадьбы. Федей кличут, как вон тебя. — Да уж знаю. — А где ты его нашёл? — Да на озере, на берегу. Волчка моего увидал, за зверя, вестимо, принял и кувырк на траву. Едва-едва успел подхватить, а то так бы и грохнулся оземь. Феденька пошевелил спёкшимися губами, пытаясь что-то вымолвить, и это заметили. Над ним склонились два лица. Одно — женское, старушечье, с крючковатым носом, с седыми жидкими волосами, заправленными под грубый полосатый платок, над высоким морщинистым лбом. Второе — молодое, бородатое, очень правильное, как у статуи Лаокоона, только не искажённое гримасой боли, а озабоченное, со сдвинутыми к переносью густыми тёмными бровями. — Здравы будьте, барчук, — прогудел «Лаокоон». — Запамятовали, как в лес попали? — Не… не помню ничего, — прошелестел Феденька, и сухая женская рука, похожая на руку няньки Епистиньи, приподняла ему голову, а к его губам прижался щербатый край кружки с упоительным во всех смыслах кисловатым квасом. Феденька пил и пил, длинными глотками, будто лошадь на водопое, сам приподнявшись на локтях. А потом утёр губы рукавом рубахи, отдышался и озадаченно спросил уставившихся на него людей: — Кто вы? Старуха засмеялась удивительно молодым смехом, показав единственный жёлтый зуб в чёрном провале рта: — Это леший здешний, его, как и тебя, Фёдором кличут. А я, милок… — Яга она, — перебил «Лаокоон», то бишь Фёдор, и тут же получил тычок в бок. — Ядвига я, — строго поправила его старуха и поджала тонкие губы. — Попей ещё, милок. И Феденька пил до тех пор, пока всё вокруг — бревенчатые тёмные стены избы, в которой он лежал, пучки высохших, но испускающих медвяный аромат трав под потолком, крохотное окошко, затянутое слюдой, будто льдом… — пока всё, всё это не закружилось перед ним и не слилось какой-то хоровод. Тогда он снова уснул. А голоса над его головой продолжали звучать. — Мне ученик нужен, давно уже, ты знаешь, — прогудел упрямый бас. — Да и я бы не отказалась. Ладно, так уж и быть, владей, пользуйся. Я себе кого-никого ещё подыщу. Только вот искать его будут. — Знамо дело. Нипочём не найдут, закружу. — Сманил ты его, Фёдор, ох, чует моё сердце, сманил. Ну что ж, значит, так тому и быть. * * * И судьба исчезнувшего из усадьбы барчука навеки осталась тайной. Не смогли её раскрыть даже приехавшие из столицы дознаватели со знаменитой полицейской ищейкой. Неподалёку арестован был целый цыганский табор, но в кибитках вопящих цыган никаких улик, говоривших об их причастности к пропаже Феденьки, не оказалось. Дремучий лес вокруг усадьбы тоже сохранил свою тайну. Только с тех пор его стали называть Фёдоров лес.