Кожа.
9 августа 2022 г., 22:12
План привычный. Отработанный годами. Набор действий, в исполнении которых ему точно не могла бы понадобиться чья-то помощь. Шаг за шагом.
Первое: закрыть дверь. Тихо. Так, чтобы не скрипели петли. Медленно, чтобы щеколда не издала и звука.
Второе: раздеться, старательно игнорируя отражение в старом зеркале. Не смотреть на сверкающее жерло раковины. Не смотреть, чтобы не вспоминать, как выхаркивал туда червей.
Третье: аккуратно сложить грязную одежду в корзину для белья. Аккуратно, даже несмотря на небрежно брошенные вещи брата и матери.
Четвертое: включить воду и отрегулировать температуру — чуть больше горячей, чуть меньше холодной. Даже летом.
Пятое: залезть в ванну, расслабиться и попытаться получить удовольствие. Здесь обычно возникают проблемы, но он правда над этим работает. Усердно старается не выскочить за дверь сразу после смытия шампуня с волос, едва успевая захватить чистое полотенце с полки. В этом деле главное — не думать, выключить мозг, забыть всё то, что делало его самим собой.
Шестое: спокойно вылезти, обтереться полотенцем. Важно — не поднимать взгляда выше метра по стене. Зеркало всё ещё там. А он всё ещё без одежды.
Седьмое: смыть воду. Не глядя. Просто резко вырвать затычку, повторяя в голове слова: «Там никого нет. Там никого нет.» Ведь там действительно никого нет. Его рука не полна извивающихся в порах червей.
Восьмое: надеть пижаму и выйти. Так же тихо, как и зашёл.
Все легко и просто. У него уже давно не перехватывает дыхание при виде этой ванной комнаты. Вовсе нет. Разве что самую малость колет где-то на загривке.
Шаг за шагом.
Однако план летит по наклонной уже на четвёртом пункте. Едва тёплая вода обращается жидким огнем в ладони, чёртовым небесным светилом, прожигающим его кожу до самых костей. Уилл меланхолично хмыкает, плавно, медленно убирая руку из-под струи. Специально не делает этого резко и быстро. Внушает себе, что привык.
Он вздыхает, чувствуя улыбку на своих губах, и выключает горячую воду. Кран с холодной выкручивает до упора.
Уилл слышит тихие шаги брата, напряжённые голоса Джойс и Хоппера. Ему кажется, что он слышит даже тикание настенных часов. Тик-так. Тик-так. Тик-так.
Белая раковина мелькает на периферии зрения, и ему приходится прикладывать усилия, чтобы не сосредоточить всё свое внимание на этом силуэте сбоку. Он думает, что им всем не стоит стараться так паршиво играть свои роли в попытке ненавязчиво справадить его куда-нибудь, куда звуковые волны дойдут до него, уже потеряв ту амплитуду колебаний, чтобы он мог разобрать отчётливо хоть слово. Ему лучше всех известно, как им не выгодно его присутствие при разработке дальнейших действий.
Он опасен. И только сам Уилл знает, как сильно они все рискуют, просто засыпая рядом с ним.
Уилл вздыхает снова, вдруг ощущая обжигающие капли, мерно стекающие по щекам. Кап-кап. Тик-так. Кап-кап. Тик-так.
— С возвращением домой, Уилл Байерс, — пролетает мысль в голове, и он даже искренне смеётся, находя эту фразу невероятно забавной.
Тик-так. Рутина.
×××
Уилл думает, что сходить конём в сложившейся ситуации будет рискованным и крайне опрометчивым решением, учитывая, как много места для дальнейших маневров откроется Дастину. С другой стороны, такого поворота друг явно не ожидает, что может сыграть Уиллу хорошую службу. Впрочем, его больше занимает пепел, плавно кружащий в воздухе за окном, нежели исход этой игры. Уилл делает ход. Дастин хмурится. Затем улыбается и щурит глаза на Уилла, словно бы тот сделал самую глупую вещь в его жизни. Наблюдение за эмоциями друга даже слегка отвлекает от надоедливых звуков шагов по комнате, не прекращающихся вот уже минут двадцать пять. Или двадцать шесть. Уилл смотрит, как на вид неуклюжие пальцы переставляют фигурку на доске, виртуозно меняя картину, делая чёрно-белое деревянное полотно более сюрреалистичным изображением бренности бытия. Топ-топ-топ. Вздох. После оценки эстетичности, можно приступать к обдумыванию следующего хода. Топ-топ-топ. Уилл знает, что выиграет только в одном случае: если заставит друга поверить в его проигрыш. Топ-топ-топ. Он не слышит тикание часов. Он передвигает очередную фигурку, подставляя её под удар. Топ-топ-топ. Дастин фыркает. Очевидно, он решил, что Уилл либо поддаётся, либо не умеет играть. Он сам бы на месте Хендерсона подумал, что друг просто хочет свалить куда-нибудь и побыстрее. Уилл кидает взгляд на часы. — Тридцать пять минут, — констатирует он. Повисает тишина, в которой вновь отчётливо слышно привычное тик-так. Уилл расслабляется. — Что? — слегка потерянно в ответ, и Уилл чувствует улыбку, в которой растягиваются его губы. — Время, за которое ты прошёл милю в пределах этой комнаты, — поясняет Байерс. Дастин смеётся. Майк закатывает глаза, бурчит что-то о клубе умников, в который он случайно попал, и возобновляет хождение. Туда-сюда. Топ-топ-топ. Игра заканчивается быстро. Секундная стрелка успевает тикнуть около трёхсот раз, когда исход битвы оказывается определён. — Ты жестокий говнюк, Уилл Байерс, — грозит пальцем Дастин. — Добрые волшебники не жертвуют всей армией ради победы. Уилл невинно улыбается, пожимая плечами. Ему думается, что добрый волшебник умер ещё тогда, когда всё, что держало его в сознании в Изнанке — собственный голос, напевающий песенку. За ним не пришёл дедушка с бородой и волшебной палочкой, и он сам таковым не оказался. За ним пришла мама. Дверь в его комнату неожиданно распахивается, ударяясь о стену с характерным стуком. И в следующую секунду Эл оказывается в объятиях Майка. Уилл успевает только отметить слёзы в её глазах. Ему этого достаточно, чтобы понять, что у неё снова не вышло связаться с Макс. Или найти Векну. Он не знает, что именно было их целью. И что самое паршивое и забавное — ему не хочется узнавать. Уилл живёт в своём мирке, где пепел за окном днем похож на снег, а ночью — на звезды и галактики, проносящиеся перед глазами вереницей взрывов сверхновых, чёрных дыр и газопылевых облаков. Ему хочется узнать, понять бесконечность. — Всё хорошо, — шепчет Уилер, — в следующий раз получится. Дастин кивает, поддерживая, даже что-то говорит в шутовской манере, отчего на губах Эл мелькает улыбка. Тонкая, прозрачная, призрачная. Уилл улыбается тоже, смеётся, когда смеются все, не понимая толком, над чем. Уилл даже вовсе не притворяется. Ему действительно важно знать, что все его родные и близкие в безопасности. Но для уверенности в этом ему не нужны способности Джейн. Он и так знает, что сейчас им можно спокойно устраивать домашние вечеринки, ни о чем не беспокоясь. Знает, потому что его кожа ощущается, как сгнившая, истлевшая дубовая кора, которую не раз пытались сжечь, стереть в порошок. Мир такой, каким мы его видим, потому что мы существуем, думает Уилл невпопад, глядя в окно. — Ребята, ужин, — зовёт Джойс. Уилл слышит в её голосе улыбку. Этого достаточно, чтобы улыбнуться самому.×××
— Хэй, — раздаётся тихо, будто бы даже неуверенно, над ухом, — всё в порядке? Уиллу, право слово, хочется расхохотаться в ответ истерически, ткнуть в чужую грудь пальцем и выплюнуть сквозь смех что-то из разряда «Естественно, как же иначе?» Они ведь все тут сча-стли-вы. Особенно после столь великолепного ужина под аккомпанемент звенящего в воздухе напряжения. Не нужно быть гением, чтобы уловить это магнитное поле, искажающее шутки и истории о том, как прошёл день. Ему отчаянно хочется сбежать. — Ты какой-то молчаливый, — поясняет Майк свое беспокойство. — Не то чтобы ты раньше был громким, просто… Как ты? Уилл сдувается, как воздушный шарик, под напором тёплого взгляда Уилера. Байерс обнимает себя руками, натягивая рукава свитера в попытке согреть пальцы. Ему смешно безумно от глупости, от бессмысленности этого вопроса, но он лишь поджимает губы, пытается выдавить улыбку, которая не походила бы на кривую пародию оскала. Он любит Майка, правда. А Майк любит его. Пусть по-разному, но то уже мелочи жизни в сложившихся обстоятельствах. И не стоит грубить, поддаваясь секундному порыву. — Нормально, — проговаривает Уилл, — пожалуй, как у всех здесь. — Он кивает на Эл и Дастина, которые тихо что-то обсуждают у окна. Уилер тоже бросает взгляд в их сторону. В его глазах на секунду мелькают неприкрытые ничем нежность и беспомощность. Лишь секунда, но Уилл всегда умел ловить такие моменты. Чертовски сильное везение, очевидно. Байерс ощущает искорку счастья за друзей где-то под толщей густого тумана и боли. Их любовь так прекрасна, думается ему. Прекрасна, эфемерна, болезненна. Хрустальна. Они есть, а завтра их может уже и не быть. Эл знает об этом. И Майк знает. — Ты прав, — кивает Уилер и присаживается на диван рядом. — Мы все устали. — От собственных мыслей, — шепчет Уилл. Майк окидывает его странным взглядом, но молчит. Это всё, что они делают. Приходят к нему, смотрят этим идиотским взглядом а-ля «мне очень жаль, прости-извини, но так надо» или «поговори со мной, выверни свою душу наизнанку передо мной; я тебя выслушаю, чтобы моя совесть перестала грызть меня за то, как нам всем приходится с тобой обходиться». Его уже тошнит от всего, что они ему говорят, что он сам им говорит. — Мы сможем выиграть эту войну, Майк, — произносит он тихо. Уилер тяжело вздыхает и пожимает плечами. — Может быть. Он не винит их в том, что остался один. Наедине с собой… И с ним. Простое стечение обстоятельств. Всё ради безопасности. Ради жизней людей. Меньшее из зол, если можно так выразиться. Уилл встаёт, накидывает на плечи куртку, хотя лето за окном, и выходит, крикнув матери напоследок: — Я прогуляться ненадолго. Дышать на улице проще, несмотря на висящие в воздухе точки пепла. Легче, потому что невмоготу больше делать вид, что его пальцы способны спокойно и нормально сгибаться, что его не преследует запах горящей или гниющей плоти, что он способен функционировать, как живой, адекватный человек. Ему нужен свежий воздух. Всего на пару минут. И ничего не значит тот факт, что ноги сами ведут его к чудовищному провалу в земле, к ране, что получила наша реальность в битве двух детей со сверхспособностями.×××
Попытки рисовать заведомо были тщетными, но Уилл старательно выводит карандашом лёгкие штрихи негнущимися пальцами. Он не имеет и малейшего представления о том, что в итоге останется на листке бумаги. Тик-так. Тик-так. Штрих тут. Штрих там. Подправить слева. Тень внизу. Чуть затемнить здесь, стереть росчерк аккуратно, не задев остальное. Тик-так. Тик-так. В его комнате тихо. Спокойно. Мрачно. Холодно. Из распахнутого настежь окна слегка дует ветер. Ему кажется, словно он находится под взглядами тысячи глаз. И оттого мурашки бегут по телу волнами. Тик-так. Тик-так. Боль мгновенно проходится электрическим током по предплечью. Уилл слышит, как ломается карандаш в его пальцах, как хрустит челюсть, когда он, не отдавая отчёта, распахивает рот в безмолвном крике. Сердце бешено бьётся в груди, пока он пытается осознать эту вспышку, чтобы затем свалиться на пол, на колени, ощущая, как горит плечо. Кажется, с него сдирают кожу. Лоскут за лоскутом. Медленно, осторожно. Невыносимо. Слёзы текут по щекам, но он не знает, что плачет. Он цепляется зубами за собственные губы, до крови прокусывая их, пока тянется за ремнем на стуле, на котором до этого сидел. Он суёт его в рот, сжимая искусственную кожу в попытке заглушить, задушить, задавить собственный крик. Он тихо скулит и мычит. Пускает слюни. Его руки теперь — голые куски мяса, по ощущениям. Кажется, кто-то ковыряет кожу на груди и тянет, наслаждаясь каждым мгновением его боли. Ногти царапают деревянный пол, ломаясь, оставляя отчётливо видимые борозды. Уилл теряет сознание, пробуждается и вновь падает во тьму от боли в разных частях, кажется, своего тела. И так по кругу. Он не знает, сколько прошло времени, но когда приходит в себя, вымотанный настолько, что едва ли смог бы встать на ноги, за окном занимается рассвет. Помнится, когда он садился рисовать, небо едва потемнело. Каждая клетка его естества неприятно пульсирует, горит и всячески напоминает о том, как он корчился на полу в своей комнате. В пустом доме. И он думает, как же хорошо, что Джойс вызвали на ночную смену в пункт помощи пострадавшим, а Джонатан решил помочь Нэнси в сооружении конструкции, о назначении которой Уиллу нельзя было знать. Уилл поднимает дрожащую руку, обхватывает неверными пальцами ремень и пытается разомкнуть челюсть, что даётся ему тяжело. Довольно глубокие следы зубов на чёрной коже заставляют Байерса подумать о том, какое же он животное на самом деле. Тик-так. Тик-так. Уилл потихоньку садится. Так, будто впервые за долгое время способен двигать своими конечностями. Встаёт, опираясь на стул, оставляя на нем злополучный ремень. Футболка прилипает к телу от пота. Байерс старается меньше дышать, чтобы не так сильно тревожить наиболее больные места. Впрочем, едва ли он может сказать, что больше, а что меньше причиняет дискомфорт. Тик-так. Шаг. Тик-так. Шаг. Снова и снова. Пока кровать не принимает его в свои тёплые объятия, а сон не окутывает измученное сознание. Просыпается он от громких звуков, которые потом идентифицирует, как стуки посуды и голоса мамы и брата. Он моргает и только потом чувствует зуд. Везде. Тик-так. Тик-так. Уилл не хочет думать о том, что он сделал. Не хочет давать своим догадкам чёткую формулировку. Не хочет, но и без этого точно знает, что произошло. Он сам содрал с себя старую, сгоревшую кожу. И теперь, слой за слоем, образовывается новый эпителий. В тишине своей комнаты Уилл оглушительно смеётся, хохочет до боли в мышцах и слёз в уголках глаз. Ему хочется вылезти из своей чёртовой тушки, и это так абсурдно, так смешно, что сдержаться он просто не в силах. Ему смешно от осознания того, что он даже не в курсе, был ли он когда-то отдельной личностью, был ли он когда-то действительно один. А потом дверь в комнату открывает Джойс с явным беспокойством в глазах. — Всё хорошо, Уилл? — Её голос слегка дрожит, и Байерс мгновенно замолкает, стирая слезы рукавом свитера. — Да, мам, — говорит он, солнечно и безмятежно улыбаясь. Искренне. — Вспомнил очень забавный и старый анекдот. Джойс вскидывает брови вверх, но не допрашивает его. Быть может, она слишком устала за ночь. — Ладно, — кивает она, — завтракать идёшь? Он трясёт головой в знак согласия и мигом слетает с кровати, направляясь в ванную комнату. Там, однако, понимает, что не стоило так резко вскакивать, так как тело ощущается ватным и трудноуправляемым. Уилл опирается руками о раковину и хихикает себе под нос. Включает холодную воду, умывается. Он смотрит на себя в зеркало, натыкается на яркую, безумную улыбку, словно приклеенную к нему, — не его улыбку — и вздыхает. Уилл видит в отражении позади силуэт. Нечёткий, размытый. Он мотает головой. Свет не мигает. Его нет в их доме. Уилл идёт на кухню, пока на задворках сознания мелькает непрошенная мысль: «Однако он есть в моей голове».
