His Touch

Иногда Драко задаётся вопросом, почему Гарри позволяет ему касаться себя. Как он может выносить его? Как это не заставляет его хотеть бросить в Драко каждое Непростительное, о котором только можно подумать? Ему интересно. Но он никогда не спрашивал. Слишком боится ответа. Слишком боится того, что бы это могло значить. Слишком боится того, что это может заставить Поттера осознать свою ошибку и уйти. Заставит его ненавидеть Драко. Он не верит, что переживёт это. Не верит, что хотел бы. Той ночью он дважды начисто вымывает руки Драко. Грубые и сильные руки невероятно нежно трут под краном бледные трясущиеся ладони Драко. Он выглядит таким маленьким по сравнению с ним. Слабый. Бесполезный. Он моет между пальцами Драко, везде: от ногтей до запястий. Пусть вода смоет боль, страдание и смерть с его ладоней. Пока вода снова не станет чистой. Пока всё не исчезнет. Но это не так. И Драко всё ещё может видеть кровь. Он видит её, когда закрывает глаза или слишком часто моргает. Он чувствует её под ногтями и между пальцами, как будто она впиталась через поры. Как будто стала частью его самого. Драко посещает небрежная мысль, что он хотел бы избавиться от неё, разорвать себя на части, чтобы она покинула его тело. Эта отстранённая мысль, вероятно, привела бы его в ужас при любых других обстоятельствах. Но сейчас не приводит. Малфой знает, что такой поступок только ещё больше его расстроит, заставит плакать, обнимая Драко и извиняясь, как будто это была его вина, даже если и нет. Он всегда был таким. И даже если сейчас Драко это не волнует, то потом будет. Будет волновать слишком сильно, и он пожалеет о содеянном. Поэтому он так делать не будет. Он смотрел на Драко из-под этих глупых и ужасно кривых очков. Его глаза были слишком зелёными, слишком полными беспокойства, доверия и… и чего-то, в чём Драко не мог себе признаться. Он ещё не был готов. Слишком опасно позволять себе это чувство сейчас. Если позволит, он не сможет делать то, что должен, то, что нужно. Он ожидает, что Драко сбросит свои щиты окклюменции. Но он этого не делает. Не может. Если Драко позволит себе пережить это ещё раз, это убьет его. Он знает, что так и будет. Драко знает, что если он разрушит барьер между своими эмоциями и тем, что он только что сделал, он развалится на части. Знает, что не сможет ничего сделать, кроме как трястись и рыдать в крепких тёплых объятиях и говорить правду. Говорить о том, что он отвратителен, грязен и мерзок. Что он испорчен. Он не может. Он просто не может. Но должен. Они оба знают, что он это сделает. И это ужасно. — Ну же, мой хороший. Моя любовь, мой Драко. Мне нужно, чтобы ты вернулся ко мне, — он шепчет это так тихо, словно если он повысит голос, это сломает его самого. И, может быть, так и было бы. Драко знает, что когда он теряет рассудок, как сейчас, это причиняет ему боль. Он помнит, как его боль передаётся Драко. Он не хочет этого чувствовать. Он не может заставить себя подумать даже о собственном имени, потому что все возведённые стены могут рухнуть без его разрешения. Это будет разрушительно, и если он не будет осторожен, это пробьёт дыру в его разуме и оставит в странном подвешенном состоянии. Хотя в безумии существует некоторая свобода: по крайней мере, он ничего не вспомнит. Но когда у него в голове возникают образы родителей Лонгботтома, которые не могут даже поесть самостоятельно, он осознаёт, что забыть всё — совсем не выход. Драко качает головой, его лицо не выражает никаких эмоций. Глаза остекленели и смотрят мимо него. Слишком сложно смотреть ему в глаза, при этом оставляя всё на своих местах. — Нет. Будет больно, — Драко легко даются эти слова, собственный голос кажется ему чужим. Малфой знает, что фраза прозвучала безжизненно и неправильно для него. Но сейчас ему всё равно. Он смотрит на вспыхивающие искры в камине перед собой. Выручай-комната выбрала именно это необычно уютное решение: нечто похожее на гостиную Гриффиндора. Если бы он сейчас мог выражать свои эмоции, он наверняка бы рассмеялся. Ему кажется, это могло бы быть смешно, иронично в некотором смысле, который он пока не может понять. Тёплые руки касаются его шеи. Они кажутся горячими, как солнце. Драко знает, что это не его собственные руки. Теперь его руки холодны всё время, за что можно поблагодарить тренировку Круциатусом от тёти Беллы. Даже если он не может сейчас посмотреть на свои руки без потери искусственного спокойствия, он знает: они безжизненно лежат по сторонам от него, подрагивая. Руки останавливаются на его шее, проводя мозолистыми большими пальцами под челюстью, вверх по скулам, мягко обхватывают его лицо. Он ощущает влагу на своих щеках, от этого его нижняя губа слабо дёргается, а брови немного хмурятся. Так не должно быть. — Ты плачешь, — шепчет он, и тёплые ладони нежно вытирают слёзы. Малфой чувствует, как его глаза наблюдают за ним, выжидая. Он ждёт, что это скоро случится. Ждёт, что Драко сломается под тяжестью отчаяния. — Мне не следовало бы. — Тем не менее. Драко физически не должен был остаться способным плакать. Его щиты рушатся, и он ненавидит себя за это. Он не поднимает рук, чтобы вытереть слёзы; позволяет целовать себя в лоб, позволяет переместить себя ближе к огню и убаюкивать в тёплых объятиях. Драко заключён в кольцо из сплошной теплоты чужого тела, он сидит прямо перед очагом. Ему должно быть ужасно жарко, но он всё ещё чувствует пронизывающий до костей холод. Пальцы бегут по его волосам. Они больше не выглядят так, как раньше: приобрели серый безжизненный оттенок и ощущение странного воскового налёта под пальцами, когда к ним прикасаешься. Такими они стали летом, перед шестым курсом. В этом виноват стресс, плохое питание. Но он не виноват в том, что не может есть. Тётя Белла считала забавным периодически отравлять его еду, теперь обычный приём пищи для него превратился в кошмар. Драко скучает по тому, как выглядели его волосы раньше. Совершенно белые и блестящие. Скучает по тем временам, когда они были мягкие и пушистые, пока Малфой не стал их укладывать с помощью тех чар, на которых настаивал отец. Наверное, так и должно происходить, когда ты становишься ребёнком-солдатом, шпионом. Всё не может оставаться всё таким же хорошим и красивым. Он не должен был остаться способным скучать по волосам прямо сейчас. Он боится. Он не готов. Никогда не будет. Не к этому. Драко признаётся в этом: — Я не могу этого сделать. Драко чувствует на себе его полный поддержки и нежности взгляд. Он целует Драко в волосы. — Можешь. — Я умру. — Не умрёшь. Я рядом, мой хороший, мой Драко. Я здесь, всё будет хорошо. Ты будешь в безопасности, — слова звучат как обещание, и слово «безопасность» — это то, что вводит Драко в заблуждение. Это всё, чего бы он хотел. Всё, чего он хотел на протяжении стольких лет. Безопасность. Малфой чувствует, как трещат окклюменционные щиты, и позволяет им разрушиться, из горла вырывается всхлип. Издав этот звук, он чувствует себя раздетым и незащищённым. Этот звук рвёт душу и пугает. Это больно. Потому что теперь он чувствует всё. Отвращение. Сожаление. Ненависть к самому себе. Страх. Печаль. Вину. Стыд. Слабость. Но из всех эмоций ярче всего выделяются ощущения бесполезности и сожаления. Как будто он больше никогда не сможет дышать. Глаза застилают слёзы, его тошнит. Он чувствует себя монстром. Малфой пытается отстраниться от него, слезает с его широкой груди и старается отсесть подальше. Драко не заслуживает прикосновений к такому хорошему человеку своими руками, которые причиняли боль, калечили и… убивали. Но он не позволяет, не дает отстраниться больше чем на несколько сантиметров. Хватает его за запястья, чтобы не дать ему уйти, и Драко ничего не остаётся, как сесть обратно и сжимать руки в кулаки в чужих ладонях. — Нет, ты не убежишь. Не убежишь от меня, от меня — никогда. Скажи мне, что произошло. — Прости, прости, прости! — на мгновение он не узнаёт свой голос, он совсем на него не похож. Он звучит как-то истерично и отдалённо, и, Мерлин, как же всё это больно. Он яростно мотает головой из стороны в сторону. Он не хочет ничего говорить. Он пытается высвободить свои руки, чтобы схватиться за волосы. Он не заслуживает всего этого комфорта, не после того, что он только что натворил. Ему не следовало позволять рухнуть его хорошо возведённым стенам, которые держали всё под полным контролем. Он должен был похоронить эти чувства вместе со всеми остальными. Должен был позволить кому-нибудь наложить на него Обливиэйт вместо того, чтобы сейчас разбираться с этими ощущениями. Это похоже на смерть. — Драко. Драко! Эй! — с нажимом проговаривает он, его руки сжимаются на запястьях, что приводит Драко в чувства. Он замирает, слишком хорошо зная этот тон голоса. Это застявляет его перейти на беззвучные слёзы вместо громких рыданий. Он не хочет делать ему больно. А если он продолжит в том же духе и сделает больно себе, он навредит и ему. — Гарри, — он болезненно выдыхает это имя и смотрит на него слезящимися глазами, — прости. Гарри хмурится и притягивает руки Драко к своим губам. Драко чувствует, как на него накатывает ужас, прежде чем тот успевает что-либо сделать. — Стой! — отчаянно кричит он, и Гарри замирает. — Пожалуйста… — тихо умоляет Драко. — Пожалуйста, они по локоть в крови. Я… я причинил вред… Я убил ребёнка… Бес… беспомощного ребёнка. Пожалуйста, не делай этого. Пожалуйста. Гарри не отрывая глаз смотрит на него, решительный блеск зелёных глаз мешает сосредоточиться. Он подтягивает обе руки Драко к своим губам и целует кончики пальцев, тыльную сторону ладоней, запястья. Каждое прикосновение его губ заставляет Драко задыхаться и плакать, как будто ему больно. Может, так и есть, он уже не может сказать точно. Гарри делает это с деликатной осторожностью, как будто не он только что смывал с этих рук кровь, как будто они только что не совершили грязных, мерзких, непростительных вещей. Когда он остановился, глаза Драко были закрыты. Он не мог смотреть, как Гарри поклоняется рукам, которые отрывали человеческую, детскую плоть от тела, спускали из него кровь. Он не может этого вынести. — Посмотри на меня, любовь моя. Он не смотрит. — Посмотри на меня, Драко. Мольба. Его голос граничит с мольбой. На этот раз Драко открывает глаза. Гарри ни в коем случае не должен умолять кого-то столь чудовищного, это неправильно. Глаза Гарри такие красивые. Драко давно не видел ничего живого и зелёного, с тех пор как Пожиратели Смерти проникли в Хогвартс и выжгли окрестные земли. Эти глаза напоминали ему о весенней траве и листьях огромных дубов летом, о вековых соснах. Напоминали о чём-то уютном, удобном и безопасном. О том, насколько он недостоин любить Гарри. Любить без необходимости убивать частички себя за то, что он причиняет боль кому-то настолько хорошему, красивому и доброму своим мерзким и грязным существованием. Его глаза снова наполняются слезами. Драко чувствует, как они стекают по щекам. У него вырывается жалобный звук, когда он пытается успокоиться. Но не может. Гарри тянет хрупкие на вид руки Драко — опасный обман, учитывая на что они способны — к своей груди. Это действие заставляет Драко вздрогнуть. Он кладет свои большие, шершавые и тёплые руки сверху, прижимая к себе, и Драко чувствует биение сердца Гарри. Это бессознательно успокоило его. И он ненавидит себя за то, что немного расслабился после того, как сделал что-то столь ужасное. — Ты не твои действия. Ты не то, что ты делал, чтобы остаться в живых, так же как и я не мои действия и мои неудачи. Ты не в ответе за те жизни, которые ты не смог сохранить, Драко. Так же как и я не в ответе за жизни тех, кто погиб, защищая меня. Если мне не позволено винить себя в жертвах войны, о которой я никогда не просил, то и тебе нельзя. Всё ясно, любовь моя? Его слова тихие и спокойные, но то, как он смотрит на Драко, делает их более напряжёнными и конкретными. Драко уже разговаривал с ним раньше об этом. Но в тот раз он был тем, с кем был Гарри, когда плакал из-за смерти Сириуса Блэка, Дамблдора, Седрика Диггори, Аластора Грюма и винил себя за них всех. Но это другое. Все они были хорошими людьми, которые погибли из-за Пожирателей Смерти и Драко. Драко — Пожиратель Смерти, делающий то, что у него получается лучше всего. Ранить других. Обрывать жизни. Это не то же самое. — Это… Но это не то же самое. Они… Ты не мог ничего… — Нет, — обрывает его Гарри, не позволив ему договорить. — Я не могу ничего сделать, когда другие делают что-то для меня, так же как и ты не можешь повлиять на то, что с тобой сделали, — он вытирает слёзы со щеки Драко, в этот раз он не уклоняется от прикосновения. — Я знаю, что Беллатрикс и Кэрроу заставляли тебя смотреть на все эти ужасные вещи. Ты бы не смотрел, если бы мог. Я знаю, что ты остановил бы их, если бы мог. Но ты не можешь. Пока. И я знаю, что тебе больно каждый раз, когда тебе приходится перемещать их тела, каждый раз, когда ты пытаешься их оживить, но не можешь. Я знаю. И мне жаль. Он прав. Драко убил бы каждого мерзкого Пожирателя, если бы мог. Он бы дрался с ними любыми заклинаниями, если бы мог. Опробовал бы все тёмные и опасные заклинания, которым научила его тётя Белла, на ней же за всё то, что она сделала. Драко чувствует, как гнев зудит под его кожей, но это ощущение не будоражит, а снова превращается в мучение, когда Гарри вздыхает. Как грустно улыбается его красивое лицо. — Я хотел бы, чтобы ты этого не делал, Драко. Я хотел бы, чтобы тебе не приходилось смотреть, как столько людей умирают от их рук. Я хотел бы, чтобы ты не получил вот это, — Гарри проводит пальцами по внутренней стороне левого запястья Драко. Оно испорчено Тёмной Меткой и пестрит шрамами в местах, где он хотел содрать собственную кожу. Ему стыдно, и он снова пытается отстраниться, но не делает этого. Ощущение реальности уже намного больше, чем было раньше. Больше в теле и меньше в уме. Сердцебиение Гарри, казалось, всегда было тем, что быстрее всего приводит его в чувства. Вот почему они выбрали шпионом именно Драко, а не кого-то другого. И они пообещали друг другу никогда не расставаться. Сейчас он не собирается нарушать это обещание. — Прости, — шепчет Драко, успокоившись и перестав плакать. Ему стыдно. Всегда стыдно после подобных ситуаций. Он ничего не может поделать с этим чувством, как бы нежно Гарри на него ни смотрел. — Драко? Любовь моя? Ну теперь-то мы снова вместе, так ведь? — голос Гарри пропитан надеждой, его брови вопросительно хмурятся, и это заставляет сердце Драко сжаться. Он скучал по нему. Он не видел Гарри уже три недели. Прошло слишком много времени. Эта война была слишком долгой. Он даже толком ещё не посмотрел на него. Он по-прежнему красив, по-прежнему так болезненно открыт, несмотря на то, кем Драко является. Но он выглядит усталым. Мешки под глазами стали темнее, глубже, а кожа приобрела жёлтый оттенок. Он бледнее, чем когда-либо, его смугловатая кожа больше не отливает золотом и солнечным светом, но его волосы — всё та же катастрофа. Они остаются неизменными, даже когда меняется всё остальное. Драко осторожно высвобождает руки из хватки Гарри и проводит ими вдоль его тела. Он обводит широкие плечи Гарри, проводит пальцами по его ярко выраженным ключицам. Он тоже плохо ест. Драко пробегает пальцами по шее Гарри и обхватывает его челюсть странно непослушными руками. Теперь они почти всегда дрожат. Но только не с Гарри, не тогда, когда он рядом. Он разглаживает морщинку между бровями Гарри движением большого пальца. Целует его туда же. Он ненавидит смотреть на него, измученного тяжестью всего мира на его плечах. Драко должен был заметить его усталость раньше. — Да. Я вернулся, Гарри. Прости, что так долго в этот раз. И, несмотря на обстоятельства, Гарри улыбается Драко. Он улыбается так, будто Драко создал солнце, луну и все звезды. Драко не мог не думать, что именно Гарри следует улыбаться таким образом. Он единственный, кто спасет их всех, хотя Драко и ненавидит саму мысль о том, что ему приходится это делать. Это вообще не должно было быть его заботой. Он был… Он всего лишь ребенок. — Всё хорошо, ты не виноват. Не хочешь рассказать мне, что произошло? Я знаю, что ты никогда не причинял никому вреда, я знаю, что это не ты. Расскажи мне, на что они заставили тебя смотреть. Малфой вздыхает и наклоняется вперёд, прислонившись головой к голове Гарри, глаза закрыты. Драко проводит руками по его подбородку и чувствует щетину под своими пальцами. Это заставляет его слегка улыбнуться: он вспомнил, как Гарри впервые позволил Драко побрить его. Казалось, это было сто лет назад, хотя на самом деле прошло чуть больше года. Он чувствует, как руки Гарри скользят по ногам, а затем поднимаются, чтобы подхватить его за бёдра и заставить сесть к себе на колени. Прикосновения Поттера успокаивают, но Драко всё ещё не покидает ощущение, что он не заслуживает этого, но все равно позволяет ему. Он слишком слаб, чтобы противостоять его утешениям. — Они сказали, что если он так сильно любит магглов, то они покажут ему, какие они мерзкие и примитивные, — его голос дрожит, когда он говорит, и он чувствует себя ничтожно, — как… как ужасно. Они разрезали его на куски, Гарри. Я не мог… я не мог ему помочь. Слёзы стекают по щекам. Он открывает глаза, чтобы сморгнуть их. Не выходит. Его руки сильно дрожат, и он пытается отстраниться от Гарри. Он не хочет случайно причинить ему боль, не хочет напугать его. Он знает, что Гарри не отпустит его, поэтому соглашается снова положить руки на сердце Гарри. Они всё ещё соприкасались головами. По крайней мере, так он случайно не поцарапает ему лицо трясущимися руками. Гарри хмурится, но больше никак не реагирует. Вместо этого он снова кладет руки поверх рук Драко, поглаживая тыльную сторону его ладоней. Он ничего не говорит, пока Драко закрывает глаза и снова учится дышать. И когда он, наконец, успокоился, Гарри заговорил. Голос у него нежный и мягкий, глаза, без сомнения, такие же. — Кто, Драко? — Его зовут Леонидас Барос. Греческое имя. Означает «потомок льва», — горько смеётся Драко сквозь новую волну слёз. — Неплохое имя для первокурсника Гриффиндора, не так ли? — Хорошее имя, — бормочет Гарри. Драко снова смеётся, но это больше похоже на всхлипы. Он не открывает глаза, так легче говорить. Ощущение прикосновения кожи Гарри к своей собственной напоминает ему, что стоит продолжить. — Да. Было хорошим, — Драко судорожно вздыхает от этой мысли. — Очень ему подходило. Маленький магглорождённый Лео с незатыкающимся ртом и глупой храбростью. Он напоминает… напомнил мне тебя. Драко замолкает. Он застревает в воспоминаниях о маленьком одиннадцатилетнем мальчике с тёмными волосами и свирепыми глазами, который бросился на него в коридоре, защищая своих друзей. Он не вытащил палочку, а вместо этого поднял кулаки и назвал Драко хулиганом, засранцем, чёртовым расистским фанатиком. Отругал его за трусость, за то, что в нём есть что-то такое «чертовски прекрасное», и он тратит его на то, чтобы следовать за «Гитлером волшебного мира» и быть «нацистом». Лео всегда был громким и безрассудным в своих актах неповиновения, и его крик привлёк внимание Кэрроу. Они сказали Драко, что либо он накажет его, либо они, поэтому он схватил Лео за мантию и потащил в ближайший класс. Тот кричал, сопротивляясь и ругаясь всю дорогу. — Слушай сюда, сопляк! — Драко зашипел, как только дверь за ними закрылась, а Лео продолжал сопротивляться. — Слушай! Я хулиган, фанатик и всё такое, что бы ни значили остальные названные тобой маггловские термины, но ты должен послушать меня! Мне нужно сделать вид, будто я наказал тебя. Так что я собираюсь зачаровать тебя всевозможными порезами и синяками, и ты пойдешь туда, дрожа и плача, черт возьми, и устроишь лучшее шоу, которое все они когда-либо видели. Ты понял меня? — Меня зовут Леонидас, а не сопляк. И почему я должен? — выплюнул он в ответ с яростью в глазах, полнейшим отвращением и ненавистью. Это вызвало странную боль и стыд в Драко. У него никогда не было смелости сделать что-то столь вопиюще дерзкое. Затем он увидел цвет галстука мальчишки. Он был красно-золотым и уже сам по себе воплощал неповиновение. Лицо Гарри на мгновение мелькнуло у него в голове, и он понял, что должен защитить невыносимого мальчишку, доставляющего такие неприятности. — Потому что, если ты этого не сделаешь, я уверен, что они будут более чем счастливы найти кого-то, у кого нет предрассудков по поводу того, что людей мучить нельзя, тем более детей. Итак, мы договорились или ты предпочтёшь, чтобы Кэрроу поиграли с тобой и твоими друзьями? — Отлично. Но ты мне не нравишься, — зарычал он, скрестив руки на груди, но Драко увидел, как в глазах мальчишки промелькнул страх при упоминании Кэрроу. — Как ни странно, это взаимно, — ровно сказал Драко с раздражённым выражением лица, вытащив палочку. — Теперь давай устроим правдоподобный спектакль, Леонидас. Кричи. — Эй, Драко, вернись сюда. Опять задумался? Что случилось? — шепчет Гарри, целуя Драко в уголок рта, возвращая его обратно из воспоминаний. — Извини, — шепчет Драко ему в губы, поглаживая Гарри по щекам, чтобы напомнить себе, где он находится, — я теряю время. Он этого не заслужил. Никто из них не заслужил. Он заслуживал лучшего, все они. — Заслуживали. Как и ты. Мы все заслуживаем лучшего, чем эта война. И ты ничего не теряешь, у нас целая ночь. Руки Гарри снова впиваются в его бедра. Его пальцы ласкают мягкую кожу на животе, заставляя его вздрагивать. Он скучал по прикосновениям, которые не причиняют боль. Никого другого не подпускает он так близко к себе, если речь не идёт о драке. Все остальные представляют угрозу. Драко надеется, что когда всё это закончится — так или иначе, но закончится — он снова сможет подпускать к себе других. Он скучает по близости. Вот почему они с Гарри сейчас буквально дышут одним воздухом. Вот почему он не может заставить себя отстраниться от того места, где их головы и губы соприкасаются, а дыхание смешивается. — Тем не менее, это эгоистично. Остальные могут быть здесь, прячась от… Гарри прерывает его поцелуем. Медленно, мягко и… печально. Многое из того, что они делают сейчас, ощущается именно так. Они всегда тосковали по беззаботной любви, которой у них никогда не было. — Они будут в такой же безопасности у Аберфорта, как и здесь. Это не эгоистично. Тебе это нужно, — Драко отстраняется, чтобы взглянуть на него. — Нет, не смотри на меня так, Драко. — Ты просто хотел меня увидеть. Не лги мне и не говори, что дело не в этом. Я тоже скучаю по тебе, но… Гарри прерывает его ещё одним поцелуем. Мерлин, как легко это может заставить Драко замолчать. Это несправедливая тактика. — Да, — говорит Гарри, носом уткнувшись в нос Драко, — часть меня просто хочет быть с тобой ради того, чтобы быть с тобой. Но ещё я знаю, что если ты подавлен всем тем, что ты видел, ты не сможешь дать нам достаточно информации. Вот почему это не пустая трата времени и не эгоизм. Ладно? Мягкая серьезность в красивых зелёных глазах не даёт слететь с губ всем возможным аргументам. Драко вздыхает и сдаётся. — Хорошо. Гарри улыбается ему, и Драко тает от этого. Он ещё раз целует его в губы, прежде чем позволить своему телу еще глубже погрузиться в объятия Гарри. Малфой лежит прямо на нём, их ноги переплетены, а голова и руки лежат на груди Гарри. Драко прислушивается к его ровному дыханию и знакомому звуку сердцебиения. Он не чувствовал такого спокойствия уже несколько месяцев. Он не может дождаться окончания этой войны. Они остаются так ещё долго, руки Гарри успокаивающе гладят спину. До тех пор, пока его дыхание не выравнивается. Драко приподнимается, чтобы посмотреть на него, замечая, что тот спит. Он прекрасен в разрушительном смысле. Это заставляет сердце Драко сжиматься от всевозможных сентиментальных чувств, на которые ни у кого из них нет времени. Он нежно улыбается, убирая непослушную прядь со своего лица. — Я люблю тебя, мой Гарри, мой хороший, — Драко шепчет это как секрет, целуя его в лоб, а затем ложится обратно на его широкую грудь. И небольшая часть Драко до сих пор недоумевает, почему Гарри позволяет ему — монстру, Пожирателю Смерти, трусу — прикасаться к себе — солнцу, Спасителю, храбрецу. Но он ни разу не спрашивал, потому что знает ответ. Знает, что Гарри никогда не оставит его. Знает, что они никогда не расстанутся. Знает, что, если он когда-нибудь спросит, Гарри нахмурится, на его лице появится болезненно милое сбитое с толку выражение, и он ответит вопросом на вопрос: — Почему бы и нет? Я люблю тебя, Драко.