Tu m'as demandé pardon

Ванилла за его спиной беззвучно всхлипывал. При любом другом раскладе Какао бы ни за что этого не заметил, но когда вы оба бессмертные Древние, которые знают друг друга дольше, чем могут сосчитать, невольно начинаешь обращать внимание на мельчайшие изменения в касаниях и жестах. И даже во вздохах. Ванилла определенно изо всех сил сдерживал подступающие рыдания, и Какао чувствовал это в том, как медленно и неуверенно скользил по его волосам деревянный гребень; как мелко тряслась вторая светлая ладонь, придерживающая густые пряди; как мерное дыхание над ухом то и дело спотыкалось, прежде чем выровняться вновь. — Ты крепко провинился, друг мой. Я надеюсь, ты не планируешь этого отрицать, — первым нарушил молчание темнокожий император. — Н-нет. Я и правда виноват. Перед всеми вами. И перед тобой, и перед Холли, и… Но перед тобой в особенности, Какао. Мне жаль, что я не сказал всей правды раньше. — Раньше? Что-то мне подсказывает, что ты вообще не собирался её говорить, Ванилла, — глухо рыкнул Какао. — Это не так! Гребень едва не выпал из дрогнувших пальцев. — Я просто… Я просто… — Ты просто решил, что легче вывалить всё какому-то пройдохе консулу, чем старым товарищам. — Да! Мне действительно было легче довериться незнакомцу! И ты должен понимать, почему! Консул Крим никогда не знал Лилию, и поэтому правда о ней и Тёмной Колдунье не ранила бы его так, как тебя и Холли… Я только не ожидал, что Крим так открыто повернёт мои слова против вас. — И в итоге нас с Холли ранила не только новость о том, что Лилия теперь на стороне зла, но и твоё молчание все эти годы. А этот выскочка Крим вдобавок посмел оскорбить нас всех, потребовав отдать ему Джем Души! Ты этого добивался? В этом был твой гениальный план? — Совсем нет, — едва слышно прошептал разбитый ванильный король, дрожащими руками пытаясь продолжить расчёсывать Какао. — Я так ошибался, так ошибался… Дарк Какао презрительно хмыкнул, и императорская палатка вновь погрузилась в гнетущую тишину, прерываемую только доносящейся снаружи вознёй и лаем: за стенкой покой своего господина охранял молодой капитан императорской стражи, Кранчи, коротая время за тренировкой ручного кремволка. Пока они молчали, Ванилле удалось более-менее успокоиться, и он даже смог завязать чужую шевелюру в высокий пучок, украсив его лежавшей здесь же на столике лакричной шпилькой с искусно вылепленной крошечной орхидеей на конце. Его орхидеей. Он помнил, как много лет назад дарил ему эту заколку. Тогда Ванильное Королевство ещё не лежало в руинах, а они вдвоём… А они вдвоём ещё верили, что у них может что-то получиться. — Я знаю, чего тебе стоило покинуть Шоколадную Цитадель в такое время ради нашего собрания, — собравшись с силами, прошептал он ему в затылок. — Но я надеюсь, моя вина не заставит тебя уехать, Какао, прошу! Ты можешь ненавидеть меня, но ты нужен нам здесь, сейчас. Лили… Колдунья до сих пор на свободе, как и её последователи, и они замышляют что-то очень плохое. Мы должны остановить их, ради всего мира! — Та гранатовая шаманка ещё за все ответит, — склонил голову император, и в его тоне прогремела надвигающаяся гроза. — Меня не волнует весь мир, но Колдунья допустила большую ошибку, позволив шаманке появиться в моих владениях. Это она околдовала моего сына, она и её подельники. Я верну Чоко в Цитадель, клянусь! А она получит по заслугам! Как и предатель Аффогато, и все, кто посмел ступить на земли Тёмного Какао с недобрыми намерениями! — Я в этом не сомневаюсь. Тихий вкрадчивый голос светловолосого короля приносил с собой мягкие облачка, которые множились и множились, пока он говорил, перекрывая золотистыми кучеряшками злую грозу, разгоняя тяжёлые тучи. — Ты помиришься с сыном, вот увидишь. Дарк Чоко найдет свой путь домой. — Твои слова как патока, — вздохнул император. — Надеюсь, ты прав. — Значит, ты останешься? — светло-кремовая ладонь нежно провела вдоль его уха, осторожничая, почти не касаясь, но не в силах не. — Спасибо… — Эх, Ванилла. Наивный, наивный Ванилла, — Какао криво усмехнулся, ловя его ладонь в свою. — Иногда ты такой недогадливый. Если бы речь шла только о собрании, я бы ни за что не бросил Цитадель. Я приехал сюда ради тебя. — Меня? Восклицание вышло не то удивлённым, не то благодарным. Какао даже почудилось, что он уловил в нем скрытую нотку надежды. Зажатая в кулаке ладонь напрягалась, и в пальцы через кожу застучал участившийся чужой пульс. — Твоё письмо. Оно буквально спасло меня тогда. Хотя об этом тебе уже наверняка рассказал тот маленький Храбрец, не так ли? — Рассказал, да. Когда я передавал ему письмо, я не знал, что всё так выйдет, но я действительно очень рад, что ты в порядке. Храбрец славный мальчик, он достоин зваться героем. Он вытащил нас обоих. — Это точно. Думаю, мне следовало бы обидеться на тебя ещё и за то, как легко ты написал о своем заточении в Пустоте. Как будто это какой-то пустяк. Ты можешь обманывать этим Храбреца и его друзей, но не меня. Я знаю, что такое Пустота! Клетка без прутьев, пытка без ножей! Даже врагу не пожелаешь. Император сдвинул нахмуренные брови, повторяя вполголоса строчки, написанные изящным косым почерком, ярко врезавшиеся в память: «Темнее самой тёмной ночи, холоднее самой суровой зимы…» — А я ведь искал тебя, когда ты пропал! Посылал разведчиков куда только можно! Но предположить, что Колдунья заперла тебя в Пустоте… — Ты искал меня, — эхом повторил за ним Ванилла. — Ты искал меня. И вот я здесь. — И вот ты здесь, — согласился Какао, прикладывая его пальцы к своей щеке, словно хотел удостовериться, что они и вправду тёплые, настоящие. — Хорошо. Это хорошо. Большой палец согнулся, ненавязчиво погладив вдоль шоколадной скулы. Какао, против своей воли, улыбнулся этому жесту, вызвавшему в памяти сразу столько милых сердцу воспоминаний. — Ванилла. — Да? — Ты помнишь, что было в конце письма? — Про птиц? — хихикнул ванильный король. — Да, мне правда пришлось потом поиграть с голубичками лишние пару часов. Изюмка подтвердит! — Да нет, не про птиц, — покладисто проворчал Какао. Он даже был рад, что Ванилла осмелел настолько, что позволил себе одну из привычных маленьких шалостей. — До этого. — Тогда тебе придется мне напомнить. — И я напомню. Он встал со стула, чтобы оказаться лицом к лицу с замершим напротив Ваниллой. — «Давай обратим наши взоры в будущее. Ради всеобщего блага, и ради нас с тобой.» Так ты писал? — Да, — сорвался шелестящий вздох с кремовых губ. — Это мои слова. — Тогда скажи мне, что я не ошибся, когда решил, что этими словами ты предлагаешь дать нам двоим второй шанс. Ванилла ответил не сразу. Он потянул свободную руку вверх, — вторую Какао всё ещё держал в своей, — и медленно стянул с головы королевский вафельный колпак. Густые пряди цвета сгущённого молока тут же рассыпались по плечам. Они казались короче, чем он их помнил, но всё так же завораживающе блестели в свете фиолетовых факелов палатки. Император провел двумя пальцами вдоль его лба, убирая челку, и коснулся небольшой ромбовидной отметины посередине. Ладонь Ваниллы упала вниз, больше никем не сжимаемая, а Какао обнял его щёку, с внезапном приливом нежности рассматривая такие знакомые округлые черты. Он тоже помнил много вещей с того времени, когда Ванильное Королевство ещё процветало. В основном связанных именно с этим миловидным личиком в обрамлении сливочных локонов, и этими огромными разноцветными глазами, непонятно как на нем умещавшимися. В его цветных глазах — левом голубом, как ясное небо, а правом жёлтом, как солнечный луч, — отражалось разное: мудрость прожитых лет, затаённая боль утрат, светлая вера в лучшее. А ещё любовь. Чистая, как он сам, сладкая как сироп, и самое главное — безраздельно принадлежащая ему, императору Какао. О, как они были молоды тогда, как были счастливы! Тогда холодная зимняя Цитадель подолгу простаивала без своего повелителя, пока Какао изо дня в день просыпался в лучших покоях Ванильного замка, привлекая к своей широкой груди тонкую королевскую талию и утыкаясь носом в его грудь, чтобы снова потерять голову от такого волнующего, невероятно нежного аромата ванили в ложбинке между ключиц. Как же так вышло, что они своими руками сломали все, что у них было? Повернулись друг к другу спиной, малодушно сбежали каждый в свой одинокий угол? Глупцы, просто глупцы. «Но, может быть, ещё не поздно всё исправить», с замиранием сердца подумал Какао, наблюдая, как трогательно трепещут полупрозрачные ресницы под его долгим пронзительным взглядом. И, опустив подбородок, аккуратно накрыл чужие губы своими. — Какао, — скомканно выдохнул в поцелуй Ванилла, обеими руками отчаянно вцепляясь в складки его лилового ханьфу, словно боясь, что сейчас наваждение рассеется, и тот снова его оттолкнёт. — Какао, Какао, любимый! Я не предлагаю. Я даю! Я отдаю себя тебе, всего себя! Бери! Только не оставляй меня снова. Пожалуйста. Темнокожий император крепко стиснул худые плечи, ходившие ходуном под белоснежной мантией, оберегающе обнимая снова затрясшегося всем телом Ваниллу и заставляя посмотреть себе в лицо. — Говорят, когда плачет король Ванилла, во всем Хлебоземье идет дождь. Поэтому, улыбнись, мой маленький сахарочек, пока непогода не добралась и сюда. Он мягко промокнул влажно блестящие капли тыльной стороной ладони. — Я не оставлю тебя, обещаю. Больше никогда.