путь к звезде

      Постепенно становилось холоднее, и солнце заходило за горизонт куда стремительнее, чем обычно. Чаще всего я не обращал внимание на погоду, если что-то из этого не грозило моему благополучию — например, если не польёт дождь. Но закаты наблюдать мне нравилось куда больше, чем просто бродить по улицам родного Пусана. В парке сидеть мне тоже нравилось; раскуривая одну за другой сигареты, я рассматривал прохожих людей и порой встречался взглядами с незнакомцами, которые из-за замешательства предпочитали либо кивать головами, либо слабовато улыбаться, а я отвечал тем же. Пару часов назад я читал книгу — очередной детектив Агаты Кристи удалось прочитать за несколько свободных часов, а послевкусие очередного мозгового штурма мне пришлось скрашивать одиночеством и сигаретами. Для меня оставалось загадкой то, на что способно воображение человека: неужели некоторые люди были настолько гениальны, что писали целые книги со своими собственными историями? Откуда они брали эти мысли? Где находили вдохновение? Или же писали, исходя от «если не буду писать, то как заработаю на жизнь, ведь иначе жить не умею»? Мысли крутились в моей голове огромным потоком, и в какой-то момент я заметил, что уже несколько минут пусто смотрел в одну точку, обдумывая сюжет недавно прочитанной книги. Тем временем сигарета в моей руке дотлела и немного обжигала пальцы, а горечь на языке всё так и не ушла. Чудовищно захотелось кофе.       Интересно было то, что осень в этом году была достаточно тёплой: ходить по улицам морской столицы Республики Кореи было комфортно в футболке под расстёгнутым пиджаком и тонких штанах, которые я всегда надевал, если хотелось побыть наедине с собой. Словно некий талисман удачи или спутник на пути одиночества в огромном городе. А вот ещё одна философская загадка: почему, находясь в огромной толпе людей, человек непременно чувствовал себя одиноко? Порой мне приходилось думать по-философски, как приходилось это делать всем студентам филфака, иначе я не представлял своей жизни, как кто-то не мог жить без алкоголя, любимого человека и секса.       Домой возвращаться не хотелось от слова «совсем». Когда находишься в окружении незнакомых людей на улице, появляется некое напоминание, что ты в этом мире не одинок, даже если душа ныла и скулила от страха остаться навсегда одному, а вот дома такого не было. В моей однокомнатной квартирке почти на окраине города было тяжело создать иллюзию какого-то счастья вне одиночества, ведь даже рыбки жили у меня сравнительно недолго. На подоконнике, правда, стояли кактусы разных форм и размеров, но они, даже с именами, которыми их щедро наградил мой пятилетний племянник, не могли заменить мне собеседника или чьё-то присутствие. Я продолжал бессмысленно бродить по опустевшим улицам города — если в центре можно было отыскать каких-то буйных пьяниц, пытающихся дойти до дома, задержавшихся в гостях у друзей студентов или школьников, торопящихся после работы домой рабочих, то на окраине Пусана улицы выглядели уж слишком оставлено, словно тут и не жил никто никогда. О населении говорили только горящие окна домов и порой проезжающие мимо машины. Мне взбрело зайти в круглосуточный книжный магазин, когда я увидел светящуюся синим вывеску, поэтому, предупреждая о своём визите звоном колокольчиков над дверью, я вошёл внутрь и, коротко поклонившись заспанному кассиру, принялся расхаживать между стеллажами с книгами разных издательств. Атмосфера была приятной — попахивало остатками ужина того самого кассира, кажется, это был рис с мясом, а ещё аромат кофе так бил в нос, что выпить горячий напиток захотелось ещё больше. Конечно, пахло книгами. И пахло так, как нигде никогда не пахло. Книжные лавки и библиотеки создавали свой собственный запах, независимый от наличия людей в помещении; перебить такой аромат не могли даже шлейфы духов посетителей.       Захватив с полки книгу Эриха Фромма, — на самом деле, я не считал его великим философом, но от скуки иногда почитать мог — я подошёл к продавцу и протянул ему экземпляр, разглядывая стойку с закладками и ручками. Он с уставшей полуулыбкой взглянул в мои глаза и пробил мне книгу, а затем потребовал определённую сумму.       — Вы часто у нас бываете.       — Нравится атмосфера, — я почему-то огляделся и заметил в глазах мужчины, что был на вид старше меня лет на двадцать, неяркую искорку надежды, поэтому улыбнулся. — И персонал приятный.       — Рад слышать! У меня тут дочь работает, подменяет меня иногда.       — Та, с розовыми волосами? — пересчитывая наличные, почему-то решил продолжить разговор: в моих действиях вообще очень редко находился смысл. Мужчина гордо кивнул и принял мои деньги. Девушка, которая оказалась его дочерью, на самом деле была довольно приятной в беседе, поэтому я сделал вывод, что она позаимствовала навык расположения к себе от своего отца. — В прошлый раз она хорошо помогла мне с выбором книги.       — Надеюсь, это подтолкнуло вас к возвращению к нам. Сейчас молодёжь редко читает печатные версии произведений, поэтому проходимость маленькая, а оттуда и выручка небольшая. — Он захлопнул кассу и распечатал мне чек, который я тут же принял из его крупных морщинистых рук. — А ведь у нас даже манхва имеется, видели?       — Видел, — согласился и по привычке кинул взгляд на стенд с комиксами. — Посоветую ваш магазин одногруппникам: нам приходится много читать в силу направления, а от экранов глаза болеть начинают.       — Если приведёте друзей, буду делать вам скидку в десять процентов, — по-доброму посмеялся мужчина, а я ему улыбнулся и наконец спрятал Фромма в свой рюкзак.       — Это подкупает, ждите с новыми покупателями, — как-то слишком по-дружески подмигнул я мужчине, а тот лишь снова засмеялся и поклонился в ответ на моё прощание.       На улице тем временем окончательно стемнело. Дымка канувшего в лету заката ещё стояла на небе окрашенными в блеклый оттенок облаками, однако солнечные лучи окончательно скрылись, очищая небосклон от своего ярчайшего света. Посередине неба стояла круглолицая луна, а вокруг неё, словно мелкий бисер, рассыпались мерцающие звёзды. Мне вновь захотелось закурить, и, выкурив пару сигарет поочерёдно, я продолжил свой одинокий путь. Прогулку по сумеречному Пусану мне скрасила музыку, переливающаяся в наушниках, словно драгоценные камни на солнце, а время всё ускользало из моих рук и приближало человечество к полуночи. Я вспомнил о своём желании выпить кофе, поэтому пошёл в круглосуточный магазин. Там, конечно, я бы не смог насладиться горячим и ароматным кофе, который привык пить в кофейнях перед или после пар, однако моё желание вполне утолил стаканчик сладкого капучино из автомата. За кассой стоял незнакомый молодой человек, который увлечённо что-то смотрел и не обращал на единственного ночного покупателя ни капли своего внимания. Я взял железную корзинку и принялся расхаживать меж стеллажами с продуктами.       Я припоминал, сколько времени примерно оставалось до стипендии, мысленно пересчитывал имеющиеся деньги и не помнил точно, осталась ли хоть какая-нибудь сумма с моей последней зарплаты. Работал не так часто, лишь в те моменты, когда денег критически не хватало, потому что государство позаботилось о моих ежемесячных выплатах, как сироте, когда я жил с бабушкой, и сохранилось достаточно денег для того, чтобы не называться бедным студентом. Плюс к этому шло наследие моей покойной бабушки, в чьей квартире на западе города я и проживал. В корзину полетело несколько упаковок дешёвого рамёна, ещё пара коробок с рисом, а помимо этого некоторые овощи и небольшой кусок мяса. Допивая свой кофе, я оплатил всю покупку и сложил продукты в рюкзак, стараясь не повредить книги. На этом было решено завершить сегодняшнюю прогулку и отправиться домой.       От круглосуточного магазина до дома было всего двадцать минут пешком — устать достаточно тяжело, учитывая выносливость, которая выработалась лишь благодаря годам танцев и спорта, поэтому дошёл достаточно быстро и без остановок. Нужда подняться на пятый этаж многоэтажного дома, в котором по какой-то причине вновь сломался лифт, тоже меня не пугала, поэтому шаг за шагом я добрался до своей квартиры. Старенькая, но вычищенная до блеска дверь ожидала своего хозяина и податливо открылась после введения кода. В тишине лестничной площадки раздался одобрительный писк замка, а после него вдруг прозвучала икота, заставившая наконец-то обратить внимание на тёмный силуэт сидящего на ступенях человека. Некто икнул ещё раз, мне пришлось включить свет и тут же узнать свою давнюю подругу, на которую изначально я не обратил должного внимания. Наоко, учившаяся со мной в одной школе, подняла свой пьяный взгляд и растянула красивые губы в пьяной улыбке, растягивая нежным от природы голосом моё имя. Мне не оставалось ничего, кроме того, чтобы помочь пьянице добраться до дивана в моей комнате. Отправить домой я подругу не мог — строгие родители Наоко никогда не были благоприятно настроены к алкоголю, поэтому вряд ли будут рады пьяной вусмерть дочери на пороге дома, так что пришлось уложить разревевшуюся и несвязно что-то бормочущую девушку на диван, а самому расстелиться на полу.       Благодаря знанию пароля на телефоне своей знакомой мне удачно удалось написать испуганной матери Наоко недлинное сообщение, в котором находилась информация о потерянной и не отвечающей на звонки дочери: мой адрес на случай, если они не захотят оставлять Наоко со мной на ночь, фотография спокойно сопящей девушки в знак доказательства её сохранности и пожелания доброй ночи. Мама подруги ответила краткой благодарностью и послала много сердечек, как делала всегда, стоило мне связаться с ней в переписке — в отличие от ухажёров Наоко я, сколько себя помню, нравился родителям подруги.       Уснуть быстро мне не удалось, поэтому в голову взбрела идея о готовке позднего ужина, а затем о чтении новой книги. Стараясь действовать как можно тише, я убрал в старый книжный шкаф прочитанный детектив, разложил все купленные продукты по приготовленным для них местам и принялся варить рамён. Вскоре добавил в лапшу яйцо и какое-то количество специй и свежей зелени. Получилось на удивление вкусно, хотя мои блюда редко оказывались несъедобными и неприятными на вкус, поэтому всю миску горячего супа уплёл меньше, чем за десять минут. Читать Фромма после расслабляющей Кристи было тяжело: всё смешивалось в одну кучу, но сигареты немного приводили мысли в порядок и даже помогали, как мне казалось, разбираться в написанном. Наоко не любила, когда я курил, поэтому приходилось порой поглядывать на вход в кухню, потому что девчонка умела и любила передвигаться тихо, чтобы меня напугать, и замирать от каждого шороха со стороны комнаты в агонии и незнании, что делать дальше. Не то чтобы я боялся Наоко — вовсе нет, за долгое время знакомства у меня появились к ней совсем противоположные чувства, просто мне крайне не хотелось расстраивать и так слишком эмоционально вымотанную девушку.       Постепенно наступало утро. Даже оставленный район, где находилась моя квартира, неторопливо оживал и находил всё больше шума, открывая миру свою суетливость и даже бодрость. Пусть не все работали в субботу, большинство выходило на улицу, чтобы добраться до офиса или другого места работы и приняться за дело. В восемь часов мне пришлось закрыть окна из-за всё становящегося громче шума на улице и включить старенький вентилятор. Потоки прохладного ветра непослушно трогали тонкими пальчиками страницы книги, которую я уже дочитывал, и порой переворачивали их без какого-либо спроса. Мне оставалось дочитать лишь десяток страниц, когда Наоко приоткрыла глаза и стыдливо глянула на меня, но не дождалась осуждения или упрёка в моих глазах. Поговорить мы оба на ментальном уровне решили после завтрака, поэтому я пошёл готовить, а подруга ушла в ванную, захватив из моего шкафа своё чистое полотенце — она часто ночевала у меня, поэтому в шкафу нашлось несколько её вещей. Завтраком стали две болтуньи и пара чашек с ароматным кофе, который мы любили в равной степени. Я воспользовался минутами отсутствия Наоко и закурил, но не успел потушить сигарету — недовольная девушка сушила полотенцем волосы и хмуро смотрела на окурок в моей руке.       — Ты обещал бросить.       — Когда такое было?       — Около трёх лет назад.       — Не припомню такого обещания, — прямо ответил я, садясь за завтрак. От Наоко как-то смущающе пахло моими шампунем и гелем для душа, но аромат еды и кофе немного заглушал запах чистого тела. Девушка посмотрела на меня крайне недовольно который раз за утро, а потом закатила глаза и принялась есть. Я молча последовал её примеру.       — Прости, что так вышло. Не стоило мне так много пить.       — Я рад, что с тобой ничего не случилось. Готов выслушать тебя, когда ты будешь не против рассказа о произошедшем.       — Мы повздорили с Дживоном около недели назад, а вчера я узнала, что он мне изменил, — словно просто говорила о какой-то обыденной вещи, произнесла Наоко, а я молча кивнул, даже не зная, чем мог поддержать. Мне хотелось взять её за трясущуюся от стресса руку, но я не посмел касаться человека, о чьей нелюбви к тактильности знал. — Выпила немного, как казалось, захотела ещё, а в итоге пьянющая приползла к тебе. Тебя долго не было. Был с девушкой? — В голосе прозвучало что-то наподобие жалкой надежды. Наоко знала о том, что я давно был в неё влюблён, но, не ответив взаимностью, всегда считала своим долгом меня с кем-нибудь да свести. Однако я в очередной раз на сотню раз повторяющийся вопрос отрицательно покачал головой. — А жаль. Ну, короче, в итоге сегодня вечером просто напишу ему, что простила, а завтра встретимся и поговорим.       — Чего? — давясь завтраком, я еле дышал и прохрипел вполне логичный вопрос. Мне было известно, что это Дживон охмурил Наоко так, что она и днём, и ночью думала о своём ненаглядном, только если раньше она могла бросить любого парня, сменив его, как грязную перчатку, то нынешнее поведение меня крайне… Удивило. — Наоко, он тебе буквально изменил.       — Многие люди так делают. Он сказал, что просто хотел чего-то нового. Если буду стараться лучше, то смогу очаровать его заново, как тогда, когда только познакомились. — Её спокойность не то чтобы пугала, просто очень удивляла, отчего казалось, что передо мной сидела не моя вспыльчивая и эмоциональная подруга, а какая-то неверная подделка. — Покрашусь в блонд, сменю стиль в одежде или что-то в этом роде.       — Это глупость, — она вдруг подняла взгляд на меня и нахмурилась как-то несвойственно ей задумчиво.       — Если бы я изменила тебе, ты бы простил мне?       — Мы не состоим в отношениях, чтобы я отвечал на подобные вопросы.       — Представь, что состоим.       — Я бы не простил предательство человеку, которого люблю.       — Но ведь измена — не предательство! Он ведь не убил мою семью, не пытал друзей, не уехал в другую страну без моего ведома. Он просто изменил.       Вот так. Просто изменил. Эта фраза ещё долгое время крутилась в моей голове и странным бумерангом возвращалась в сознание, даже когда я просто пытался не думать о том, какой разговор меня поджидал тем утром. «Он ведь не убил мою семью, не пытал друзей, не уехал в другую страну без моего ведома. Он просто изменил». Просто переспал с первой попавшейся девчонкой в клубе, напившись до потери сознания. Просто воспользовался понравившимся телом, абсолютно точно наплевав на свои чувства и партнёра с высокой колокольни. Просто изменил. У меня в голове не укладывалась мысль о том, что можно взять и просто изменить, а после такого явного издевательства над гордостью человека не получить никакого наказания даже в виде какого-нибудь оскорбления или пощёчины. Даже спустя неделю после состоявшейся внезапно встречи с Наоко моё сознание отвергало хотя бы небольшую возможность, что подобный поступок был приемлем, что такое прощали и на это со спокойной душой закрывали глаза. Я видел новые снимки счастливой пары, которыми Наоко со мной делилась, подписывая фотографии фразами по типу «всё наладилось» или «видишь, не всё так плохо».       Столовая университета, в котором я обучался уже второй год, как обычно, была наполнена студентами во время длинного перерыва, который был выделен нам, как время для отдыха от пар и возможности полноценно поесть. Пользуясь тёплой погодой, многие выходили на улицу и там проводили сорок минут перерыва, кто-то оставался в здании и уходил в библиотеку, чтобы получше подготовиться к следующим занятиям или побыть в тишине, но этого всё равно не хватало, чтобы опустошить столовую. Многие любили провести время в гаме и поболтать с друзьями за обедом, и пусть для меня эта затея была сомнительной, я взял свою порцию еды и сел за столик, где меня поджидал уже обедающий друг. Тэкён молча выслушал мой рассказ о Наоко и её отношениях, среагировал удивлённо поднятыми бровями на пересказ нашего с ней разговора на кухне моей квартиры и под конец подытожил всё словом «пиздец», которое настолько часто вылетало из его рта, что ассоциировалось с его именем. Не знаю: может, ему уже надоело выслушивать меня, когда я говорил о своей подруге, но он всегда молча слушал, а потом либо давал советы, либо просто утверждал, что моя позиция в той или иной ситуации весьма понятна и даже верна.       — Она продолжила с ним встречаться?       — Даже фотки мне отсылает, — попивая апельсиновый сок, внешне спокойно отреагировал я и кивнул в знак верности его слов. Тэкён разочарованно покачал головой и недовольно цокнул языком, выпивая залпом свой яблочный сок.       — Она странная, если честно. Постоянно так рьяно пыталась огородить себя от идиотов, а самого главного балбеса держит рядом после такого проёба. — Он всегда довольно спокойно использовал мат, даже если его ругали преподаватели или косо смотрели студенты. Материться в здании, где получали высшее образование, было немного невоспитанно и несдержанно с его стороны, но все мы материмся, так что ничего плохого я в этом никогда не видел. — И этот вопрос… Что значит: «Представь, что встречаемся»? Она в своём уме, чтобы говорить подобное человеку, который в неё пятый год влюблён?       — Я волнуюсь, что этот придурок сделает что-то более ужасное с ней.       — А ты вообще уверен, что ей это всё надо? — Так настала моя очередь поднимать брови в удивлении и молча реагировать на сказанные слова лишь мимикой. Тэкён серьёзно смотрел мне в лицо и долгое время не отводил взгляд, а затем опустил голову и доел оставшийся кусок мяса. — Ты ей не нянька, как бы сильно ни любил.       Я понимал, что он чудовищно был прав. Понимал, что нужно было позаботиться о себе, но мысли о Наоко не выходили из головы ни при каких условиях. Я снова скитался по пустынным улицам своего района, отправлял знакомым любителям книг и забытых временем магазинчиков с атмосферой истории адрес книжного магазина, владельцу которого обещал привести новых покупателей, пил и ел только для того, чтобы оставаться живым, хотя аппетита не было долгое время после разговора с Наоко. Подруга отсылала всё те же фотографии, но каждый раз новые, конечно, похвасталась тем, что взяла академический отпуск на неопределённое время и уехала из страны со своим ухажёром. Мама Наоко мне писала за пару дней до её улёта из Кореи, но её сообщения, как и сообщения самой давней подруги, были прочитаны, однако проигнорированы мной. Возможно, что отъезд Наоко вполне мог сыграть мне на руку и привести мои мысли в порядок, только вот сознание отказывалось от какого-либо порядка, а я взахлёб читал свои любимые книжки и постоянно покупал новые. Устроился вскоре на работу в ресторан мексиканской кухни, где готовили не божественно, но достаточно сносно, однако людей в нём было мало — что посетителей, что работников можно было пересчитать по пальцам на руках. Уволился спустя пару месяцев, однако об этом не жалел. Но работал я исправно, поэтому платили без задержек, а это помогало мне покупать всё больше книг и всё глубже уходить в себя.       «Ты как-то располнел», — это было первым, что сказала мне Наоко спустя три месяца отдыха за границей. Не знал, куда точно ездила давняя знакомая, но выглядела она похорошевшей и отдохнувшей, что заставило выдохнуть со спокойной душой. Наоко загорела и теперь почему-то напоминала забавную мартышку, смуглая кожа стала ещё темнее, теперь зубы на этом фоне смотрелись куда белее и чище. Она задушевно рассказывала о том, какие красивые пальмы видела, какие вкусные коктейли пила и пару раз поделилась откровенностями о сексе с Дживоном, но слушать её оказалось той ещё пыткой.       Мы сидели на веранде дешёвого кафе и пили горячие напитки — я взял сладкий латте, Наоко захотела какао на молоке. Неторопливо тротуары и проезжую часть покрывал первый белый снег, который не успевал достаточно времени провести на земле, как превращался в грязь на подошве прохожих и шинах машин. Под фонарями снежинки выглядели ещё более волшебно, чем без лучей электрических «солнц». Я молча слушал Наоко, но порой не понимал, о чём она говорила, теряя суть красочного повествования, однако переспрашивать не хотелось. В груди поселилась вселенская тоска — на месте её парня, который не уважал и не ценил минуты, проведённые рядом, вполне мог быть я, но своенравному сердцу Наоко нельзя было приказать, кого любить, поэтому мне оставалось молча выслушивать подругу юношества и просто кивать в знак того, что она говорила не в пустоту. Казалось, что ей вообще неважно было, слушал ли её я: главное, поделиться эмоциями после поездки и просто показать, что Дживон ей действительно сильно нравился, а может, она и впрямь любила его. Наша встреча не дала никаких плодов — моё сердце по-прежнему ныло где-то в груди, а её порхало весёлой бабочкой от вскружившей голову влюблённости.       Дома я читал. Это происходило изо дня в день, я всё чаще уходил из реальной жизни во вселенную романов, детективов и ужасов, пытаясь заполнить пустоту в груди очередным сюжетом. Прогулки перестали приносить удовольствие, поэтому я реже выходил на улицу, где становилось холоднее с каждым часом. Пришлось сменить достаточно тонкую осеннюю куртку на утеплённое тёмно-синее пальто, купленное ещё до кончины бабушки. Кофе стал постоянным спутником — если раньше я пил его не так часто, то теперь организм ныл без капли кофеина. Хотелось укутаться в плед или одеяло по самые уши и сидеть в одиночестве очень долгое время, потому что это единственное, что мне оставалось делать. Отчаяние поглотило меня с головой и заблокировало все остальные эмоции. Тэкён порой приходил ко мне домой с парой бутылок соджу, мы выпивали их под душевные разговоры о любви и смысле жизни, а потом прощались и вновь окунались с головой в омут своего одиночества. Наоко перестала появляться в моём поле зрения и отсылать сообщения после того, как поняла, что отвечать я был не в силах. Мне не хотелось ни с кем контактировать, но пары в университете я всё-таки старался не пропускать.       Зимой здание университета становилось ещё более людным, чем обычно, потому что выйти на улицу означало замёрзнуть и заболеть. По коридорам туда-сюда сновали толпы студентов, в столовой их становилось куда больше, чем обычно, и даже парты в библиотеке зачастую были полностью заняты. Мне было тяжело найти пристанище без единой души, поэтому отрадой стали старенькие наушники, в которых разливалась музыка. Чаще всего это была классика или джаз, но порой слышались ноты корейского попа или хип-хопа. Тэкён был единственным, кто переживал мои эмоции со мной и не отдалялся, постоянно находясь рядом. Как настоящий друг, он мог поговорить с кем-то из знакомых на перерыве, но обед всегда разделял со мной, нередко помогал набрать продуктов для ужина в круглосуточном за университетом и порой готовил мне завтраки, оставаясь в моей квартире на ночь. Мне было стыдно заставлять Тэкёна проживать такие тяжёлые дни, поэтому постепенно я начал улыбаться. Не потому, что притворялся или пытался сделать вид счастливого человека, а потому что постепенно начал открываться миру. В конце холодного января у одного из наших одногруппников намечался день рождения, на который он пригласил всех, включая и меня. Таким образом уже второй час я лежал в своей кровати и уговаривал начать собираться.       Мой выбор пал на коричневые классические брюки, белую рубашку и стильную жилетку того же коричневого цвета. Накинув поверх чёрное пальто, купленное прошлой зимой, я ещё раз посмотрелся в зеркало. Из отражения на меня смотрел бледноватый молодой человек с потресканными губами и уставшими глазами. Что-то медленно разъедало моё сердце, нутро подсказывало, что то была тоска по Наоко, а может, понимание, что эта односторонняя любовь наконец выросла так, что теперь спокойно могла меня уничтожить. Я попробовал исправить сухость губ гигиенической помадой, которую закинул в карман пальто, захватил свой тканевый рюкзак со значками с именами любимых авторов книг и вышел из дома. По дороге во двор мне встретилась соседка, с которой я обменялся любезностями, а затем продолжил свой путь.       Ветер оказался слишком холодным. Небо окончательно потемнело и напоминало бездну, в которой не было видно ни звёзд, ни луны — сплошная темнота. Дом одногруппника находился за городом, поэтому, чтобы не мучиться с картами, я заказал такси — благо, на то ещё хватало денег. Ведя беседу с дружелюбным мужчиной пятидесяти лет, я настраивал себя на хороший лад, как обычно музыканты настраивали свои инструменты для хорошей игры. В рюкзаке томился подарок, предназначенный для именинника. С разрешения водителя я закурил и за всю дорогу выкурил порядка семи сигарет. Высокие здания светились бодрствующим в ночной мгле светом и привлекали внимание своей красотой. Многочисленные вывески быстро проносились мимо моих глаз так, что я не успевал их читать, а ещё по улицам до сих пор бродили люди. Когда я был помладше, добираясь из школы до дома на автобусе, мне нравилось смотреть на прохожих и по их внешнему виду придумывать историю их жизни. Наоко всегда считала это странным, а я лишь пожимал плечами и продолжал своё дело. Вскоре здания, вывески и люди испарились, а на их месте появились тёмные силуэты деревьев. Высокие и величавые — они как будто склонялись над едущей вперёд машиной.       Приехал я вовремя. Отблагодарив и оплатив труд таксиста, я вышел на улицу и захлопнул дверцу автомобиля, который тут же рванул обратно в город. Мне пришлось неторопливо подойти к воротам двухэтажного дома и позвонить, чтобы мне открыли дверь. Я ещё раз проверил адрес на его точность и написал Тэкёну, что уже добрался до места назначения. Тот ответил, что тоже в пути и скоро будет. Тем временем меня принялись встречать. Я поднял взгляд на хлопок входной двери дома и хруст снега под ногами быстро приближающегося ко мне парня. Он не являлся моим одногруппником, поэтому я приготовился объясняться и даже решил попросить помощи, если заблудился. Калитку отворили, в мои глаза врезался взгляд карих очей карамельного оттенка, поэтому на моих губах выступила слабая улыбка, обозначающая, что я вовсе не враг, хотя обладатель карамельных глаз именно так на меня и смотрел — как на врага.       — Здравствуйте, Хан Ильсон тут живёт? — решил вступить в разговор с интересующего вопроса, а парень напротив согласно кивнул. — Он приглашал меня на день рождения.       — Эй, Джисон! — голос того самого Ильсона прозвучал с веранды дома, куда мы оба тут же посмотрели. Я поднял руку и приветливо ей помахал, а не впускающий меня на территорию дома паренёк лишь кивнул, мол, слушаю. — Мелкий, ты чего людей пытаешь? Впусти Минхо-хёна!       Дом оказался съёмным, как выяснилось в течение беседы, которую я вёл с арендатором помещения в процессе чистки яблок от кожуры. Мне не было понятно, по какой причине яблоки подвергались такому гнёту и должны были стоять на столе нагими, однако против слов именинника пойти не мог и по доброте душевной просто помогал. Хан Джисон, открывший мне калитку во дворе, оказался двоюродным младшим братом Ильсона по отцу, что объясняло их общую фамилию. Он крутился вокруг своего старшего кузена и делился историями из школы. Казалось, он оканчивал выпускной класс, а в следующем учебном году собирался поступать на педиатрию. Если честно, верилось с трудом: неужели синеволосый паренёк с худощавым телосложением, постоянно, даже при разговоре, грызущий свои покрашенные чёрным лаком ногти и через слово вставляющий мат, мог любить детей и настолько был умён, что планировал стать врачом? Я не говорил абсолютно ничего, потому что понимал, что это дело выбора, да и сейчас легко переучиться на кого-нибудь, если вдруг окажется, что прежняя специальность обучающемуся не по душе, но в голове всё равно образовался диссонанс — всё-таки странно, что такой яркий и громкий паренёк оказался любителем постоянных конспектов и долгой учёбы. Когда мой новый знакомый, если его можно было так назвать, ведь за всё время присутствия мы всего пару раз встретились взглядами и один раз перекинулись фразами, ушёл с кухни, чтобы помочь знакомым Ильсона поставить стол, одногруппник повернулся ко мне, и принялся рассказывать о том, как недавно поругался с нашим преподавателем по философии.       За окном принялся неторопливо выпадать снег. Снежинки медленно, нетронутые ветром, спускались на сугробы и заснеженные тропинки. Под светом фонарей они казались ярче и блестели, словно драгоценные камни вроде мелких алмазов. Иногда шаловливый ветер всё же не сдерживался и поддувал так, чтобы все снежинки разом закружились в весёлом танце и принялись бесшумно липнуть к стёклам окон. При порывах ветра ветви высоких деревьев в такт незнакомой людям мелодии покачивались из стороны в сторону и завораживали некой таинственностью, возникшей из-за мрака вечера. Время неторопливо подходило в девяти часам, поэтому уже успевшие выпить студенты включили громкую музыку и стали танцевать, не стесняясь своих движений.       Веселье окончательно наполнило дом, крики счастья и игривости разносились по всем комнатам и заряжали энергией всех присутствующих. Кухня стала убежищем для тех, кто пытался найти тихий уголок и, уже подвыпивши, поговорить о смысле жизни и других вечных проблемах. В туалете заседали несколько девчонок, которых уже подташнивало от количества выпитого, а в одной из двух спален уединилась какая-то пара. По клише любых американских сериалов в доме происходили те самые молодёжные тусовки со смехом, алкоголем и безобразием, но благодаря тому, что люди чаще арендовали дома летом или на новогодних выходных, полицию вызвать было некому.       Я сидел в мягком кресле неподалёку от обеденного стола с фруктовыми закусками и фастфудом, а также алкоголем и прочими напитками. Отсюда был достаточно хороший обзор на каждого из танцующих, поэтому я продолжал наблюдать за людьми. Мне приходилось уходить лишь два раза — первый раз меня на танцпол вытянул смеющийся и весёлый Тэкён, а второй, когда какая-то малознакомая мне девушка попросила отвести её подругу в туалет, потому что ей показалось, что я самый надёжный из присутствующих. Постепенно комнату заполнил запах перегара и пота, поэтому кто-то открыл окна, но прохладнее и свежее от этого не становилось. Музыкой заправлял тут Ильсон, которому роль диджея досталась по праву именинника. Сначала он включил Нирвану, потом Бритни Спирс, несколько раз можно было услышать ремиксы треков Дуа Липы, в основном звучали танцевальные ремиксы Кети Перри.       Мне танцевать не так сильно хотелось, поэтому я просто наслаждался атмосферой и достаточно крепким, но при этом вкусным пивом в жестяной баночке. Иногда ко мне подходили с вопросами о том, не хотел бы я потанцевать с той или иной девчонкой, но я отрицательно качал головой, предпочитая оставаться в своей компании. Мне было комфортно и одиночество не казалось уже таким острым и тоскливым. Но вскоре, после, кажется, двадцать пятого тоста за виновника торжества ко мне подошёл Хан Джисон. Парень неторопливо уселся на подлокотник кресла и потягивал такое же пиво, что и у меня. Долгое время мы молча смотрели на танцевавшую толпу. Тэкён и Ильсон где-то затерялись, а остальных я толком не знал, поэтому не торопился мчаться к собравшимся группкам для разговора, даже идти на кухню ради философских разговор мне не хотелось. Я бы с удовольствием покурил, но не думаю, что смог бы в одиночестве пробраться через вспотевших и пьяных студентов, танцующих слишком близко друг к другу. Неужели Ильсон собрал весь университет? Откуда столько знакомых?       — Ты куришь? — достаточно громко, чтобы перекричать музыку, спросил у меня кузен моего приятеля. Я посмотрел в его тёмные глаза, где разными цветами радуги переливался свет включенного диско-шара, и утвердительно кивнул, потому что надрывать голос в такой суматохе не хотелось и казалось неразумным. — Не хочешь выйти со мной? Просто один я вряд ли пройду. — И мне снова пришлось согласно кивнуть. «Он что, умеет читать мысли?», — идя позади и крепко держа за руку парня, чтобы не растеряться в толпе, подметил я мысль в своей голове.       Еле отыскав в куче верхней одежды свою, мы вышли из дома и почти одновременно вдохнули свежий январский воздух. Казалось, что вышел из душной Африки, оказавшись в замёрзшей Корее. Музыка всё ещё продолжала пробиваться через дверь и открытые окна, поэтому мы решили отойти подальше от веранды. В не очень высоких сугробах, высотой доходящих лишь чуть выше щиколотки, мы отыскали почему-то забытую людьми качель, смогли найти включатель на фонаре, стоящем в одиночестве в саду, и уселись прямо на снежную сидушку. Никто из нас не торопился говорить первым, поэтому мы просто смотрели куда-то вдаль и чего-то ждали, будто кто-то сам заставит нас говорить и найдёт для нас тему. Я вытащил из кармана зажигалку и пачку сигарет. Достал одну, подкурил и попутно согрел уже успевшие охладиться пальцы огоньком, а затем с той же молчаливостью протянул зажигалку зажимающему губами сигарету Джисону. Он повторил все мои действия и глубоко затянулся, щуря взгляд и по-прежнему глядя куда-то в темноту двора. На моё пальто медленно садились снежинки.       — Ты прости, что я тебя сразу не пустил. — Я ухмыльнулся: разве за это просят прощение. Но Джисон посмотрел на меня со всей серьёзностью во взгляде, которая мешалась с какой-то тревогой. — Ты не похож на знакомых моего хёна. Выглядишь адекватно. — Мне не удалось сдержать смеха, который слетал с губ одновременно с клубами дыма. Джисон как-то нервно улыбнулся уголком рта и отвернулся, снова затягиваясь.       — Разве?       — На тебя смотришь и думаешь: «Любитель классики и кошек». А потом глядишь на моего хёна, и в голове возникают мысли: «Он точно не наркоша?» И так со всеми его друзьями. Они любят гранж, пиво и девчонок, а ты отличаешься.       Мне было нечего ответить. Не сказать, что я был человеком, который старался отличаться от других или выделялся на фоне прохожих. Мне нравилось всё то, что обычно нравилось всем: тёплая одежда зимой, комфортная мебель и простой уют после тяжёлого дня на учёбе, но слова Джисона почему-то оставили некое подобие тепла в груди. Неужели во мне было что-то особенное, что малознакомый человек так спокойно об этом говорил? Верилось слабо. Я закурил вторую сигарету.       — Что ты хочешь показать своим внешним видом?       — Чего? — словно прослушал, переспросил меня молодой человек, согревающий своим нахождением рядом. Он тоже закурил.       — Прости, если это кажется претензией. Просто интересно, почему ты красишься, одеваешься так отлично от других. Чаще всего за таким выбором что-то стоит, помимо простого «нравится». Вот и спросил: что ты хочешь показать своим внешним видом?       — Мне тяжело находиться в обществе. Я в какой-то степени социофоб, поэтому мой внешний вид — моя защита от внешнего мира. Когда выглядишь, как все, к тебе тянутся люди, потому что ты обыкновенный, а значит, надёжный, а если начинаешь красить волосы или ногти, то привлекаешь внимание, но люди зачастую игнорируют. Лично меня, — Он глубоко затянулся и выдохнул через нос, а потом горько ухмыльнулся. — Я на это надеюсь… А ты первый, кто спросил.       — Но не последний. — Я откинулся на спинку садовых качелей и взглянул на тёмный небосвод, продолжая размеренно курить.       И встреча с Джисоном тоже оказалась не последней. Мы обменялись номерами в тот же вечер и какое-то время переписывались с надеждой узнать друг друга получше. Он часто говорил, что я слишком милый для человека, который собирался преподавать в колледже: — «Эй, хён, ты вообще уверен, что студенты будут тебя слушаться?» Это заставляло меня улыбаться. Многие его сообщения вызывали во мне приступы смеха или растягивали губы в еле заметной улыбке. Джисон ощущался как глоток свежего воздуха после огромной кучи времени, проведённой в тянучей желчи убивающего болота. Мне нравилось слушать его постоянные голосовые сообщения, которые он записывал ранним утром хриплым ото сна голосом или поздним вечером, пытаясь отдышаться после подъёма по лестнице. Джисон рассказывал истории, произошедшие с ним во время уроков, иногда записывал голосовые сообщения с возмущениями о том, как ему надоел преподаватель по биологии, относящийся к нему куда строже, чем к другим ученикам из-за того, что знал о планах Хана поступить на специальность педиатра. Я всё слушал, иногда отвлекался от разговора с Тэкёном, чтобы ответить на сообщения Джисона. Было немного стыдно, что я так обходился с лучшим другом, но тот лишь по-доброму посмеивался на мои просьбы о прощении и похлопывал по спине ладонью, приговаривая, что рад моему новому знакомству. Я и сам этому был безумно рад.       Вскоре мы впервые встретились вне каких-то обстоятельств, которые подтолкнули бы к этой встрече. Джисон похвастался тем, что обновил свой синий цвет волос, а затем показал свои ногти — в прошлый раз лак был обычный, а сейчас гелевый, но по-прежнему чёрный. Он долго рассказывал о том, как ему надоела школа и вся эта суета перед экзаменами, а я внимательно слушал и попивал свой горячий кофе. Мы устроились в какой-то уютной кофейне и просто мирно беседовали. Я наслаждался обществом Джисона, его приятным голосом и казалось, что не существовало никого, кроме нас. Порой собеседник прерывался для того, чтобы отломить от чизкейка небольшой кусочек ложечкой и съесть, а потом запить приторным каркаде. Молодой человек частенько поправлял капюшон тёплого худи на голове и старался не затрагивать уши, казалось, потому что они болели. Это привлекло внимание и через время я увидел новые проколы, которых не помнил с прошлой встречи. Мочка левого уха немного покраснела и теперь была украшена тремя серёжками, находящимися в фигуре треугольника. Серебряные украшения хорошо смотрелись и были к лицу. Я непроизвольно тронул мочку своего уха и кивнул на вопрос Джисона о том, нравилось ли мне в этом заведении.       Приятная атмосфера дополнялась балладами корейских групп и исполнителей. Посетители старались вести себя негромко, поэтому болтовня не напрягала и будто наоборот была чем-то вроде приятного интерьера. Каждый квадратный столик был одного размера и обставлен двумя коричневыми креслами. Где-то всё же находились столики не на две персоны, а побольше, но зачастую они не были заняты. Туда-сюда по просторному залу, выполненному в кофейных оттенках, сновали официанты, относящие и приносящие заказы. На стене возле кассы и выдачи заказов для тех, кто не хотел сидеть в зале и куда-то торопился, располагались крупные часы. Стрелки показывали восьмой час вечера. Джисон не разглядывал помещение с таким интересом, как я, поэтому мне подумалось, что он находился тут не в первый раз. Мне же приносило удовольствие рассматривание каждой частички интерьера. Здесь хотелось подолгу читать книги в одиночестве после тяжёлого рабочего дня в компании горячей чашки кофе, а может, вот так уютно проводить время с друзьями, как поступили мы с Джисоном.       Мы просидели в кофейне до самого её закрытия. Где-то в десять вечера нас рассчитал обслуживающий этим вечером официант, мы поклонились ему с благодарностью за возможность так хорошо провести время, оделись и вышли на улицу. Зимний ветер тут же ударил по лицу, поэтому я слегка поморщился и получше затянул коричневый шарф на шее, утыкаясь в него носом. Поверх капюшона худи Джисон натянул капюшон чёрного пуховика и спрятал руки в карманы, поворачиваясь ко мне лицом и спрашивая, куда мы пойдём дальше. Мы оба выглядели забавно, спрятав половину лица в верхней одежде. Было принято решение просто бесцельно бродить по улицам, поэтому мы отправились вперёд. Джисон продолжал болтать обо всём на свете — откуда у него было столько сил? — а я внимательно его слушал, потому что его истории действительно привлекали внимание и казались очень интересными. Иногда мы посмеивались над его одноклассниками, которые вели себя достаточно странно, я следил за каждой переменой в лице Джисона и слабо улыбался, когда тот обиженно дул щёки или задумчиво хмурил брови, чтобы подобрать слова. Непонятно, чем ему в этом могла помочь мимика, но помолчав вот так хмуро пару секунд, он возобновлял рассказ и рассказывал его с новыми красками, активно жестикулируя. Я поймал себя на мысли, что с Ханом мне было очень комфортно. Мы зашли в круглосуточный магазинчик, чтобы немного согреться.       Я предложил Джисону купить горячие напитки в автомате, но тот, ссылаясь на нехватку денег, отказался. Пить в одиночку было не очень вежливо, как мне показалось, поэтому я всё-таки купил два напитка: себе немного горьковатый капучино, а Джисону сладкий латте с двумя ложками сахара. Я поставил стаканчик перед ним на пластмассовый столик и сел напротив, кивая в знак того, чтобы тот начинал пить. Молодой человек долгое время задумчиво смотрел в мои глаза, опустил голову вниз и, осмотрев напиток, отрицательно покачал головой.       — Не любишь латте? Я куплю что-нибудь другое, — озвучил свою догадку и тут же приподнялся с места, чтобы подойти к автомату и приобрести другой кофе. Джисон внезапно схватил меня за край рукава и отрицательно покачал головой. Взгляда он так и не поднимал, словно чего-то сильно стеснялся, но мне не хотелось смущать его своими замечаниями, поэтому я просто сел на место и посмотрел в его покрасневшее от холода лицо.       — Ты рассказал, как много тебе приходится работать, поэтому я не хочу тратить твои деньги, — он неразборчиво бормотал себе под нос, но я всё равно услышал то, что Джисон хотел, и слабо улыбнулся. Мне удалось потрепать его по волосам, стараясь успокоить.       — Всё в порядке. Кофе недорогой. Не хочу, чтобы ты замёрз. Тебя, кстати, не потеряли? — Он посмотрел в телефон, чтобы сверить время, после того, как я взглянул на свои наручные часы. Оказалось, что время уже подходило к двенадцатому часу ночи, поэтому было странно: Джисону ни разу никто не позвонил.       — Сестрёнка, наверное, спит уже. Я сказал, что буду допоздна и не успею заглянуть к ней.       — Что насчёт родителей?       — Их нет, — он продолжал что-то разглядывать в телефоне, а я неловко нахмурился и потупил взгляд в свой стаканчик с капучино. Было неудобно, что ему пришлось вот так рассказать о своём сиротстве, но изменить уже ничего нельзя. Медленно делая глотки, я не смел смотреть в глаза Джисону. — Эй, хён, улыбнись. — Он навёл на меня объектив камеры и сам широко заулыбался, делая снимки моего замешательства. Старшеклассник тепло засмеялся, словно недавно совсем не он говорил о том, что у него не было родителей, и показал полученные фотографии. Я и сам улыбнулся от того, насколько забавное лицо у меня получилось.       — Прости за такой вопрос… Так ты живёшь один?       — Обычно ночую то там, то тут. На подработках школьникам много не платят, а постоянно занимать у Ильсона не хочется. Поэтому перебиваюсь ночками у друзей, хотя их маловато. Иногда сплю в банях.       — Хочешь… сегодня переночевать у меня? Ехать далековато, но я вызову такси.       — Хён, — он убрал телефон и с той же улыбкой наклонился ко мне поближе, — всё в порядке. Есть куча людей, кому помощь нужна побольше моего.       — Но я говорю о тебе. Джисон, ты можешь переночевать у меня сегодня. Завтра выходной, время уже позднее, так что будет не очень красиво звонить друзьям, а в баню я тебя не пущу.       — Будешь держать насильно? — он захохотал и сделал глоток остывшего кофе. Я неопределённо пожал плечами и достал свой смартфон.       — Чувствую ответственность, поэтому хочу помочь.       — Ответственность или жалость? — я строго посмотрел в его глаза, попутно ища в телефоне номер такси, поэтому Джисон тут же поднял руки в сдающемся жесте и снова заулыбался. Он допивал свой кофе, пока я ходил меж рядами и набивал корзину самыми разными продуктами.       Дома пахло заплесневелым одиночеством и старческой заброшенностью, даже открытые на весь вечер окна не смогли проветрить квартиру. На пороге впервые за долгое время оказались две пары обуви, а на единственном прибитом в стену крючке висели две верхние одежды — пальто и пуховик. Окна уже давно закрыты, время перевалило за полночь и приближало утро, но светлее на улице от этого не становилось. Кухня пропиталась ароматом жареного мяса и сваренного острого рамёна с яйцами. Жгучая соджу обжигала горло и согревала изнутри, заставляя щёки и уши стремительно краснеть. Разговоры не прекращались, и голоса не умолкали ни на мгновенье. На нешироком квадратном столе остались пятна разлитого рамёна и капающего с кусков мяса соуса. Комфорт и какой-то семейный уют, о котором я давно забыл и старался не вспоминать, оставляли на моём лице слабую ухмылку, а слушать Джисона с каждой минутой становилось всё слаще. Я никогда не был особо разговорчив, поэтому и сегодня исполнял исключительно роль слушателя. Молодой человек, удобно устроившийся на стуле напротив меня, постоянно смотрел в мои глаза и внимательнейшим образом следил за изменениями мимики, чтобы мне вдруг не стало скучно. Казалось, что за долгое время постоянных, каждодневных переписок мы узнали друг о друге многое, но Джисон продолжал рассказывать и рассказывать обо всём, что происходило в его жизни. Он даже поведал о единственном шраме на всём его теле — небольшой след детского спора с младшей сестрой теперь был спрятан на сгибе локтя под толстой тканью поношенного худи.       Мы продолжали безостановочно обсуждать все мелочи этого мира, узнавать друг друга всё лучше и сближаться на мелкие миллиметры. За окном разбушевался ветер, пугающе разносил по улицам снежинки и рушил сугробы, стараясь развести как можно больший беспорядок. Джисона неторопливо начало клонить в сон, с каждой секундой он всё слаще зевал и уже принялся прикрывать глаза, подпирая голову рукой. Мне спать не хотелось, однако по просьбе нового знакомого я прошёл вместе с ним в единственную мою комнату. Как гостю, Хану было выделено место на диване, а себе я постелил на полу. Смотря в потолок, рассказывал о своих школьных воспоминаниях, делился тогдашними переживаниями и хвалился хорошими баллами. Джисон что-то вяло отвечал, но вскоре послышалось равномерное посапывание, поэтому я умолк. Спать по-прежнему не хотелось, а заставлять себя было делом гиблым, поэтому, пользуясь тем, что гость хорошо спал и с включенным светом, я принялся перечитывать книгу Джорджа Оруэлла. Иногда прислушивался к шуму за окном — проезжали машины, редко проходила группа пьяных в зю-зю людей, намного реже ветер стучал по стеклу и раскачивал ветви деревьев.       Ближе к пяти утра Джисон принялся чаще ворочаться во сне. Казалось, он вот-вот проснётся, поэтому я выключил свет, делая попытку продлить его сон. Но хватило этого ненадолго: уже через полчаса молодой человек открыл глаза и сонно вглядывался в моё бодрое лицо. Видеть его таким растрёпанным и потерянным после сна оказалось очень даже мило, поэтому улыбка тут же захватила мои губы. Улыбнувшись, я приветливо помахал ему ладонью, и парень ответно растянул подсохшие губы в сладкой ухмылке. Он повернулся на спину, чтобы хорошенько потянуться; послышался хруст его суставов. Ветер за окном достаточно успокоился, но всё равно подвывал и покачивал деревья, с которых снимал тонкий слой снежинок. В тишине субботнего утра кипящий чайник звучал слишком громко, старенький холодильник потрескивал, всё создавало какой-то странный уют, которым я наслаждался. Я принял душ и привёл себя в порядок после Джисона, сменившего меня на кухне: когда я уходил, он помешивал рамён в кастрюле и порой поглядывал в окно.       Струи горячей воды били по коже и распространяли по всему телу приятные волны наслаждения. Каждый участок тела постепенно расслаблялся, воспалённая кожа в некоторых местах на лице успокаивалась и более дружелюбно реагировала на различные средства для ухода. Глаза немного жгло из-за отсутствия сна, но спать по-прежнему не тянуло, хотя я полностью расслабился после душа. Чувствовался только пробуждающийся голод, захотелось пить. В небольшой ванной комнате насыщенно пахло душевыми принадлежностями по типу шампуней и кремов, масок для волос и скрабов. У меня была целая коллекция косметики для ухода за кожей, просто потому что нравилось вкусно пахнуть. Вскоре я покинул успевшую нагреться комнату и вышел в холодный коридор. Мурашки крупным потоком прошлись по телу, заставляя получше укутаться во влажное полотенце, которым я сушил волосы. Джисон уже принялся завтракать не самым подходящим блюдом, однако ему, видимо, всё нравилось, потому что рамён он уплетал за обе щеки, иногда запивая его оставшейся газировкой. Наверняка его желудок был в шоке. Из-за этой мысли в голове я не смог сдержать смешок, чем привлёк внимание своего нового знакомого. Выпускник нахмурился и выглядел очень забавно, набив рот едой.       — Решил сделаться белкой?       — Чего? — говорил он невнятно, что заставило меня наконец засмеяться. Я сделал себе крепкий кофе и уселся за стол напротив своего гостя. — Почему белка? — Большими глазками он внимательно смотрел в мои и в ожидании замер с железными палочками в руке. Я неопределённо пожал плечами и сделал глоток горячего напитка, продолжая второй рукой сушить волосы.       — Или суслик. Так набил щёки, — повторил его выражение лица и снова улыбнулся, когда заметил, что кожа на его лице покраснела от смущения. Джисон опустил взгляд своих прекрасных глаз, чтобы избежать зрительного контакта, но это не помешало мне любоваться им. Он вызывал странное чувство тепла и комфорта где-то глубоко в груди. — Хомячок.       — Хён, прекращай, — он махнул на меня рукой и снова забавно нахмурился, вынуждая захохотать. Видимо, смех оказался заразительным, ведь выпускник тоже улыбнулся, очевидно, забывая о своей мимолётной обиде.       Так прошло утро субботы. Мне хотелось повторять его каждый день. Хотелось просыпаться и мирно завтракать с Джисоном, но уже к девяти утра он попросил прощения за долгий, по его мнению, визит, поблагодарил за хорошее времяпрепровождение вместе и покинул мою холостяцкую обитель. Одному дома оказалось скучно. Раньше я не испытывал такого — мне всегда было достаточно интересно находиться наедине с собой, но после ухода Хана все цвета как-то потускнели. Чтобы занять себя, принялся за уборку. Бедная тряпка, которой стала моя старая футболка, побывала во всех грязных углах квартиры, вытащила всю застоявшуюся пыль изо всех потаённых мест. Теперь квартира непривычно пахла чистотой и раздирающей ноздри хлоркой, поэтому пришлось открыть окна. Посуда осталась вымытой и перемытой пару раз до скрипучего блеска, вся поверхность кухни блестела в тусклом свете рано уходящего зимнего дня. Весь уставший и вспотевший, я наконец-то почувствовал желание отдохнуть и выспаться, поэтому по-быстрому принял освежающий душ, закрыл окно на кухне и лишь немного приоткрыл в комнате, чтобы не замёрзнуть во сне, и уснул.       Учёба, недолгая прогулка от автобусной остановки до книжного магазинчика в районе, где жил, полчаса хождения между стендами, а затем дорога до дома, ужин, сон, пробуждение на учёбу — так прошла рабочая неделя. Каждый день, словно день сурка, проходил по одному и тому же сюжету, менялись лишь композиции в наушниках и люди на улицах. Джисон писал всё так же часто и обильно, я отвечал ему с той же ненасыщенностью общения. Мы не торопились планировать прогулку — у него вскоре должна начаться экзаменационная неделя, как и у меня сессия. Очередной учебный год неторопливо подходил к концу. Февраль не радовал сменой погоды — холод неприятно покалывал кожу, но солнце всё-таки выглядывало куда чаще. Я продолжал носить тёплое пальто, в моём аутфите сменялись лишь брюки и свитера, порой обувь — кроссовки казались слишком тонкими, поэтому приходилось надевать кожаные сапожки.       Наоко не появлялась очень долгое время, но заявилась ко мне, когда я совершенно этого не ждал.       Джисон, сдавший экзамены и теперь чудовищно нервозный из-за ожидания результатов, сидел на стуле за столом, сложив ноги по-турецки и смотрел на меня, пока рассказывал о том, как страшно было писать тесты. Я готовил нам ужин: парнишка прибежал совсем неожиданно, а я ужинал не так часто, чтобы просто разогреть ему что-то готовое. Мясо отдавало приятным ароматом, разнесённым по всей квартире, и тихо шипело на сковородке, а вода для лапши бурлила в кастрюле. Хан резко умолк, когда со стороны коридора послышался писк двери, пропускающий внутрь нежданного гостя. Мы переглянулись: я понимал, что пришла старая подруга, а вот Джисон ожидал хоть каких-то объяснений, но мне не удалось их ему предоставить. Наоко ворвалась на кухню с привычно-громким для неё «оппа», чем озадачила меня, на чью шею бросилась, и моего гостя. По его выражению лица можно было точно определить степень растерянности. Наоко заметила его чуть позже, когда повернулась к столу, чтобы за него сесть. Джисон приподнялся с места и вежливо поклонился. Мне не была видна реакция подруги, но она и не интересовала: раздражение бурлило в груди и вынуждало недовольно хмурить брови из-за резкого визита девушки.       — Зачем ты пришла?       — Оппа, разве так встречают гостей? — она хмуро глянула в мою сторону и представилась Джисону, приторно растягивая губы в улыбку. Он представился взамен и посмотрел на меня, всем видом говоря: «Мне лучше уйти?» — С каких пор ты подкармливаешь школьников? — посмеялась девушка, разглядывая форму смутившегося от такого напора Хана.       — Джисон мой друг, прекрати говорить подобное.       — Я думала, тебе хватало компании того парня, — Наоко удивлённо подняла брови и посмотрела в мои глаза. — Тэкён, кажется?       — Говори, что хотела, и уходи, — раздражённо выплюнул я. Мне не хотелось, чтобы Джисон чувствовал себя неловко, но тот всё равно поглядывал на меня каким-то виноватым взглядом, словно испортивший мебель щенок. Он держал в руках кружку с остывающим чаем и глядел в одну точку, словно не желал слушать наш разговор. Я извинился перед ним и, схватив за руку давнюю подругу, решил выйти с ней в подъезд.       Неожиданным открытием для меня стал холод на лестничной клетке. Хотелось, чтобы Наоко поскорее рассказала то, что хотела, и оставила нас в покое. Голос девушки, чьи щёки покраснели от мороза по пути до моего дома и не имели возможности нормально согреться, отбивался от стен подъезда и отражался слабым эхом. Только сейчас я заметил в ней явные изменения, которые продолжал рассматривать, пока та собиралась с мыслями, переминаясь с ноги на ногу. Когда-то длинные волнистые волосы были подстрижены, теперь скулы выделялись сильнее, как и веснушки, что, казалось, даже зимой выглядели ярко. Она стала скромнее одеваться, сменила яркие цвета на более пастельные оттенки и вместо короткого пальто надела тёплую куртку, а также сменила юбку на джинсы тёмного цвета. Под глазами появились глубокие синяки, как мне показалось, от недосыпа, а припухлые губы сильно потрескались. Её когда-то загорелая кожа превратилась в тухлый намёк на смуглость, а живой блеск глаз куда-то исчез. Пропала яркость голоса, почему-то были сняты любимые золотые серьги и кольца. Все эти неожиданные изменения породили в душе пародию волнения и беспокойства, но, если быть честным, мыслями я всё ещё находился в тёплой кухне собственной квартиры и пытался объясниться перед Джисоном, хотя не представлял, что мог сказать ему в оправдание такого неожиданного визита почти забытой первой любви. Наоко словно не торопилась говорить, будто ей нравилось находиться в этом подъезде и просто неуверенно смотреть мне в глаза.       — Дживон… Он задолжал много денег плохому человеку. Я не смогла ему отказать в помощи… Теперь этот долг мы выплачиваем вместе и… Мне так стыдно, но я хочу попросить о помощи. Оппа, прошу, одолжи мне небольшую сумму, — она жалобно сложила руки, словно молила бога, и посмотрела на меня исподлобья. — Я знаю, что ты и сам не особо богат, но мне больше некуда идти. Родители перестали давать мне деньги после того… Как узнали, что я подсела на наркотики.       Слова ударили мощной пощёчиной. Все мысли словно выветрились из головы, будто я никогда не умел рассуждать о чём-то. Мне не было известно выражение моего лица, я не мог думать ни о чём, прокручивая новость подруги в голове. Её голос, словно запись диктофона, повторялся в разуме раз за разом, а действие происходило будто в замедленной съёмке. Единственное, на что меня хватило, — непонятливо свести брови и покачать головой. Неверие ли это было? Я не мог рассуждать здраво, теперь находя объяснение внезапно испортившемуся внешнему виду Наоко. Последняя стояла всё так же — смотря в мои глаза с последней надеждой, девушка просила меня об одолжении, а я просто не мог ответить, вымолвить хотя бы слово поддержки. Мимо нас прошла соседка, явно подслушивая наш разговор, но это мало волновало. Появилось ощущение, что я выпил горькую таблетку и не успел запить её водой, из-за чего та застряла где-то в желудке и отдавала болью. Время остановилось лишь для меня, а поразившая Наоко продолжала изъясняться и путать меня ещё больше. Её речь была несвязна — почему этого не было заметно раньше? — а воздуха едва хватало на одно целое предложение. Она губила себя. Всё то время, что мы не общались, убивала себя, следуя всем инструкциям своего убийцы-парня. Недоверие всполохнуло в душе ярким пламенем — мне не хотелось и хотелось ей отказать.       — Ты не поможешь мне? — словно читая мысли, Наоко смотрела в мои уставшие и пустые глаза взглядом, который потерял оттенок несчастья и горести происходящего. Она качала головой, прекрасно понимая, что я боялся давать деньги тому, кто мог потратить их на наркотики. — Почему? Разве не говорил, что любишь меня? Ты признавался мне в любви, а самого малого сделать не можешь?       — Ты готова пройти лечение? Я поговорю с твоей матерью о деньгах, если ты расстанешься с Дживоном и пройдёшь курс лечения.       — Что? — она нервно улыбнулась, а затем истерически захохотала, словно сумасшедшая из фильмов ужасов. Наоко слишком агрессивно схватила меня за грудки, словно хотела не просто посмотреть в глаза, а утопить меня в своём яростном взгляде. Она кричала. Кричала что-то, что я не слушал и не слышал. Мне хотелось помочь, но я не понимал, поступал ли я правильно. Моя милая, давняя подруга Наоко пыталась доказать мне криками и истерикой то, что не была наркоманкой, что пробовала лишь пару раз, что кололась редко. Она пыталась вразумить меня, пока я сдерживал её руки за запястья, чтобы та в порыве ярости не расцарапала мне лицо. Мне становилось слишком страшно, слишком горько от понимания того, что я неизбежно терял своего лучшего друга. Сердце пропиталось колючей виной за то, что я нагло игнорировал её попытки продолжить общение, что не смог помочь и удержать вовремя. — Почему ты не хочешь помочь мне?! — её крик разбивал моё сердце.       Всё случилось как-то быстро и слишком запутанно. Я помнил, что после долгих криков меня оттащили от Наоко. Кто-то крепко обнимал меня за плечи, заталкивая в квартиру и закрывая от девушки, чью животную ярость я видел впервые за долгое время знакомства. Оказавшись в своей комнате, мне не становилось легче. Этот кто-то, кого мой поражённый непониманием и жуткой усталостью мозг почему-то блокировал, искажая все ощущения и воспоминания, продолжал повторять моё имя и пытался успокоить. Что-то странное происходило со мной, что-то заставляло слишком громко и непривычно для себя же рыдать. На этом всё и закончится? Столько лет крепкой дружбы будут забыты и разрушены из-за одной ошибки, приведшей к тому, что Наоко продолжала долбить в дверь, но била кулаками словно по моей голове. Измена. Долг. Наркотики. Что происходило сейчас? Почему Джисон сидел передо мной на коленях и пытался вразумить мягким повторяющимся раз за разом «хён», а любимая, кому я, казалось, навсегда отдал своё сердце, так внезапно вызывала отвращение.       Вечер оказался длинным. Неудержимая истерика охватила всё моё тело, выжимая его, словно мокрую тряпку. Из-за долгих слёз лицо значительно опухло, глаза было слишком больно открывать, и руки тряслись, словно я бежал без остановки несколько дней. Все мышцы неумолимо ныли, голова отказывалась соображать и размышлять здраво. Сон оказался очередной пыткой, после которой мне стало ещё хуже. Тревожные сновидения на протяжении всей ночи мешали мне просто дремать, вынуждая постоянно распахивать слипшиеся из-за слёз ресницы и будить так же тревожно спящего Джисона. Утром я мог здраво мыслить, но всё тело непреклонно болело. Слишком стыдно было смотреть в глаза Хану, которого так подвёл. Неожиданный визит старой подруги выбил меня из колеи и совсем испортил намеченные планы. Но молодой человек совсем, казалось, не был задет такой неудачей. Он постоянно повторял, что я не должен извиняться, и переживал насчёт моего самочувствия, ведь со вчерашнего вечера я так ничего и не съел.       На все мои слова о том, что я справлюсь и смогу побыть в одиночестве, Джисон словно закрывал глаза и нагло игнорировал. Он готовил мне на протяжении всего дня, пытался напоить хотя бы чаем, чтобы мой желудок не заныл от боли и отсутствия в нём еды, но так и не добился успехов, ведь есть мне совсем не хотелось. Джисон был потерян, а мне было слишком перед ним неудобно, но отказаться от помощи мне мешал сам Хан. Настырно продолжая со мной спорить, он прожил со мной все два выходных, что заставило чувствовать себя лучше — к концу воскресенья мне удалось полноценно поесть, а также вздремнуть несколько раз за день. Джисон, словно счастливая наседка, продолжал весело улюлюкать, наблюдая за мной, но ближе к ночи собрал вещи и уехал, взяв с меня обещание обязательно выспаться перед будним днём. Последующая неделя без него оказалась тоскливой и пустой.       Сил не хватало ни на что, но я искренне старался прийти в себя. Наоко не отвечала на мои сообщения и звонки, как оказалось из разговора с матерью подруги, родителей девушка тоже игнорировала. Вина не оставляла меня. Казалось, что мне действительно нужно было приложить больше усилий и настоять на расставании с Дживоном, которого я не видел ни разу, но за всё время наслушался слишком многого о нём. В тот день, когда Наоко рассказала об измене парня, настаивать на разрушении их отношений казалось мне безжалостным, я ведь не мог взять и влезть в личную жизнь подруги, как бы сильно ни желал ей счастья, но сейчас сомнения кружились в танцах у меня в голове и не отпускали ни на мгновение. Тэкён приболел и взял больничный, поэтому в течение учебного дня я успешно проводил время с телефоном, переслушивая любимые композиции по несколько раз, дремал на скучных парах под нудные монологи преподавателей, а затем отправлялся домой. Спустя неделю после случившегося, так и не найдя себе места, я устроился в ночной бар и теперь после пар высыпался перед ночной сменой, а потом уходил на заработки.       Постепенно приближался март. Зима наконец-то уступала место весне и смягчала погоду — снег неторопливо таял, а солнце показывалось всё чаще. Людей на улице с каждым днём становилось всё больше. Я удачно сдал сессию и после благополучного закрытия учебного года на постоянной основе работал. Участь официанта меня не пугала: обычно мне нужно было аккуратно пронести дорогие напитки в вип-комнаты на подносе, выполнить все прихоти посетителей, а затем убраться и начать обслуживать уже другого клиента. Платили хорошо, зарплату не задерживали, да и коллектив, в котором я оказался, был вполне адекватным и дружелюбным, что я мог сказать и о начальстве. Книжный магазин неподалёку от моего дома закрылся из-за плохой выручки. В свободное время я помогал прежнему владельцу собирать вещи, он поблагодарил меня за какую-никакую помощь с посетителями и позволил взять несколько книг бесплатно. Через пару дней помещение закрыли на ремонт: планировали открыть забегаловку. Всё вокруг неизбежно менялось, но пугающее молчание Наоко сохранялось по сей день. По ночам я вспоминал нашу последнюю встречу и думал: «Правильно ли я поступил?»       Джисон стал писать и звонить мне намного реже из-за выпускных экзаменов, к которым успешно готовился. Порой он присылал короткие сообщения по типу «Я только что поел, а ты когда кушал?», «Хён, ты соскучился по мне, а?», «У меня скоро выпускной, так странно, что я становлюсь старым» и что-то наподобие. Я отвечал с удовольствием и постоянно напоминал, чтобы он не нервничал слишком сильно. От своего одногруппника, того самого Ильсона, чей кузен успешно стал моим другом, узнал, что Джисон на время сдачи экзаменов поселился у них, поэтому от сердца отлегло — за ним присматривали, поэтому волнение немного приутихло. Каждый день, обозначенный датой экзамена Джисона, я намного чаще обычного проверял телефон и сразу же отвечал на сообщения младшего, когда тот с будоражащей взволнованностью писал о том, что написал очередной тест и теперь будет ждать результатов.       «Сегодня у меня выпускной», — сообщение словно было отправлено просто так. Возможно, что так и было, но я почему-то нашёл в этом какой-то намёк, будто некое приглашение или просьбу прийти. Я не был уверен, что именно мной двигало в момент, когда взял отгул на работе и решил приодеться: ответственность за младшего, ведь я был хёном, которому Хан доверял, или чувство пустоты от того, как давно я не видел улыбки Джисона. Сердце мрачно завывало от хандры, появившейся из-за того, что долго не виделся с другом.       В ближайшем цветочном бутике я приобрёл скромный букет, который хотел преподнести Джисону в качестве подарка. Погода была хорошей — свежее утро сопровождалось слабым ветерком и ярким солнцем, которое хорошенько подогревало землю и помогало снегу быстрее таять. Людей было много: кто-то спешил на работу, у кого-то тоже был выпускной, кто-то решил выйти на пробежку. Ильсон поделился информацией о том, что на выпускной Джисон попросил никого из семьи не приходить, но с удовольствием поделился адресом учебного заведения. Меня немного удивило то, что Хан не захотел видеть своих родственников на таком празднике. В автобусе было пусто — лишь пара старушек в передней части салона что-то обсуждали и порой поглядывали на меня. Интересно, как я выглядел с этим букетом лилий? Время неторопливо подходило к десяти часам. Свежий ветер немного спутал мои волосы, когда я оказался на улице после часовой езды на автобусе. Идти до школы, где оканчивал своё обучение Джисон, оказалось не так далеко. Иногда приходилось переспрашивать у прохожих точную дорогу, потому что картам доверие было не очень большое. Мне с удовольствием подсказывали добренькие бабушки, которых, почему-то, на своём пути я встречал чаще всех остальных. Во дворе трёхэтажной, не особо большой школы уже собрались ученики и их родители.       Я чувствовал, что многие смотрели мне вслед, пока шёл по школьному двору в поисках Джисона. Меня начинало раздражать то, что каждый тут выглядел одинаково — идеальная причёска, неудобная школьная форма и улыбка. Мне не терпелось найти Хана — молодой человек явно выделялся из толпы, только вот встретить его мне так и не удавалось. Хорошей идеей показалось подняться на крыльцо школы, откуда открывался более-менее удобный ракурс на дворик учебного заведения, в котором стоял чудовищный гул из-за разговоров учеников и их близких. Я внимательно всматривался в толпу и наконец-то обнаружил нужную мне макушку. Синеволосый паренёк, надев наушники и упёршись взглядом в телефон, поправлял свой кожаный портфель и торопился покинуть территорию своей уже бывшей школы. «Джисон-а, хён пришёл поздравить тебя, а ты уже уходишь?» — я перевёл взгляд с телефона на резко остановившегося посреди подростков Джисона. Молодой человек принялся внимательно вглядываться в каждого, крутил головой в разные стороны, чтобы отыскать меня, а когда наконец-то увидел, широко улыбнулся. Сердце вдруг волнительно застучало в груди, а в голове пролетело: «Я так скучал». Джисон помчался ко мне изо всех сил, не желая извиняться перед теми, кого нечаянно толкнул на своём пути. Его объятья показались тёплым одеялом в ужасный зимний мороз, поэтому, чувствуя привычный аромат древесного одеколона, я с удовольствием прикрыл глаза, теряясь в Джисоне.       — Хён, ты как узнал, где я учусь? — он продолжал широко улыбаться, заглядывая в мои глаза и продолжая крепко сжимать мои плечи, словно без этого я куда-то исчезну.       — У меня есть свои методы, — мне не удалось сдержаться: я аккуратно погладил застывшего в смущении парнишку по голове, поправляя его спутанные ветром после бега волосы, и ущипнул за мягкую щеку, ухмыляясь. Джисон стыдливо оглянулся.       — А если увидят?       — Разве я что-то плохое сделал? — по-доброму посмеялся на такой странный вопрос школьника. Джисон почесал покрасневшее от смущения ухо, а я нашёл в этом очарование, поэтому снова засмеялся. — Милашка. Поедим чачжанмён? А, точно, — я неторопливо протянул ему букет лилий и улыбнулся, склоняя голову вбок. Джисон блестящим радостью взглядом обвёл цветы, а затем протянул к ним руку. Наши замёрзшие пальцы соприкоснулись, вынуждая посмотреть друг другу в глаза. Что это?       — Идём, хён. Тут есть хороший ресторанчик неподалёку.

***

      Чачжанмён, который продавался в одной из мелких забегаловок, называемых «ресторанчиками» исключительно школьниками, оказался на редкость вкусным, как и свежевыжатый апельсиновый сок, который Джисону показался слишком кислым, но мне пришёлся по вкусу. Хан, рассказавший о том, как сильно скучал, продолжал болтать обо всём на свете с набитыми едой щеками, а я слушал лишь вполуха, пытаясь определиться с тем, что чувствовал. Кончики ушей как-то странно жгло, кажется, те покраснели, но от чего? Где-то в груди сладким мёдом разлилось нечто тёплое, согревающее до самого основания, а с губ не сходила странная улыбка. Я не мог оторвать своего взгляда от Джисона, который почему-то именно сегодня выглядел чертовски сногсшибательно. Его синие волосы отросли и теперь выглядели неопрятно из-за чернеющих даже на свету корней. Все пряди спутались и до сих пор не были приведены в порядок, кончики чёлки мило падали на ресницы обедающего молодого человека, на которого я нагло пялился. Он не обращал внимание, явно не замечая моего взгляда, а я продолжал этим бессовестно пользоваться. Его щёки словно совсем не пустели — вкусная лапша постоянно наполняла рот Джисона, который из-за этого ещё сильнее напоминал белку. Розоватые губы испачкались в соусе, как и левая щека. Нормально ли, что парень так смотрел на своего друга? Явно изучающе, с лёгкой полуулыбкой на губах. Но я не мог остановиться.       Джисон доел и наконец-то поднял взгляд на меня. Наверное, было неловко застать меня в подобной позе — удерживая палочками лапшу, я продолжал с лёгким прищуром из-за улыбки рассматривать выпускника. Хан ничего не сказал. Прожевав, молодой человек взял стакан со своим соком и, отвернувшись от меня, словно разглядывая пейзаж за окном, сделал несколько крупных глотков, опустошая ёмкость. Я взял салфетки и, облокотившись на стол, подвинулся ближе к замершему на месте Джисону. Что мной правило? Мне по какой-то неизведанной причине хотелось прикоснуться к чудовищно прекрасному сегодня Джисону, а позаботиться о чистоте его губ и щеки было всего лишь предлогом для этих лёгких касаний. Младший заметно смутился, как-то дико вырвал из моих рук салфетку и уже сам принялся вытирать губы. Я слабо улыбнулся: почему такой стеснительный сегодня?       — Что это с тобой? Хён, ты сам не свой сегодня.       — Что? Почему?       — Ты меня… Трогаешь, — он посмотрел на меня своими красивыми глазами, но во взгляде читался вопрос, а ещё сквозило недоверием. Но в общем Хан опять выглядел слишком очаровательно для того, чтобы я смог сдержать улыбку. Ухмылка появилась на свет вместе с хриплым смешком, который я попытался спрятать в стакане с напитком. — И вот это! Почему ты так смотришь? — Джисон постарался меня передразнить: он смешно прищурил глаза и глянул на меня исподлобья, а потом растянул тонкие губы в косой ухмылке. Я засмеялся. — Ты извращенец? — Мой смех снова раздался в помещении полупустого заведения.       — Что, если так? — склонил голову вбок. Мне была интересна реакция Джисона, который вмиг выпрямился и стал слишком серьёзным. Он опустил голову, чтобы спрятать взгляд в пустой тарелке из-под чачжанмёна, что вызвало у меня смех. — Не волнуйся. Просто настроение хорошее. Я рад, что увиделся с тобой.       — Скучал? — прежняя дерзость в голосе и тот самый уверенный взгляд карих глаз вмиг вернулись к парню, который моментально поднял голову и заглянул в мои глаза, словно пытался посмотреть прямо в душу. Мне не оставалось ничего, кроме того, чтобы согласно кивнуть. Я действительно ждал нашей встречи. — Требую вернуть моего ледышку-хёна, этот какой-то слишком хорошенький, — он покачал головой, словно не поверил в услышанное. — Тогда с тебя соджу. А лучше пиво.       Я пообещал ему, что обязательно угощу его всем, чем угодно, и куплю всё, что он захочет, в рамках разумного, конечно, взамен на его самую сладкую улыбку. У меня не было желания сегодня покидать Джисона. Возможно, это странное желание не отпускать парня далеко было вызвано моей тоской по нему в его отсутствие, а может быть, всё это появилось из-за этого непонятного тёплого чувства в груди, разливающегося по всему телу каждый раз, когда Хан в порыве смеха после собственной шутки хватал меня за руку и, глядя на меня своими прекрасными глазами-полумесяцами, пытался сказать что-то сквозь хохот. Джисон сказал, что хотел бы переодеться, поэтому мы отправились к нему домой. На самом деле, я не был уверен в том, что у него вообще есть собственное жильё, но не удивился, когда оказалось, что Хан немного приукрасил, когда говорил, что ему совсем негде жить.       Это было небольшое общежитие, куда обычно заселяли иностранных студентов и где порой жили туристы, если хотели сэкономить. Комната Джисона находилась на шестом этаже, но лифт оказался сломанным, поэтому пришлось через смех от шуток про старость и хрустящие суставы подниматься по лестнице. Молодой человек не замолкал ни на секунду, рассказывая о тех соседях, которые проживали на его этаже, с полуулыбкой, а я, казалось, мог слушать его голос вечность. Парнишка отыскал в рюкзаке ключ от двери и несмело предложил мне войти. Он тихо предупредил, что около полугода не был в комнате, и сказал мне не рассчитывать на даже намёк на чистоту и порядок, из-за чего я рассмеялся. Словно у меня дома чисто. Хотя я там жил на постоянной основе. Комната оказалась не очень крупной, с двумя кроватями по обе стены, крупным окном прямо напротив железной двери, рабочим столом и небольшим комодом, откуда Джисон стал вытаскивать вещи, попутно рассказывая, что душ был общим, как и туалет. Я открыл окно — свежий ветерок моментально проник в небольшое помещение и потихоньку принялся выуживать оттуда ветхость нетронутой комнаты. Выпускник благодарно мне улыбнулся и ушёл, чтобы принять душ. Мне захотелось осмотреться — то ли из-за скукоты, то ли из любопытства, которое создавало некий азарт.       На комоде стояли два горшка с завядшими и потухшими цветами, листья которых я ощупал, диагностируя смерть. Растения наверняка когда-то красиво цвели и украшали жильё Джисона, которое он разделял, как видно, со своей сестрой. Когда-то он упоминал о ней, но вспомнил я только сейчас, рассматривая семейный снимок в рамке. Фотография по канону жанра стояла на комоде, как напоминание о когда-то утерянных родителях: причина их смерти не была мне известна, но и спрашивать мне не захотелось — всё-таки для Джисона это большая утрата, а мне не хотелось ковыряться в его вряд ли так быстро заживших ранах. Семья на снимке по классике улыбалась: симпатичных мужчина тридцати лет держал на руках маленького и не менее красивого ребёнка, а точнее, девочку, которая удобно обнимала его за шею и, хохоча, смотрела на своего старшего брата — маленький Джисон стоял возле сидящей на стуле матери, которая тоже оказалась очень даже привлекательной. Вспоминая глупые шутки своего знакомого, я предположил, что он мог сказать что-то очаровательно нелепое, чем заставил всех улыбаться. Мне стало интересно узнать причину, которая разрушила эту, на первый взгляд, счастливую семью. Я поставил фотографию на место и открыл первый ящик комода. Ничего интересного там не было — одежда, в которой копошиться мне не захотелось, поэтому уже через пару секунд я открыл следующий ящик. Там тоже не оказалось ничего интересного. На столе, покрытым толстым слоем пыли, остались когда-то забытые письменные принадлежности и пара книг — Харуки Мураками и Джоан Роулинг с многочисленными цветными закладками. Неужели Джисон читал? Я открыл книгу Роулинг и перелистнул на первую закладку — она была жёлтого цвета и оказалась прикреплена на описании сцены, где противная тётка Марджи взлетела со своего места. На мелкой закладке была подпись: «Разве её одежда не должна была разорваться? Забавно». «И правда… Забавно», — подумалось мне, прежде чем Джисон вернулся в комнату. Синие волосы не успели высохнуть после душа и привлекательно спадали на лоб.       — Прости, — заметив пустой взгляд Джисона, мне стало немного не по себе, поэтому книгу пришлось аккуратно положить на место, затем сцепив руки на спиной, словно меня застукали за чем-то непристойным. Уши заметно покраснели, наверняка это было видно, но я старался не придавать этому значение. — Я не должен был…       — Всё в порядке, — он кивнул и посмотрел на меня с полуулыбкой, которая граничила с оскалом горькости и безысходности. Парень почесал за ухом и опустил голову. — Сестрёнка была бы рада, что тебя заинтересовали её книги. Я такое не люблю, поэтому она постоянно злится, когда я отвлекаюсь и не слушаю её. Думаю, вы бы подружились, — всё это он говорил, развешивая свою школьную форму по всей комнате — видно, он её постирал. Джисон искоса на меня зыркнул, а я понятливо кивнул: всё возможно. На душе стало как-то тепло от понимания того, что сестра Хана жива, раз он говорил о ней в настоящем времени. Но где она? Этого я спросить побоялся. — Ну… Хочешь… Познакомлю?       — Был бы не против, — я постарался мило улыбнуться.

***

      То место, где мы оказались, довольно сильно удивило меня. Не сказать, что я испугался или же перехотел знакомиться с сестрой Джисона, но где-то в районе сердца появилось что-то тяжёлое, отнюдь не тёплое и даже не приятное. Последний родной человек моего нового товарища оказался болен и лежал в хосписе, куда, по факту, отправляли исключительно умирающих людей. Шанс выкарабкаться отсюда был невелик, поэтому мне стало понятно, почему взгляд Джисона так потускнел, когда он увидел в моих руках книгу сестры тогда в комнате, и почему он не хотел возвращаться в место, которое раньше разделял с родственницей. Он молча вышагивал по асфальтированной дорожке, попутно здороваясь с санитарами, которые иногда проходили мимо нас со своими пациентами. Мы не разговаривали, даже не переглядывались уже несколько долгих минут, которые для меня стали олицетворением вечности. Я не знал, по какой причине Джисон захотел в день своего выпускного привести меня к своей умирающей сестре, но для меня это казалось слишком трогательным и каким-то крайне близким, словно Хан открывал мне тайну всей своей жизни. Мне вдруг захотелось расплакаться, когда я увидел покрасневший от сдержанных слёз нос друга, и поэтому несмело взял его за руку. Неужели ему каждый раз приходилось вот так бороться с собой, чтобы наконец-то увидеть младшую сестрёнку?       Джисон сжал мои пальцы своими менее холодными и поддерживающе улыбнулся, словно это не ему нужна была поддержка со стороны. Я кивнул, словно всё хорошо, когда мы подошли к нужной палате. Джисон неторопливо постучал и медленно приоткрыл дверь, заглядывая внутрь. После его робкого «Не спишь?» он зашёл внутрь и потянул меня за собой, не торопясь отпускать мою дрожащую от волнения руку. Я выглянул из-за его спины, моментально встречаясь взглядом с любопытными и красивыми, прямо как у брата, карими глазами. Мне стоило некоторых усилий натянуть на губы вежливую улыбку и приветливо помахать той рукой, которая недавно сжимала ладонь Джисона. Девушка, чудовищно миловидная и слабо улыбающаяся, помахала мне в ответ и поблагодарила Джисона за шоколадку, которую он купил ей по пути в хоспис. Некоторое время мы просто молчали и изучали друг друга, как какие-то дикие животные, пытающиеся понять степень опасности друг друга, пока Хан расхаживал по палате и ворчал на ужасный беспорядок. Одноместная палата была полностью переделана под подростковую спальню, и единственное, что напоминало о нахождении в хосписе, — слабость жительницы этой палаты и капельница возле койки.       — Любишь читать? — я кивнул в сторону комода, на котором стояла груда книг, а потом перевёл взгляд на открытую отложенную книжку возле ноги девушки. Последняя согласно кивнула и с каким-то восторженным блеском в глазах впилась в моё лицо взглядом, ожидая, что я скажу дальше. Джисон делал вид, что убирался на подоконнике, но я видел, что он постоянно поглядывал на нас. — Я тоже читаю. Остин, Кинг, Фромм, Ремарк… Знаешь кого-нибудь из них? — Она отрицательно качнула головой, боясь идти на контакт, а я кивнул. — Кто твой любимый писатель? Если не секрет.       — Мне нравится Мураками. Прости, а сколько тебе лет? Ты выглядишь старше оппы, — «Неловкость из-за разницы в возрасте?»       — Получается, двадцать один, двадцать два в октябре.       — Ты старше меня на шесть лет! — она удивлённо ахнула и посмотрела на смеющегося брата.       — Да, он староват, я же говорил. — Факт того, что он уже рассказывал обо мне своей сестрёнке, приятно согревал, поэтому на губах расцвела смущённая улыбка. Я почесал покрасневшее ухо.       — Меня зовут Джисоль, если ты не знал, — она протянула свою тонкую ручку, и я с аккуратностью её пожал. — Оппа не любит обо мне говорить.       — Это не так, — вместо открывшего для спора рот Джисона возразил я. Они оба посмотрели на меня с удивлением, а я с таким же изумлением отметил, как похожа их мимика. — Он подкупил меня тем, что ты любишь читать. И про Мураками рассказал.       — Правда? — Джисоль стеснительно улыбнулась и заправила за ухо прядь совсем коротких волос. Причёска больше напоминала горшочек, чем каре, но девушка оставалась очень симпатичной. Я утвердительно кивнул и кинул взгляд на благодарно улыбающегося выпускника. — А как мне обращаться к тебе?       — Минхо. Или оппа, если твой брат не будет ревновать. — Джисоль посмеялась, а я снова не нашёл отличия между ней и Джисоном, который недовольно закатил глаза и отвернулся к окну, продолжая поливать цветы. Её смех был прекрасен, мне стало до трепета в груди жаль, что ей приходилось переживать подобные муки, как болезнь.       — У меня острый лимфобластный лейкоз, — она поправила свою белую больничную рубашку, накинутую поверх чёрной футболки с каким-то странным бородатым мужчиной, явно являющимся просто каким-то персонажем, и сложила ноги в позе лотоса. Я понятливо кивнул. Название её диагноза не давало никакого представления о том, что из себя представляла эта болезнь, поэтому Джисоль, которая явно увидела отчётливую задумчивость в моих глазах продолжила: — Это рак крови, — а потом как-то горько посмеялась, из-за чего я отвёл взгляд. — Да не смотри так! Хочешь со мной подружиться или стать тем, кто будет общаться из-за жалости? — И снова в дерзости и громкости её голоса я увидел Джисона, который грустно улыбнулся, глядя на нас.       — Значит, тебе шестнадцать и ты любишь Мураками, а что ещё?       — Ну, на самом деле мне пока пятнадцать, шестнадцать будет в октябре. — От этого сделалось ещё грустнее. — Мне нравится смотреть юмористические шоу, я обожаю «2pm» и зиму.       И мы очень долго разговаривали. Джисон очень редко подключался, обычно вставляя свои глупые шуточки, над которыми мы втроём смеялись, и предоставил нам возможность немного сблизиться. Джисоль оказалась не менее приятной в общении, чем её брат. Она с восторгом и блеском во взгляде рассказывала о своих любимых книгах, некоторые из которых я тоже читал, что дало нам возможность обсудить персонажей и сюжет. Девушка поделилась, что когда-то хотела обучиться мастерству маникюра и активно над этим работала по сей день, используя в качестве модели Джисона, «когда он не включает вредного дедульку». Парень отнекивался, что всегда рад её экспериментам, но добавил, что та идея с розовыми ногтями и цветочками ему не совсем понравилась, из-за чего я рассмеялся и предложил Джисоль себя в качестве модели на подобные фокусы. Она с удивлением посмотрела в мои глаза, но с радостью приняла предложение, после чего мы обменялись номерами телефонов. Вскоре Джисоль, такая хрупкая и бледная из-за собственной болезни, стала слишком часто зевать, поэтому Джисон предложил ей хорошенько отдохнуть. Она кивнула и совсем скоро, стоило ей положить голову на подушку, уснула. Я с полуулыбкой наблюдал за тем, с какой нежностью молодой человек убрал на подоконник недочитанную книгу и накрыл сестру одеялом, поглаживая её по голове со всей трепетной любовью, о которой вряд ли говорил, но Джисоль, казалось, и сама всё прекрасно видела, чувствовала и понимала.       — Хочешь кофе или что-то типа того? Столовая тут не очень, но горячие напитки сносные, — еле слышным шёпотом проговорил Джисон, кивая на дверь.       Поняв, что он предлагал выйти из палаты просто для того, чтобы сестра могла в тишине вздремнуть, я достаточно быстро согласился и вышел вместе с ним. Мы взяли по стаканчику горячего и приторно-сладкого кофе и вышли на улицу. Джисон отвёл меня во дворик за хосписом, где не было ни души; деревья покачивались в такт ветру. Становилось темнее и холоднее, скоро приём родственников закончится, всем придётся уехать, оставив своих близких и надеясь на лучший исход ночи. От мысли, что жизнь тут ощущалась слишком скоротечной, пошли крупные мурашки. Я закурил. Джисон последовал моему примеру и прикрыл глаза, потирая их.       — Прости, это вряд ли то, чего ты хотел, — голос звучал искренне виновато и надломлено.       — Джисон-а, — он поднял на меня взгляд, сидя на корточках возле, и поджал губы, зажимая ими сигарету, — это то, чего хотел ты. Я не могу сопротивляться твоим желаниям.       — Да… — он неловко улыбнулся, в улыбке чувствовалась прежняя благодарность. — Джисоль-и мой единственный родной человек, поэтому мне хотелось провести этот день с ней.       — Прости: я изменил твои планы. — Он по-доброму посмеялся и в качестве доказательства, что всё было в порядке, сжал мою лодыжку, что выглядело как-то забавно, но по-своему очаровательно и доверительно.       — Всё отлично, я рад, что ты пришёл ко мне на выпускной. И цветы классные, — Джисон продолжал смотреть мне в глаза и держать за лодыжку, по-детски мило улыбаясь, пока я не сел рядом. Он моментально убрал руку, но, затянувшись, я сжал его ладонь в своей, укладывая на бедро для удобства. Краем глаза заметил, что его щёки покраснели, поэтому поджал губы, дабы сдержать улыбку. — И ты… Тоже классный.       — Очень лестно с твоей стороны. — Я затушил сигарету, а затем улыбнулся и повернулся лицом к задумчивому Джисону, который смотрел куда-то вдаль. Такой красивый. Я никак не мог отвести взгляд и просто подумать о чём-то или ком-то другом, кроме Джисона. Он так и продолжал смотреть на деревья, иногда поглядывал на темнеющее небо, в некоторых местах окрашенное жёлтым из-за заката.       — Нужно вернуться и сказать Джисоль, что мы уходим. Подождёшь тут или?..       — Или, — кивнул я, вызывая ответную улыбку со стороны Хана.

***

      Джисон предложил поехать на Сончжон, куда мы и отправились, закупившись различными снэками и пивом. К моменту нашего прибытия на пляже уже сильно потемнело, небо оставалось ясным, поэтому даже неприцеленным взглядом можно было увидеть звёзды. Мы уселись возле воды, но так, чтобы волны не мочили нашу обувь и вообще не попадали на нас. Джисон молчал — он был немного уставшим, но по слабой улыбке на его губах я мог сделать вывод, что оставался довольным. Джисоль, с которой мы попрощались, разбудив всего на пару минут, так была увлечена своим сном, что сказала проваливать побыстрее, чем обоих насмешила. После этих слов девушка аккуратно сплела пальцы своего старшего брата со своими и попросила поцеловать на прощание. Джисон не мог отказать ей в лёгком чмоке в висок, а эта трогательная картина ещё долгое время не выходила из моей головы. Опять случился диссонанс — такой своеобразный и дерзкий парень был прекрасным и нежным старшим братом для девочки, которая постепенно покидала этот мир. Мы разговаривали обо всём на свете, наслаждаясь ночным пейзажем, и медленно замерзали. Пиво было горьким, но приятно согревало лишь изнутри, снаружи же я оставался замёрзшим — руки были ледяными и еле двигались, нос жгло от холода, как и губы, которые неприятно дрожали. Джисон этого не замечал, сам не очень-то и замёрзший, поэтому я не хотел мешать моменту. Было слишком красиво.       Не боясь испачкать пальто, я улёгся на спину и устремил взгляд на небо. Огромное количество звёзд рассыпалось по огромному полотну, залитому чёрной краской неопытным художником, оставившим на картине белые полосы, являющимися облаками. Огни ночного города, расположившегося на берегу моря, перекрывали всю красоту небосвода, поэтому хотелось оказаться где-то на природе, чтобы насладиться истинным великолепием созвездий. Джисон лёг рядом так, что наши руки соприкасались. Я чувствовал его пальцы возле моих, что-то подсказывало мне, чтобы я взял его за руку, но мне не хотелось доставлять какие-то неудобства и ставить Хана в неловкое положение, хотя мне тоже хотелось, чтобы он сплёл наши пальцы. Как в больнице, когда вёл меня к своей сестре, пусть и пытался успокоить вовсе не моё волнение. Джисон лежал неподвижно и смотрел на небо так же, как и я. Мы молча рассматривали звёзды.       — Звёзды умерли, но мы до сих пор видим их свет, — вдруг произнёс Джисон, заставляя меня посмотреть на него. В профиль он выглядел так же шикарно, как в анфас. — Это так грустно.       — Звёзды удивительны, — недосказанное «прямо как ты» вертелось у меня на языке, но я решил этого не произносить, отвернувшись.       — Правда красиво, — согласился парень, слабо улыбнувшись. — Раньше мы с мамой часто приезжали сюда, чтобы посмотреть на небо.       — Моя мама говорила, что это глупо, — я посмеялся, вслед раздался смех Джисона, который наигранно обиделся, ахнув. — Она совсем не была романтичной.       — Мои родители познакомились в планетарии, так что они оба были неравнодушны к звёздам и всему такому, — объяснился Хан. — Их тоже сложно было назвать романтиками.       — Звёзды кажутся недосягаемыми, словно до них невозможно дотянуться, а как только дотронешься, то они вдруг исчезнут.       Я не понимал, почему решил перевести тему. Молчание Джисона немного напрягало, а его долгий взгляд, который я лишь чувствовал, слегка пугал и волновал. Я сказал что-то не так? Наверное, быстрая смена в моих словах показалась ему глупой, поэтому мне чудовищно захотелось извиниться, но, когда я повернулся к нему лицом для этого, встречаясь взглядом с прекрасными бездонными глазами, Джисон неторопливо прошептал:       — Так ты моя звезда, хён? — Мы смотрели друг на друга, как будто видели в первый раз. Его щёки заалели от смущения и неловкости от слов, которые он произнёс после долгих раздумий, и это всё вызвало у меня слабую улыбку. Неужели кто-то мог быть настолько милым? Спустя ещё недолгое время Джисон наконец-то взял мою руку в свою, не отрывая от меня глаз. — Хён… Можно тебя поцеловать?       — Разве это не алкоголь в нас творит такую дичь? Мы не слишком сентиментальны сейчас? — таким же шёпотом проговорил я, приглушаемый шумом волн. Джисон неясно пожал плечами и прикусил губу. — Мне тоже хочется тебя поцеловать, — «Что я творю?» — это проносилось в моей голове роем жужжащих мух, свирепых пчёл, но всё равно мне было не удержаться от того, чтобы провести свободной ладонью по щеке молодого человека, который так наивно мило смотрел на меня округленными глазами, заломав брови, словно вот-вот заплачет. Его щека на ощупь оказалась ещё мягче, чем я себе представлял, поэтому я слегка улыбнулся ему. — Как ты можешь быть таким красивым?       — А ты, хён?       Он аккуратно накрыл мои губы своими, чуть сильнее сжимая своей ладонью мои пальцы. Волнение чувствовалось в его аккуратных движениях, в том, как он несмело сминал мои губы, и в еле слышном мычании, которое вибрацией отдалось в мои. Мне пришлось приподняться на локте, чтобы более удобно расположиться возле лица Джисона. Он целовался неумело и слишком стеснительно, но до сих пор выглядел в моих глазах чересчур очаровательным и милым, поэтому целовать его приравнивалось к чему-то сладкому, прекрасно приторному. Его губы оказались очень нежными, как и тот поцелуй, что мы подарили друг другу, пусть тот и отдавал горчинкой после выпитого пива. Было наплевать на холод и то, как песок пробрался в наши волосы, явно желая усложнить нам жизнь. После поцелуя, робкого, будто я целовался в первый раз, Джисон стеснительно притянул меня к себе за грудки пальто, прячась лицом в шее. Его тепло послало по всему моему телу мурашки, из-за чего я глупо хихикнул.       — Прости, я не умею целоваться.       — Мне понравилось, — и я ничуть не врал.       — Мне тоже, — смущённым шёпотом произнёс Джисон, а я снова посмеялся.       — Можно сегодня переночевать у тебя?       — Приставать не будешь? — Он что-то возмущённо проворчал, так и не отстраняясь от моей шеи, а я снова умилённо засмеялся. — Можно, конечно.       Но с тех пор ничего не поменялось. Джисон перебрался ко мне на долгое время, углублённо готовясь к вступительным экзаменам и стараясь не мешать мне, но он вообще никогда не мешал. Мы оставались приятелями? Друзьями? Кем мы были? И что-то тёплое продолжало расти в моей груди.

***

      На протяжении двух месяцев я чувствовал себя кем-то вроде дальнего родственника детей семьи Хан. Джисон делился со мной, как обычно, всем подряд, не раскрывая только истории о своей семье и некоторых аспектов личной жизни. Не получив от меня отказа ещё тогда, в феврале, Джисон стал моим сожителем, хоть все вещи из общежития и не перевёз. Порой мы менялись местами — он спал на полу, а я на диване, а потом наоборот. Если я задерживался на парах или на работе, то Хан готовил ужин, немного неумело и частенько просто переводил продукты, а потом заказывал что-нибудь — это меня забавляло и даже умиляло: младший старался заботиться обо мне и однажды, знатно напившись в честь своего поступления в желанный университет, разревелся из-за того, что я мешаю ему проявлять эту заботу. Я старался быть менее… самостоятельным и взрослым молодым человеком, который привык жить один? Джисону нужно было больше заботы, чем мне, но младший не обращал на это внимание. Словно весь мир вдруг сузился до меня. И его младшей сестры, которой не становилось лучше — её состояние сохранялось в средней степени тяжести, но говорила она намного реже, поднималась с кровати и сидела тоже крайне редко. Но Джисоль по-прежнему радовалась каждому нашему визиту и, по словам Джисона, была в восторге, когда я приходил один и дарил ей новые книги. Читала она реже, но каждый раз с благодарностью принимала мои книги. Я не знал причину, по которой меня тянуло к этой миловидной девчонке, которая даже в таком плачевном состоянии оставалась острой на язык и совсем слабо улыбалась, когда я шутил вместе с ней.       Джисон сильно переживал. В его жизни наступил ещё более трудный момент — адаптация в университете проходила тяжело из-за его неумения находить общение и нежелания заводить новых друзей, а также специальность оказалась не такой лёгкой, как ему представлялось; Джисоль не шла на поправку, хотя у него были огромные надежды на выздоровление своей сестры, хотя врач диагностировал ей третью стадию рака; ему было сложно уживаться со мной в квартире, он постоянно просил прощения, когда забывал подмести или вынести мусор из-за загруженности на учёбе, и даже обещал устроиться на работу, чтобы помогать мне финансово. Я пытался, искренне пытался доказать ему, что всё отлично, но этот странный парень оптимистично улыбался своей очаровательной улыбкой и говорил что-то вроде: «Я не буду обузой, хён» — хотя никогда ей и не был.       Апрель был очень жарким. Снег уже давно сошёл со всей земли, люди надевали уже менее тёплую одежду и почаще выходили погулять. Мне стало больше нравиться бродить по улицам в одиночестве, потому что было солнечно и сухо, совсем не так холодно, как раньше. Джисон иногда тоже выходил со мной прогуляться, но чаще сидел дома, довольствуясь открытым окном, через которое ветер пробирался в квартиру и немного добавлял в неё свежести. Когда парень более-менее привык к загруженности в университете, мы стали чаще выпивать по выходным и наносили визит Джисоль.       К концу апреля она не могла даже разговаривать. Джисон слишком много плакал — я слышал его тихие всхлипы ночью, но не хотел навязываться и ставить его в неловкое положение, поэтому просто притворялся, что спал. Хан всё-таки устроился на работу — всего на три часа, за не очень-то и большую сумму. Он отыскал забегаловку какой-то пожилой пары, которые были рады, что такой «славный мальчик», как Джисон, решил помочь им обслуживать гостей. Молодой человек перестал красить волосы в прежний тёмно-синий оттенок и больше не наносил чёрный лак на ногти. Было тяжело не замечать изменений в его стиле одежды, поведении, взгляде. Джисон закрывался ото всех, отчётливо понимая, что совсем скоро потеряет свой последний отголосок слова «семья» в лице Джисоль, которая безразлично смотрела на нас каждый раз, когда мы приходили, и очень много спала. Парень старался избегать меня и вскоре решил, что переедет обратно в общежитие, поставив меня перед фактом в утро того же дня, когда уехал: «Хён, прости, я доставил тебе неудобств». И хоть я пытался его переубедить, доказать, что это не являлось правдой, потратив на спор и доводы всё время завтрака, Джисон грустно посмеялся и сказал, что уже всё решил. Квартира опустела после его переезда. Мне стало по-прежнему одиноко.       Джисон стал намного реже писать и совсем перестал мне звонить. Меня не заботило ничего, кроме его состояния и желания хоть как-то смягчить его боль. Словно весь мир вдруг сузился до него. И его младшей сестры, которой не становилось лучше.       Примерно в начале мая, когда солнце окончательно сошло с ума и подпаляло всё вокруг, я решил навестить Джисоль, которая впервые за долгое время при виде меня растянула свои потрескавшиеся бледные губы в слабой улыбке. На неё было больно смотреть — девочка, которая до последнего старалась сохранить свою жизнь и просто быть тем человеком, который будет только радовать старшего брата, сейчас была слишком слаба и бледна для того, чтобы делать хоть что-то. Её и до этого хрупкие руки теперь напоминали изделие из хрусталя, которое вот-вот могло разбиться от неудачного потока весеннего ветра. Пока на улице цвела жизнь, над палатой пятнадцатилетней Джисоль словно нависла смерть, глядящая прямо ей в глаза, а та в ответ смотрела с победной улыбкой, будто говорила: «Посмотри, сколько я смогла протянуть!»       У меня выдалось свободное окно — преподаватель по философии отменил первую пару, поэтому я решил не тратить время зря и приехал в хоспис. Неторопливо, боясь вести себя слишком громко, я сел на стул возле койки Джисоль, которая потускневшими глазами рассматривала меня и совсем слабо улыбалась. У её старшего брата были занятия, поэтому он не мог присутствовать, и сегодня именно я вместо него помог Джисоль позавтракать кашей, которая больше напоминала какое-то странное водянистое пюре. Будто воду окрасили в сероватый цвет. Девушка съела совсем немного и еле заметно покачала головой, когда наелась — я моментально отложил тарелку и сел рядом, чувствуя что-то странное по отношению к Джисоль. Мне было её очень жаль. Она младше меня на шесть лет. В её возрасте я впервые встретил Наоко и по уши влюбился, а она? Ей удалось хотя бы раз почувствовать нечто, похожее на любовь? Её ждала целая Жизнь, но на пути к счастью вдруг встала Смерть. Старуха с косой, эта противная и дряблая штука в огромной чёрной накидке, до последнего изводила милую, очаровательную школьницу, у которой было всё, чтобы просто чувствовать себя живой.       — Как ты? — Это был очень глупый вопрос, но я постоянно его задавал. Обычно Джисоль отвечала мне прелестным смехом и говорила, что пока что выигрывала в погоне за жизнью. Я грустно улыбался, но хвалил её за это. За позитив и старание не отчаиваться, хоть каждый из нас понимал, что долго она не протянет. Сейчас Джисоль молчала и по-прежнему улыбалась, словно кто-то запечатлел её улыбку и приклеил к лицу навсегда. Мне захотелось взять её за руку. — Можно? — указывая кивком на покоящуюся на койке ладонь, поинтересовался я. Девушка опять еле заметно покачала головой, не в силах что-то сказать, и я очень осторожно взял её пальцы в свои, мягко поглаживая. — Джисон от меня съехал, он говорил? — Джисоль качнула головой в знак согласия. — Твой оппа очень самостоятельный. — Я уверен, что она посмеялась бы на это, если имела силы. Она смотрела на меня устало и пусто, но где-то в потёмках больного взгляда читалось что-то вроде нежности, с которой она глядела на Джисона и намного реже на меня. — Я безумно рад, что повстречал такую милую девочку, как ты, — еле сдерживая слёзы, прохрипел я и отвернулся. Почему мне казалось, что я видел её в последний раз? Что-то очень острое впилось мне в грудь. Было тяжело смотреть ей в лицо, но вместе с этим чудовищно хотелось посмотреть в глаза.       — Минхо, — еле-еле слышный хрип привёл меня в чувства, поэтому мне пришлось резко поднять голову и впиться в глаза улыбающейся девушки взглядом, — люби… оппу…       — Джисоль-и… — я не мог сопротивляться тому, что чудовищно сжимало мою грудную клетку, и позорно разрыдался, прикладывая лоб к руке новой знакомой, которая стала слишком многое значить для меня за эти два месяца. Я не знал: был я слишком наивен и легко привязывался или из-за Джисона слишком полюбил младшенькую.       Через два дня после моей встречи с Джисоль, субботним утром после пробуждения я обнаружил сообщение от Джисона, которое заставило тут же собраться и приехать к нему в общежитие. Он не открывал долгое время, пока я стучал и ждал в коридоре, где каждый проходящий мимо незнакомец обязательно изучал мою спину, а когда открыл, разбито… Нет, убито улыбнулся. «Соль-и умерла сегодня ночью. Пожалуйста, приедь ко мне». Я не знал, чем мог помочь, поэтому, перешагнув через порог, крепко обнял тут же разрыдавшегося в моё плечо парня. Он сжал в кулаки ткань моей джинсовой куртки на спине и уткнулся лицом в плечо так, что было почти не слышно рыданий, его выдавали лишь трясущиеся в лихорадке плечи и громкие всхлипы, сопровождающиеся тяжёлым дыханием. Пустота и желание разрыдаться так же сильно, как сам Джисон, наполнили моё нутро, но я пытался быть сильным и просто стать поддержкой для студента, который потерял последнего члена своей семьи. Я постарался закрыть дверь, не отвлекаясь от Джисона, и мы аккуратно сели на одну из двух кроватей. Парень продолжал реветь и говорил что-то невнятное в моих объятиях — это единственное, что я мог ему предложить.       Спустя долгое время рыданий, которые я старался прекратить поглаживанием по спине трясущегося в истерике Джисона и тихим «тш-ш, я рядом», молодой человек завершающе шмыгнул носом, но не торопился вылезать из моих объятий. Я понимал его чувства — когда умерли мои родители, я тоже слишком долго обнимал бабушку и пытался успокоиться как можно скорее, чувствуя себя виновато, что рыдал на протяжении долгих минут, — поэтому не смел перечить и просто продолжал поглаживать его по спине. Тело немного затекло, но я не обращал на это внимание, полностью окунувшись в омут, где пытался создать комфорт для человека, который искренне старался не сойти с ума от боли.       — Мне сходить за едой? Хочешь прилечь? — Он отрицательно качнул головой. — А если… Я лягу с тобой? — Словно маленький ребёнок, Джисон недоверчиво отодвинулся от меня и, стараясь не смотреть в глаза своим заплаканным взглядом, еле заметно кивнул. Я аккуратно взял его за руку и уложил возле себя. Молодой человек привычно уткнулся куда-то в район шеи лицом и устало шмыгнул носом, стараясь снова не разрыдаться. Я зарылся пальцами в его на удивление мягкие и даже шелковистые волосы, перекрашенные в свой родной чёрный цвет. — Джисон-а, ты спал этой ночью? — Он отрицательно качнул головой, я почувствовал на своей футболке его слёзы и аккуратно перебирал волосы пальцами, прижавшись к его лбу губами. — Попробуешь поспать, а? — И снова покачивание головой вместо слов. — Я буду рядом и никуда не уйду, Джисон-а.       — Хён, — его хриплый голос словно ножом воткнулся мне в сердце, — мне так больно, — и этот нож повернули на триста шестьдесят градусов прямо в груди, заставив зажмурить глаза и покрепче прижать плачущего парня к себе.       — Мне так жаль, — я аккуратно погладил его по спине и оставил лёгкий поцелуй на лбу. — Тебе нужно немного отдохнуть. — Он согласно кивнул, хотя не переставал плакать. Он очень устал, ему очень нужно поспать и поесть, но принуждать я его не хотел. — Хочешь хён сходит за кимбапом?       — Пожалуйста, побудь со мной немного, — прошептал Джисон, отчаянно цепляясь за мою куртку. — Совсем чуть-чуть, я не буду долго…       — Я буду рядом и никуда не уйду, Джисон-а. Просто поспи, хорошо? Проснёшься, а я всё ещё буду тут, — и снова не смог сдержаться от успокающего поцелуя в лоб. Он неторопливо и тревожно засыпал, пока я перебирал локоны волос пальцами и иногда путался в них, поглаживал его спину и просто обнимал, ничего не говоря.       Джисон уснул достаточно быстро — наверняка усталость после ужасной ночи без намёка на сон и то жуткое чувство утраты давили на его плечи с невероятной силой, но я был рад, что парень смог уснуть, пусть иногда взволнованно дёргался в моих объятьях, словно падал в какую-то пропасть, или всхлипывал без слёз, жался ближе и обнимал всё крепче, будто я правда мог куда-то исчезнуть, испарившись в воздухе. В то же время у меня сонливости не было — я хорошо выспался по сравнению с Джисоном, который по всей видимости не сомкнул глаз, и не мог выбросить из головы мысль о том, что Джисоль больше нет. Она умерла. Борясь с раком на протяжении нескольких лет, девушка просто сгорела, словно бабочка, подлетевшая слишком близко к огню, только вот в её гибели не было никакой красоты, даже метафорически нельзя было подобрать слов, которые могли бы описать ту боль, с которой Джисоль жила последнее время, которую искренне пытались излечить врачи, а поняв, что не справятся, перевели её в хоспис, где ей и пришлось отдать Смерти свою душу. За всеми её мучениями, болезненными рыданиями и тем, как она таяла на глазах, наблюдала уйма людей, но ни единая душа не могла ей помочь. Я почувствовал, что в уголках глаз собрались слёзы. На подкорке сознания воспроизводились воспоминания, я бесшумно проговаривал слова, которые запомнил из разговоров с погибшей знакомой. «Минхо, люби оппу». Даже на грани жизни и смерти она думала о своём брате. Они друг друга стоили.       Джисон проснулся уже к вечеру. За окном окончательно стемнело, когда в полном мраке комнаты парень открыл свои прекрасные глаза и как-то испуганно повернулся ко мне. За всё время он несколько раз менял положение и сейчас проснулся, лёжа ко мне спиной и наверняка отчётливо чувствуя, что моя рука покоилась на его животе, а вторая, на которой он мило спал, переплелась с его. Молодой человек несмело повернулся на спину и уставил в потолок взгляд, не убирая мою руку со своего живота и не отнимая своей от моей ладони. Сравнительно недолго он лежал подобным образом и молчал, а я не смел говорить что-то и разрывать тишину, прерывая его раздумья.       — Насколько эгоистично будет попросить тебя приготовить мне еды? — хриплый, непривычно низкий и крайне уставший голос пронзил безмолвие темноты комнаты.       — Нисколько, — мой на его фоне казался слишком высоким и неуместно бодрым, хотя я тоже дремал за время, пока охранял сон младшего. Джисон повернулся ко мне лицом вновь и нащупал в мраке мою руку, устроенную на его животе. — Чего бы ты хотел?       — Кимчи, — совсем тихо проговорил Джисон.       — Сон-и, мне нужно подняться.       — Прости. Ты так всё время лежал? — он включил светильник на столе, до которого с кровати можно было достать рукой, немного прищурился из-за света и любопытно посмотрел на меня, разминающего затёкшие конечности.       — Я обещал никуда не уходить, пока ты спишь. — Хан поджал губы и благодарно кивнул, пряча от меня смущённый взгляд. — Я куплю еды и вернусь. Справишься один? Или лучше просто заказать?       — Иди, — он вновь кивнул. — Хочу принять душ.       Я не мог его не послушать. Неторопливо надев брошенные на произвол судьбы кроссовки, я немного поправил волосы и, осмотрев поджавшего губы парня, вышел из комнаты. Наверняка я выглядел слишком помято — на меня с интересом смотрели соседи Хана, про которых он рассказывал. На этот раз лифт работал, что ускорило процесс закупки продуктов. Мне не хотелось готовить самостоятельно, но я вспоминал круглые глазки утомлённого Джисона и набирал в корзину наилучшие продукты. Красное вино вряд ли было к делу, но мне показалось, что Хану не мешало бы слегка выпить накануне, поэтому я прихватил ещё и бутылку соджу. К моему приходу парень уже вымылся и сидел на кровати по-турецки, разглядывал что-то за окном и попутно сушил волосы полотенцем. В широких пижамных штанах с медвежатами и бесформенной чёрной футболке Джисон выглядел очаровательно, и только отсутствие прежнего блеска в его глазах, тут же обратившимися ко мне, напоминало — хотя это и не выходило из головы — о его утрате. Когда мы включили маленькую электрическую плиту, Джисон стыдливым полушёпотом признался, что хотел бы меня обнять. Я позволил ему сделать это утвердительным кивком, и Джисон тут же сцепил руки вокруг моего торса, уложил подбородок на плечо — это позволял сделать наш почти одинаковый рост — и вяло наблюдал за тем, как я нарезал овощи.       Мы сели на пол, чтобы съесть всё приготовленное. Джисон ел медленно и неохотно, долго жевал и постоянно смотрел куда-то за окно. Я несмело подвинулся ближе, когда понял, что даже при огромном желании поесть Хан не сможет сделать этого из-за усталости. Потеря близкого человека всегда забирала много сил, просто кто-то всегда справлялся с этим легче, чем другой. Джисоль не была моей родной младшей сестрой, как бы ни пытался обмануть меня поверженный горем разум, поэтому спустя столько часов до сознания наконец дошло — Джисон единственный, кому сейчас нужна забота, каким самодостаточным он ни пытался бы себя выставить. Я отложил свою тарелку подальше, взял из рук замершего от моих действий Хана палочки и подвинулся ещё ближе, позволяя — заставляя — парня улечься полубоком на моё плечо. Он со слабой улыбкой выразил свою благодарность еле слышным мычанием, но всё равно смутился и не поднимал взгляда, когда я начал его кормить, цепляя палочками еду с тарелки.       — Хён. — Ответом выступило моё готовое на любую его просьбу мычание. Он говорил с набитым ртом, поэтому я сделал предположение, что он хотел попить, поэтому налил ему вишнёвый сок и протянул стакан, но Джисон отрицательно качнул головой и повернулся ко мне лицом, выбираясь из объятий. — Я не хочу быть обузой.       — Ты не обуза. Я хочу позаботиться о тебе.       — Я не смогу ничего дать взамен.       — Мне ничего не нужно.       — Хён, — он посмотрел на меня слезящимися глазами, поэтому я схватил его за руку. Мне подумалось, что моё резкое движение его спугнёт, но Джисон только опустил голову, глядя на наши сплетённые руки, и отчаянно шмыгнул носом, пытаясь сформулировать то, что крутилось в голове, — смерть моей сестры не должна быть фактором, из-за которой ты тут. Я не хочу быть причиной проявления твоей жалости.       Я не мог что-либо сказать. Мне хотелось сказать многое. Рассказать о том, как я рыдал возле койки умирающей Джисоль и умолял, чтобы она, если не выздоровела, то хотя бы прожила ещё немного, абсолютно трезво при этом понимая, какой это абсурд; рассказать о тепле в груди, которое не испытывал никогда ранее; о всех мыслях, которые ни на мгновенье не отходили от его имени, его образа, его чудесных глаз и прекрасной улыбки. Я хотел рассказать ему о многом, и пусть я учился на специальности, где говорить — это самое важное, что могло бы быть, все мысли лишь крутились на языке, но никак не воспроизводились. Я без жалости, но с чудовищной скорбью смотрел на тихо плачущего Джисона, чьи руки держал в своих, чтобы собраться и вывалить всё, что держал внутри, но… Мне было легче потянуть его на себя и, запутавшись пальцами в волосах на его затылке, прижать к своей груди так, чтобы он вновь громко разрыдался, обнимая меня за торс и комкая в кулаках ткань моей футболки.       — Почему ты так добр ко мне? — он задыхался в своей боли, пытался найти причину, по которой жизнь его так невзлюбила, забрав каждого члена семьи, и просто вываливал на меня все свои эмоции, пытаясь отстранить. Почему? Я старался быть как можно ближе, но правильно ли поступал? Это было странно: прижимать его к себе, покачивая в объятьях, и прижиматься губами к его мягким волосам? — Чем я это заслужил? Я не сделал ничего, чтобы ты так себя вёл.       — Ты просто есть. — Он затих на несколько секунд, я перестал покачиваться и немного отодвинул Джисона от себя. Даже покрасневший от рыданий, Хан выглядел слишком очаровательно. Я неторопливо стёр с его щёк оставшиеся слёзы, сверкающие под светом комнатной лампы, как мелкие бриллианты, заметил то, как парень прикусил губу, чтобы не расплакаться, и с каким-то слишком преданным чувством смотрел в мои глаза. — Тебе достаточно просто быть, чтобы я так себя вёл.       — Насколько эгоистично будет попросить тебя приютить меня на время? — хриплый, непривычно низкий и крайне уставший голос пронзил безмолвие комнаты.       — Нисколько, — мой на его фоне казался слишком высоким и неуместно бодрым.       На следующий день семья Хан провела похороны Джисоль. На кладбище собралось не так много людей — я не знал никого, кроме Джисона, стоящего рядом и нервно теребящего меня за рукав тёплой рубашки, чтобы не разреветься на глазах у всех, и Ильсона, пустым взглядом наблюдающего за тем, как в вырытую могилу спускали чёрный гроб из явно дорогого материала.       Я перехватил руку Джисона, когда услышал, как он шмыгнул носом, и тот прикрыл глаза, сильно кусая нижнюю губу. После того, как похороны были завершены, к Джисону начали подходить люди. Каждый выражал своё сочувствие разными способами: кто-то просто говорил, что сильно жалел, кто-то молча сжимал хрупкое тело Хана в тёплых объятиях, а кто-то словно безразлично пожимал ему руку и просил крепиться. Джисон молча кивал на всё, ответно обнимал своих родственников. Когда почти все ушли, к нам подошёл статный мужчина в квадратных очках — он оказался дядей Джисона. Господин Хан кинул на меня изучающий взгляд, но быстро переметнулся к своему племяннику, который дрожащим голосом поблагодарил его за оплату похорон и лечения, ничем, к несчастью, не помогавшее. Я снова сжал в знак поддержки ладонь парня, и тот слабо мне улыбнулся. Улыбка вышла кривой из-за нервозности и усталости, а губы потеряли свой былой розоватый оттенок и стали слишком бледными, как и вся кожа в целом. Мне чудовищно хотелось сжать Джисона в объятьях, но я не мог сделать этого на глазах у всех по просьбе самого же Хана. «Я слишком сентиментален, когда ты меня обнимаешь, так что обойдёмся минимум прикосновений», — сказал он мне полушёпотом, когда я попытался обнять его на выходе из морга, откуда забирали Джисоль. Не согласиться было бы неправильно по отношению к Джисону, поэтому с поддерживающей полуулыбкой я сжал его пальцы и несмело спросил: «Это достаточно успокаивает?» В тот момент Джисон впервые за долгое время искренне и тепло мне улыбнулся и быстро кивнул.       Следом за ушедшим мужчиной к нам подошла симпатичная девушка. Она была последней, кто остался на кладбище, не считая нас с Джисоном. Разглядывать её не входило в мои планы, но ярко-розовые волосы и тёплая улыбка сами вбились в память и привлекли моё внимание. Джисон устало вздохнул, но как-то спокойно и осмотрел её мягким взглядом. Она казалась ровесницей Джисоль — это подтвердилось, когда девочка передала в руки Джисона какие-то школьные принадлежности и книги, а потом сказала, что класс собрал немного денег, которые тут же ему вручила. Парень пытался отказаться, но, как я понял, староста класса усопшей Джисоль продолжала пихать конверт с деньгами в его руки, а потом, слабо улыбнувшись, приобняла за плечи и сказала что-то шёпотом, после чего ушла.       Я забрал вещи из рук слабо кивнувшего, тем самым дающего разрешение, Джисона и вместе с ним устремил взгляд на надгробный памятник. На фотографии Джисоль мило улыбалась и смотрела куда-то вдаль, сквозь нас, выглядела чудовищно очаровательно. Джисон молчал — ему не нужны были слова, но требовались касания, поэтому он несмело схватил меня за рукав той же рубашки в клетку и робко прижался плечом к плечу. «Мне стоило обнять его?» — ответа на этот вопрос я не нашёл, поэтому просто переплёл наши пальцы и тихонько поглаживал большим пальцем тыльную сторону его ладони.       — Она красивая, да? — Я согласно кивнул, но Джисону вряд ли требовался ответ. — Я приходил к ней за несколько дней до смерти и побоялся обнять.       — Почему? — говорил тихо, потому что боялся, что спрашивал слишком личное. Джисон посмотрел на меня уставшим взглядом и поджал губы. Казалось, что он хотел неопределённо пожать плечами, чтобы скрыть правду, но вместо этого стыдливо опустил голову и стал изучать взглядом венки на могиле младшей сестры.       — Боялся сделать ей больно, — он хмыкнул, — и расплакаться. Ей и так было плохо, поэтому не хотелось показывать слёзы.       — Я тоже приходил. — Он удивлённо поднял брови, но слишком сильно мимика не изменилась из-за всё той же переутомлённости. Молодой человек продолжал внимательно изучать мой профиль, пока я рассматривал фотографию Джисоль. — И расплакался. Она улыбалась, — о том, что просила любить её единственного оппу, я решил не рассказывать. Джисон хмыкнул и внезапно разревелся, бросаясь ко мне на шею. Прикрыв глаза, я обнял его в ответ.

***

      Первый июньский день выдался чересчур жарким. Сидеть в душной аудитории было просто невыносимо, голова не варила и вообще ничего не хотелось. За последние несколько месяцев жизнь изменилась достаточно сильно — я нашёл постоянного сожителя, перестал общаться с Тэкёном по его же инициативе из-за перевода в филиал нашего университета в Америке, а также стал отвечать на сообщения Наоко. Это не было чем-то вроде тоски, просто однажды ко мне в квартиру ворвалась рыдающая мать подруги и сказала, что девушка уже неделю не выходила на связь, в полицию обращаться было страшно из-за её зависимости, а тот паренёк, Дживон, напрочь отказывался сообщать о местоположении Наоко. В тот вечер женщина чудовищно перепугала и меня, и уже собирающегося спать Джисона, который принял главную роль в попытке успокоить госпожу, предлагая ей чай, воду или всякие сладости. Наоко нашлась на следующее утро — она пришла ко мне, долго стояла под дверью, а потом полдня отсыпалась в моей квартире. Мне пришлось рассказать Джисону, что вообще происходило, хотя он явно помнил тот день, когда умоляющая помочь Наоко чуть не разбила мне нос в ярости. Я рассказал о том парне, о своей влюблённости в подругу детства, о её внезапной зависимости. Всё рассказал. Впервые за всё время, во всех красках раскрыл свои воспоминания и душу. Джисон ничего не говорил, просто слушал и иногда брал меня за руку, чтобы поддержать. С тех пор мне приходилось каждодневно писать Наоко, чтобы та не пропадала из виду. С Дживоном она всё-таки рассталась после того, как тот чуть не убил её под действием наркотических средств, но сама по-прежнему принимала.       — Можно я перееду к тебе? — Она выглядела куда хуже с нашей последней встречи. Её кожа пожелтела, лицо болезненно осунулось, волосы стали тонкими и были очень коротко подстрижены. Меня удивило, что она не постеснялась говорить это при Джисоне, который сидел напротив неё за столом и спокойно кушал. На меня парень не взглянул, но его челюсть напряглась, взгляд стал серьёзнее.       — Нельзя, — я поставил перед ними тарелку с печеньями и встал позади Джисона, укладывая локти на его плечи для удобства. За последний месяц Джисон знатно набрал массу и стал выглядеть лучше, потихоньку оправляясь после смерти сестры. — У меня уже есть сожитель, не кажется?       — Но ты ведь любишь меня? — На кухне повисла неловка тишина, втягивать воздух стало как-то тяжело, будто тут вдруг сгустился, словно туча на ясном небе. Я склонил голову вбок, положил ладони на изгибы шеи напряжённого Хана и принялся слабо массажировать. На самом деле, это больше успокаивало меня.       Этот вопрос — любил ли я Наоко, как раньше? — крутился в моей голове с тех пор, как узнал о её зависимости. Мы могли не общаться неделями и порой месяцами, никогда не видели в этом чего-то ненормального, но в этот раз что-то изменилось. При взгляде на неё моё сердце не стучало быстрее обычного, улыбка не появлялась на лице, когда я просто замечал её силуэт на улице, и общение с ней уже не приносило мне удовольствия. Я не ждал её сообщений, не было никаких томных ожиданий наших встреч или чего-то подобного. Люблю ли я Наоко? При воспоминаниях о ней появлялась жалость и чувство отстранённости, но не то прежнее тепло, которое присутствовало всегда. Это тепло зарождалось в груди, когда рядом был другой человек, не она.       — Ты моя подруга, конечно, ты мне нравишься.       — Но, оппа, я говорю о другом, — она гордо посмотрела на расслабившегося в моих руках Джисона. Неужели видела в нём соперника? Что происходило? — Ты ведь влюблён в меня, да? — девушка хитро сощурила взгляд и мило улыбнулась, но теперь её потрескавшиеся губы не казались такими привлекательными и желанными, как раньше, и причина была вряд ли в её зависимости.       — Нет. — Плечи Джисона под моими ладонями дрогнули, а Наоко резко перестала улыбаться. Она посмотрела на меня нечитаемым взглядом, но в нём не было ничего, что выражало бы недоверие, сомнение или же боль от понимания, которое настигло нас обоих: я её отпустил. — Ты можешь остаться на ночь, но не дольше. Возвращайся к матери — она волнуется. И перестань употреблять эту дрянь, пока тебя не повязали.       — Кто ты мне, чтобы давать наставления? — девушка слишком резко встала, пошатнув стол: пара печенек спрыгнула с тарелки, содержимое тарелки Джисона тоже немного пролилось на стол, поэтому он несдержанно ойкнул и отодвинулся так, чтобы стулом не задеть меня. — Я сама решу, что делать. Ты мне не нужен.       — Но ты каждый раз возвращаешься ко мне, — пытался спровоцировать без какой-либо на то причины, просто потому что захотелось пощекотать нервишки. Наоко высокомерно подняла подбородок и, поджав бледные губы, вышла из квартиры. Я тут же написал её матери: «Она ушла, простите».       Молчание на кухне стояло густым туманом. С места, на котором недавно сидела Наоко, отлично виднелись красивые звёзды на застланном мраком небосклоне, посреди которого висела крупная луна. Джисон не торопился что-либо говорить, я также не хотел начинать разговор первым. Казалось, нам нечего обсуждать, пусть я и видел многочисленные вопросы в его глазах и чувствовал такую же уйму вопросов в своей голове. Признание и осознание того факта, что многолетние чувства к давней подруге прошли, просто испарились, словно их никогда и не было, сняло с плеч несколько тяжёлых камней, и на устах выступила слабая улыбка. Я посмотрел на Джисона. Тот устремил взгляд куда-то за окно, прекрасно видел всё, что я делаю, и нервно тряс ногой под столом. Он выглядел таким милым, когда нервничал: плотно сжатые губы и надутые в задумчивости щёки, слегка сморщенный нос и эти прекрасные, наполненные тревогой, глаза.       Если посчитать, то наше знакомство с Джисоном длилось не так много. Мы познакомились на вечеринке в честь дня рождения его кузена, и я никогда не забуду своей благодарности, когда он вытащил меня на улицу из плена удушающего праздника. Мы слишком много общались, с каждым днём моя привязанность к нему росла так, что я позабыл о своих прежних знакомых: Тэкён искренне пытался поддержать со мной общение, но сдался, когда после окончания второго курса я окончательно перестал выходить на связь. Наоко, с которой я познакомился ещё в школе и в которую влюбился по самые уши, никогда не испытывала того тепла, что я чувствовал к ней. Даже дружеской любовью с её стороны я был обделён: ей явно нужна была жилетка для слёз, а не друг, дарящий заботу. И пусть я благодарен ей за каждое построенное вместе воспоминание, пусть до сих пор волновался по поводу её жизни и здоровья, той самой влюблённости уже не ощущал, поэтому был частично рад, что она так быстро, почти молниеносно покинула мою квартиру. Возле меня остался лишь один человек — тот, влюблённость в которого я принял почти сразу; тот, при ком сердце билось, словно крылья бабочки; тот, чья улыбка освещала мою жизнь и согревала каждый раз; тот, чьё горе я готов пережить вместе с ним или за него. Джисон не поднимал на меня взгляда, но мне не требовалось этого, чтобы окончательно обдумать свои чувства.       Я предложил немного прогуляться.       Ночная свежесть наполняла собой всё нутро. Ветер путал волосы меж собой и приятно обдувал лицо. Укутавшись в кардиган, я взглянул на задумчивого Джисона, натянувшего на голову капюшон своего зелёного худи. Молодому человеку чудовищно шёл этот тёмный цвет каштановых волос, но я скучал по его синим волосам. На улице почти никого не было, поэтому я воспользовался этим, взяв Джисона за руку и переплетая наши пальцы. На душе было слишком спокойно, чтобы бояться чего-то.       — Тот поцелуй для тебя что-то значил?       — Поцелуй? — я остановился, глядя в глаза потерянного Джисона. Из-за учёбы и подработки под глазами залегли синяки, но он всё так же оставался прекрасен. Мне хотелось протянуть руку к его лицу, чтобы поправить отросшую чёлку, падающую на глаза, смотреть в которые я мог с вечность. Мой вопрос заставил Джисона немного нахмуриться: он подумал, что я забыл? Но нет, я помнил каждое прикосновение его губ, лёгкое жжение алкоголя в поцелуе и шум прибоя, накрывающий нас покрывалом. Помнил каждую деталь, каждую реплику и каждый взгляд. «Я и впрямь твоя звезда?»       — Забудь, — он отнял свою руку и постарался уйти, но, стоило ему развернуться на пятках, как я подошёл ближе и обнял. Это было необходимо. Иначе я не мог представить, что произошло бы дальше. Я хотел его обнять, а в ту ночь чудовищно хотел поцеловать. Его признание в том, что первый поцелуй был отобран именно мной, тогда сожгло моё сердце в пепел — настолько я проникся к нему.       — Значил, многое, — прошептал ему на ухо, скрещивая свои руки на животе замершего парня. Он смотрел куда-то вдаль и не собирался отвечать, глупо хлопая ресницами. Мной правило освобождение от тяжкого груза невзаимной любви и всех тех эмоций, которые я боялся показать, лишь бы не спугнуть. — И всегда будет значить. Как и ты.       — Я хочу тебя поцеловать, хён, — он опустил голову, снижая свой голос до полушёпота, укладывая ладони поверх моих.       — Я хочу, чтобы ты был моим, Джисон-и.