Многие маленькие летние тексты

— Сегодня на ужин не жди, — объявил Стёпа Лисе по телефону, — я буду химичить, а Андрюха — свет на этом же участке ставить. Лейки с препаратами наливать некому, застряну до ночи. «Химичить» на его языке означало — обрабатывать всевозможные растишки разными химикатами, чтобы уничтожить болезни и вредителей. Или даже сами растения, ежели они вдруг — сорняки. Грета Тумберг грохнулась бы в обморок при виде такого святотатственного действа. Но без препаратов вредители никуда бы не делись, так и пожрали бы злосчастные растишки на корню. Не говоря уже о грибках и гнилях. — А что, больше некому лейки наливать? — со вздохом спросила Лиса. — Все, Кроме Андрюхи, взяли выходной, — хмуро объяснил Стёпа. Лиса откашлялась и сперва сказала: — Это потому, что ты их загонял. Сто раз говорила, не надо столько клиентов брать, вы не успеваете нафиг. А потом: — Ладно, заезжай за мной, буду тебе лейки наливать. — Тебе же вредно, — слабо воспротивился Стёпа, но по голосу было ясно, что он испытывает немалое облегчение. — Жить вообще вредно, от этого умирают, — мрачно отрезала Лиса. — Но таскать эти ваши лейки, учти, не буду, сам таскай, эксплуататор. — Да ты что! — оскорбился Стёпа. — Естественно, я буду таскать, ты только наливай… Пролетарская гордость взыграла? — не удержался он от подколки. — Батрацкая, — отпарировала Лиса. — Мы сыны батрацкие, мы за новый мир. Эта же гордость заговорила в ней в полный голос, вернее, даже заорала, когда они подкатили к двухэтажному особняку за белокаменной, высотой в полтора обычных человеческих роста, оградой. Здоровенные ворота кудрявились коваными позолоченными розами и позолоченным же виноградом. На автостоянке возле этого, как сказали бы в старину, коттеджного посёлка, воздвиглись пафосные «крузаки» и «лексусы», сияя блестящими боками. — В такой бы тачиле грабли и песок возить, ага? — заржал Андрюха, припарковавший свой видавший разные виды «жигуль» двадцатилетней выдержки рядом с каким-то сиятельным чёрным «мерсом». Андрюхин «жигуль» по прозвищу Тазик тоже был чёрным, но на этом сходство с «мерсом» заканчивалось. — И навоз, — подхватил Стёпа, поставив возле Тазика свою синюю «газель» по кличке Слоник. Слоник был немного моложе Тазика, но более ржавый, зато с почти новым, перебранным двигателем и тремя парами колёс. Зверь-машина, куда там «лексусу»! Стёпа подал руку Лисе, вытаскивая её из кабины, и Лиса тут же с любопытством завертела головой. Посмотреть было на что. — Мы сюда? — указала она на золочёные ворота. — Ага, только я сейчас с ними поговорю, чтоб открылись, — Стёпа достал из кармана куртки мобилу. — С хозяевами? — уточнила Лиса в некотором замешательстве. — Хозяев дома нету. С воротами, — рассеянно пояснил Стёпа, утыкаясь в мобилу. — Искусственный интеллект, фигли, — фыркнул Андрюха, проворно доставая из багажника своё электротехническое оборудование. — Типа «избушка, избушка, повернись ко мне передом, а к лесу задом». Лиса вернула на место отвисшую челюсть и просеменила вслед за мужиками в говорящие ворота, опасливо на них оглянувшись. Ворота закрылись так же послушно, как и открылись. Чёрт-те что, действительно Роу какой-то. За воротами лежало необъятное пространство двора, вымощенное плитками, при виде которых лисе на ум пришло словосочетание «каррарский мрамор». Или как-то так, она не была особо сильна в искусствоведении. Андрюха деловито протащил по каррарскому мрамору своё оборудование и исчез с ним в глубине сада. Стёпа столь же деловито отыскал в углу кран со шлангами и поставил перед Лисой две здоровенные лейки. Ловить ворон по сторонам особо было некогда, короче. Лиса вздохнула и принялась наполнять лейки и размешивать в них какие-то выгруженные Стёпой волшебные порошки, живо припомнив, что она — девушка деревенская, а бывших деревенских девушек, как и бывших контрразведчиков, не бывает. После двадцатой, кажется, лейки у неё слегка отвалилась спина, и тут Стёпа, видимо, почуяв это, позвал, проявившись перед Лисой с очередной пустой ёмкостью: — Иди, чего покажу. Да не стесняйся, иди, иди. Ещё чего, стесняться! Лиса фыркнула, гордо задрала голову и прошествовала по каррарскому мрамору вслед за Стёпой, будто матрос-партизан Железняк по Зимнему дворцу. Сад вокруг особняка рос в несколько ярусов, что обуславливалось гористым рельефом. Растишки тут зеленели самые разные, Лиса в них плохо разбиралась. Стёпа тыкал пальцем то в одну, то в другую сторону и вещал: — Лагерстремия. Очень красиво цветёт, такими красными цветами, но ещё не сезон. Спирея. Ещё спирея. Ну, их ты знаешь, «букет невесты». Можжевельник. Барбарис Тумберга. Кедр ливанский. На ливанском кедре Лиса сломалась и спросила: — А кто тут хозяин? Она ожидала услышать фамилию какого-нибудь олигарха, владельца заводов, газет, пароходов, или высшего местного должностного лица, но Стёпа невозмутимо отозвался: — Директор кладбища. — А, — только и вымолвила Лиса. — Ты мне что показать-то хотел? Вот это вот всё? — Не только, — Стёпа остановился. — Вон окно его спальни, а под ним пристройка. Крышу пристройки видишь? Красную. И что на крыше? Лиса прищурилась. С того яруса, где они стояли, действительно можно было хорошо разглядеть крышу пристройки, по которой было рассыпано что-то разноцветное. — А! Зубные щётки показываешь? — радостно зафыркал возникший рядом Андрюха, и Лиса оторопела. Действительно, цветные пятнышки, разбросанные по крыше там и сям, если присмотреться, были палочками — ручками выброшенных зубных щёток. — Не поняла, — изумлённо проговорила Лиса. — А что, — Андрюха пожал плечами, — он каждой новой бабе покупает зубную щётку, а когда с нею расплюётся, выбрасывает. — Спасибо, не брильянты, — только и пробормотала Лиса. — Сколько же их там? Щёток и девушек? — Ну, десятка два, наверное, наберётся. Далековато всё-таки, чтобы точно посчитать, — вступил в интимную беседу ухмыляющийся от уха до уха Стёпа. — Это ещё что, — с жаром перебил его Андрюха. — Когда наши девки тут до ума газон доводили, то в кустах нашли знаешь что? — он сделал театральную паузу. — Три кило использованных гондонов? — резонно предположила Лиса, но Андрюха покачал головой. — В том числе, — сквозь смех опередил его Стёпа. — Это вообще ржака была. Ирка наша достаёт из розового куста «бычок» и говорит, типа, как можно в такую свою красоту окурки толкать. И тут — опа! Гондон! И ещё! И ещё! Блин! — А потом они нашли сперва топик брошенный, — выпалил Андрюха, — потом лифчик, потом трусики… как будто мадама бежала и раздевалась на бегу. — Как у Кустурицы — «Чёрная кошка, белый кот»! Там девчонка в полях раздевалась! — припомнила Лиса и вдруг вздохнула: — Бедный… — Кто бедный? — Стёпа растерянно заморгал, а потом опять обвёл рукой всё окружающее их пространство, утопавшее в зелени и сверкавшее мрамором. — Этот? Лиса кивнула: — Ему же наверняка очень скучно. И одиноко. — И повторила: — Бедный. Вдруг из зарослей можжевельника, раздвинув их лобастой башкой, выплыл огромный полосатый котяра, при виде которого Лисе немедля пришло на ум слово «манул». Котяра посмотрел на них, неспешно приблизился, боднул Лису головой в коленку и утробно заурчал. Типа, гладь давай, чего стоишь. — Видишь, он котика завёл, — подытожил Стёпа. — Теперь не такой уж бедный. — Котики спасут мир, — пробормотала Лиса.