Армия Войны встречает армию Мира

Минирстр обороны Соединенных Штатов Америки Джонатан Джексон сидел за письменным столом в своем уютном кабинете, и от скуки рисовал авторучкой в блокноте танки. Вдруг зазвонил телефон. Слегка нервничая, министр взял трубку. — Алло! — С вами говорит личный секретарь Президента. Солдат солдатов и генерал генералов вдруг ощутил острые позывы в туалет. — А что вам от меня надо? — Удивляясь своей смелости спросил бывалый вояка. — У Президента день расписан по минутам, так что говорить с вами буду я. А теперь слушайте меня внимательно. Известно ли вам, что пограничная часть номер 42 неизвестно с какой радости, приютило целую банду грязнозадых хиппи? Известно ли вам, что на должность командира упомянутой части, при вашем полном попустительстве, был назначен опасный коммунист и вольнодумец? Вы что, хотите быть разжалованы в ефрейторы и жить в бараке с простыми содатами? Вспомнив свои молодые годы, министр обороны США гаркнул в трубку: Никак нет, сэр! Абсолютно неизвестно! — Уже лучше. — с иронией сказала трубка. Теперь слушайте мои инструкции. Вы должны посадить этих восторженных утопистов в Шепердстаун, в отделение для попрошаек и тунеядцев, а русского по имени Виктор Мельникофф отдать под трибунал! Сроку вам дается две недели, и ни часом больше. Желаю здравствовать! Джонатан Томсон повесил трубку в прескверном расположении духа. Выбор стоял типа «казнить нельзя кастрировать». То есть либо стать зверем-палачем-душителем, которым он, при всех своих недостатках, хвала всем богам, никогда не был, либо падать на самое дно армейской жизни............ И тут же пришел ответ. Ответ этот хранился в запертом на ключ ящике стола. Догадываетесь, что это было? Правильно, почти полный пакетик чистейшего колумбийского кокса. Министр сразу перестал дрожать и потеть. Он снял с шеи ключ, висевший на шнурке, и отпер заветный ящичек. Затем, он высыпал кокаин на стол, разравнял его лежавшей тут же, на столе, чертежной линейкой, и достал из того же ящика стеклянную трубочку. Только министр-наркоман успел вдохнуть первую дорожку, как телефон опять зазвонил. Высокопоставленный солдафон выругался и снял трубку. — Кто говорит? Джонатан Томсон не испугался и даже не удивился — сказывался кокаиновый приход. Он даже нашел в себе силы улыбнуться. — Ах русский! А ивестно ли вам, командор, что мне только что было высочайше приказано отдать вас под трибунал, а ваших найденышей посадить в Шепердстаун за бродяжничество и курение конопли? — Испугал ежа голой жопой! Слабо тебе отдать меня под трибунал, жирная генеральская задница! За меня подпишедся половина американской армии, а за тебя только твои легавые собаки и деревянные куклы с дождевыми червями вместо мозгов. Нас больше, чем вас, знай это. Надеюсь, у тебя есть ствол, чтобы застрелиться. В противном случае я тебе не завидую............. После этого обмена любезностями дальнейший разговор уже не имел никакого смысла, и министр повесил трубку. Замечательно! Просто прекрасно! Теперь вместо двойного попадоса выходил тройной. С другой стороны, на столе оставалось еще три дорожки, а две недели, это, в конце концов, не сегодня и даже не завтра. За это время он сумеет составить оригинальную комбинацию и выиграть. А еще он придумал еще один способ выпустить пар, на этот раз действительно мерзкий. И позвонил в военкомат, контору, вербующую новобранцев. Зачем, спросите вы. Ответ вам не понравится. Министр сапог и портянок попросил прислать ему мальчика............. **** Вернемся же в пограничную часть номер 42 и отмотаем немного назад. В то утро все проснулись преступно поздно, потому что слишком хорошо погуляли вчера. (Надо сказать, что тело Долговязого Джона упаковали в пластиковый мешок и закопали без надгробия.) Заглянем же, для начала, в любовное гнездышко Мишеля и Элизабет. Элизабет открыла глаза, потянулась, зевнула и посмотрела перед собой и увидела своего Микки, лежащего, свернувшись калачиком, и сладко посапывающего. И разбудила его звонким шлепком по заднице. — А ну живо проснулся, подорвался и пошел на кухню готовить завтрак! — Слушаюсь, моя королева! И как был, в одной рубашке, Мишель Босоногий Цветок, отправился на кухню варить кофе и жарить яичницу. Оставим же счастливых новобрачных и посмотрим, что делается в квартире командора. Русский эмигрант Виктор Мельникофф, в полном обмундировании, лежал на узкой солдатской койке. Прозвенел будильник. Виктор открыл глаза, встал с койки, поправил вещмешок, заменяющий подушку, потянулся к поясу, снял с него офицерскую серебряную фляжку, отвинтил крышечку, и выпил сразу половину. Сразу перестали слипаться глаза, и в голове прояснилось. Затем, хипповый команданте достал из сапога заранее приготовленный косяк, а из кармана — спички. Взорвал, докурил до половины, забычковал пятку и спрятал обратно в сапог. Потом ему в голову пришла шальная мысль по приколу позвонить министру. (Виктор знал его номер.) Тут и произошел вышеизложенный разговор........... По понятным причинам, трезво оценить ситуацию Виктор был не в состоянии. Зато ему пришла в голову светлая идея — отправиться на плац, проверить моральное состояние и боевой дух своих новых подчиненных. На плацу в шеренгу стояли десять самых бравых солдат, и в их числе Джеймс Пес, Черный Питер и Билл Окурок, и почти все «белки», исключая, разумеется, Мишеля. — Здравия желаем, сэр! — хором крикнули и солдаты, и хиппи. — Вольно, товарищи. Итак, я пришел сегодня к вам сделать несколько объявлений. Во-первых, сегодня ровно в два, сразу после обеда, плановые учения по стерльбе по мишеням. Во-вторых, насчет обеда. С этого дня никакого мяса, рыбы или яиц. Только вегетарианская кухня. И это приказ, а приказы не обсуждаются. И наконец, самое неприятное. Высшее начальство, раскаленный паяльник им в жопу, решили призвать меня к ответу, за то что я такой хипповый и добрый. Что же касается самих уважаемых граждан хиппи, то они хотят посадить их, то есть вас, в тюрьму для мелких преступников, вместе с мошенниками и карманниками. Именно поэтому мы должны быть в полной боевой готовности, чтобы дать достойный отпор страшному зверю по имени Система. Хочешь мира — готовься к войне и все такое. Инструктаж окончен, можете расходиться. И все разбрелись по своим казенным квартирам досыпать. Виктор Мельникофф тоже вернулся в свою комнату, лег на койку и прикрыл глаза. Сразу нахлынули воспоминания. Вспомнился родной город Питер, тогда Ленинград, вспомнилась мамина шарлотка с корицей, вспомнилась дворовая кличка Крокодил, проследовавшая за ним и в тюрьму............. «Старею, старею — грустно подумал Виктор. — Вот уже и детство сопливое вспоминается............ Молодые бы посмеялись, мол, бывалый солдат, а слюни пускает, как баба............» Следом за этой философской мыслью пришла и другая, совершенно новая мысль, которую нестерпимо захотелось немедленно озвучить. — На хуй, на хуй их всех! — громко сказал Витя Крокодил по-русски. — В конце концов, я не только солдат, но и хиппи, и бывший советский зек........ А все эти молодые лоботрясы, думающие только о девочках и о своей крутизне никогда не поймут тоску старика по утраченной мечте....... А как хорошо все начиналось..... эх! Виктор Мельникофф думал, что его никто не слышит. Но он ошибался. — Почему это «не понять»? Я вот тебя отлично понимаю! — раздался откуда-то голос. Сначала «сэр командор» решил, что сходит с ума. Но очень быстро сообразил, в чем тут дело, и заглянул под койку. Под койкой лежал небритый, заросший молодой парень в оранжевой тюремной робе. — Привет! — весело сказал этот мутный черт и подмигнул. — Давай знакомиться, что ли. Меня звать Джокер, а тебя? Только всучи мне свое нормальное назвище, не ксивное. Ксивное — то я и так знаю. Тебя вообще здесь каждая собака знает, это я уже понял. — Витя Крокодил. А ты меня не сожрешь, крокодил? А то знавал я как-то одну акулу. Век бы эту лютую зверюгу не видеть! — Не бойся, я добрый крокодил, травоядный. А ты откуда такой нарисовался у меня под шконкой? — О, это долгая и интересная история! Но на сухую, без косяка и чая категорически не прокатит.............. — Тогда вылезай давай, а что ты как не родной, в натуре! (Весь этот разговор велся по-русски.) Человек, именующий себя Джокером, вылез из-под койки и выпрямился во весь рост. Теперь у Вити Крокодила появилась возможность рассмотреть своего нового друга получше. Помимо заросшей морды у того были длинные, грязные, спутанные волосы и разные глаза — правый глаз карий, левый почему-то зеленый. Словом, прозвище Джокер подходило этому парню идеально. — А как-же все-таки ты проник в мою конуру в мое отсуствие? — Какой же я буду жулик, если даже замки булавкой открывать не умею? — Слушай, Джокер, не в службу, а дружбу, поставь чайник и завари нам чаю! А я пока помету по сусекам. — Слушаюсь, командир! — Пошутил Джокер и действительно отправился на кухню готовить чай. Командор Виктор Мельникофф, он же Витя Крокодил, открыл вещмешок, и достал оттуда коробку из-под конфет, наполненнкую сортовыми шишками, которые Виктор приберег для особого случая, который, по ходу, уже наступил. Хипповый команданте высыпал стафф на зарание подстеленную газету. Что иронично, в этой же газете быо напечатан некролог прежнего командира. Виктор, по праву хозяина, взорвал косяк и сказал: — Ну что, кто ето первый вещать будет? — Давай сначала ты, твоя телега стопудово интересней! — Хорошо. Начну с начала. Про то, как я стал Крокодилом. Совсем не так, как ты думаешь. Как сейчас помню, это было перед самым Новым Годом. Мне тогда было двенадцать лет. Мы с мамой пошли в гости к знакомым соседям. Я даже помню их фамилию — Комаровы. Моя ошибка состояла в том, что перед тем, как прийти в гости, я наглотался «бабушкиных капель».............. — Погоди, что это за наркота такая — «бабушкины капли»? Снотворное, что ли? — Это не совсем наркота. Так мы с ребятами во дворе называли чифирь из черного чая и черного кофе, чаекоф. Одна небольшая кружечка этого чудо-напитка и готово — сутками не спишь и шутишь-каламбуришь не затыкаясь. Вот. Утром того же дня мне подарили маску крокодила, и я пришел в гости в этой маске, и вел себя отвратительно. Говорил, что я нильский крокодил-людоед, и пришел, чтобы сожрать всех Комаровых. А когда тебе двенадцать, и ты так ведешь себя в гостях, то всегда внезапно обнаруживаешь себя лежащим поперек дивана со спущенными штанами. Так было и со мной. Причем секла меня не мама и даже не мадам Комарова, а ее старшая дочь, Настя. Не ремнем и не скакалкой, а сосновой веткой, что иронично, сорваной с новогодней елки, то есть сосны. Зажав мою голову между своих колен, Настя хлестала меня по голым ягодицам и приговаривала: «Я тебе устрою жаркую Африку, крокодил нильский!» Что самое смешное, маска крокодила все это время оставалась на мне. Было ни капельки не больно и очень прикольно. Как раз тогда у меня впервые встал, и ощущения были просто волшебные. Ну да не важно. Дурацкая позорная история, к счастью, со временем забылась, а кличка Крокодил осталась. Вот так вот, значит. А ты небось думал, что меня так меня в тюрьме прозвали Крокодилом за то что я глотки перегрызал, ах-ха-ха-ха-ха! Посмеялись. Витя Крокодил отхлебнул чаю из кружки, и продолжил рассказ. — А спустя два года я впервые попродовал траву. Мы тогда отдыхали с мамой в Крыму. Я залез там в чужой огород, не знаю чей, обнаружил куст конопли, обрадовался, скосил, высушил и скурил, на пару с одним приятелем на пять лет старше меня по прозвищу Медведь. Настоящего его имени я не знаю. И он тоже знал меня только как Крокодила. Этой же осенью я познакомился на Невском проспекте с компанией хиппи, затусил с ними и вписался к ним на флэт. А мама думала, что я гощу у бабушки, маминой маме. Когда же обман раскрылся, мама выдрала мня сначала розгами, а потом пряжкой ремня. Однако я, как истинный мазохист, вместо того чтобы плакать и просить прошения, улыбался идиотской улыбкой, и в итоге кончил на пол, потому что давно не дрочил. Я думал, что мама рассвирипеет и заставит слизывать, но до этого не дошло. Вместо этого мама села на табурет, заплакала и сказала, что не может поверить, что носила под сердцем и вскормила своим молоком эту бесчувственную скотину, меня то есть. Однако у меня на все готов ответ, и я высказался в том смысле, что меня не могли подменить в роддоме, потому что я родился дома. Мать отвесила мне оглушительную затрещину, и заперла в моей комнате. А у меня уже все было готово к отступлению. Рюкзак со сменной одеждой, провиантом, котелком, переделанным из кастрюли, миской, ложкой и кружкой, палатка, хипповый прикид, хипповая шляпа, самиздатный сборник романов Курта Воннегута — читать в дороге, и, что самое главное — паспорт, и деньги — пятьсот семьдесят восемь рублей и пятьдесят копеек. Причем деньги эти я выручил от продажи велосипеда, подаренного мне на прошлый день рождения, месяц тому назад. Мы мамой жили на втором этаже, так что прыгать было невысоко. Я открыл окно, выбросил вещи, а потом сиганул сам............ За душевными разговорами и интересными историями, была скурена вся трава и выпит весь чай. — Да, вот это телега, братан! — Восхищенно сказал Джокер. — Это почти не хуже сказок «Тысячи и одной ночи», которые мне мамочка читала перед сном. — Погоди, это только призказка, сказка впереди! Но я не Шехерезада, а ты не калиф, и ты не зарежешь меня, если у меня кончатся истории............ Рассказывать дальше? — Продолжай, продолжай, очень интересно! — Итак, я благополучно преземлился на обе ноги, приехал на метро на окраину города, выбрался на трассу и начал стопить. Я решил уехать автостопом из Петербурга в Москву. Действовал я исключительно по наитию, не имея никаких друзей или связей в этой самой Москве. Потому что путешествовать наобум — самая романтичная и хипповая в мире вещь. Кто только меня не подбирал! Богатые цивильные тетки, суровые дальнобойщики, один раз даже мотоциклист в коляской. Когда я уже совсем отчаялся найти хипповых водителей и затусить с ними, мне неожиданно повезло. Из-за поворота выехал зеленый автофургон. Фургончик остановился, и передняя дверца гостеприимно распахнулась. Внутри сидело четверо. Молодая герла в хаератнике, стеклянных бусах и хипповом сарафане, бородатый и дредатый красавец в камуфляже, с шестью феньками на каждой руке, стремная баба-яга в цветастой цыганской шали и в ожерелье из вышедших из упоребленя монет, и совсем юный пацан, на вид даже младще меня в самодельно расклешенных джинсах и в пестром свитере ручной вязки. Познакомился с путешественниками, и выяснил, что хипушку-лапушку зовут Джинния, бородача — Бонифаций, малолетнего «пионера» (я тогда думал, что он «пионер»), натурально, Ананда, ни больше ни меньше, а олдовая старуха носит истинно хипповское имя Карма. Узнав, что меня зовут Крокодил, мои новые друзья очень этому обрадовались, а Ананда высказался в том смысле, что теперь-то наша дружная команда наконец-то укомплектована и сыграна. Бонифаций профессионально свернул косяк, взорвал и передал по кругу. До Москвы оставались считаные километры, и через полчаса мы были уже на месте. Убежище моих новых друзей являло собой не флэт, а сквот, или, по-нашему, бомжатник. Заброшенный спортивный зал заброшеной же школы где-то на задворках Москвы. Забавно, что даже такое отстойное место, как школа, можно превратить во что-то классное. Посреди спортивного зала горел большой костер, который топили всем, что могло гореть. На этом костре готовили еду, около него же грелись по вечерам. Мы жили, как в первобытной пещере, а чтобы сходить в туалет, поднимались по лестнице наверх. Это был андеграунд во всех возможных смыслах, только что с электрическим освещением. Так как холодильника у нас не было, покпокупали мы только консервы, крупы, картошку и лук. Мои новые друзья в данный момент находились на мели, и своими деньгами я их здорово выручил, и они были мне за то безмерно благодарны. Через две недели у нашего племени был праздник — день варенья Ананды. Оказалось, что тезка любимого ученика Гаутамы Шанкьямуни — совсем не малолетка. Сегодня ему исполнялось восемнадцать. Мне же тогда было четырнадцать, так что в итоге за вином и тортом послали Бонифация. Поскольку мои друзья были уже взрослые, то готовили они не «бабушкины капли», а конопляное молоко, которое они называли то молоком, то манагой, то амритой. Готовилось это молоко так. В большую кастрюлю наливалось обыкновенное коровье молоко и высыпалась трава. Варить полчаса на слабом огне под крышкой, переодически помешивая. Приход от этого молока был хороший, мощный, с визуалами и объемным звуком. Правда, в отличии от курения, аппетита не было совершенно. Даже наоборот — от вида тарелки еды вполне могло стошнить. Потом у нас кончилась трава, и наступили тяжелые времена. Москва это вам не Питер, в Москве тебе могут бесплатно подарить хоть десять грамм отборного стаффа, а на следующий день в твою дверь позвонят менты, а у того чувака дреды, по ходу, реально наклеены, так что стрем и западло, уважаемый товарищ пионер, так они открытым текстом мне и сказали. Спасение пришло, как и почти все плохое и хорошее в жизни, нежданно-негаданно. На пороге нашей пещеры появился неизвестный науке зверь. Только представь, бро, как он был одет! Серый свитер, явно связанный доброй бабушкой, плащ из занавески, закрепленный на горле обыкновенной английской булавкой, широкие зеленые штаны, аутентичные сапоги, явно скоммунижженые из гардероба какого-нибудь театра, немытые волосы до лопаток и кожаный хаератник, расшитый бисером. А главное, на поясе у толкиениста висел меч, мать моя женщина, меч! Правда, в ножнах, и хрен там разберет, настоящий или нет. Словом, этот человек как будто бы в натуре сошел со страниц той самой сказки про Кольцо Всевластия. — А Элберет! — Поздоровался этот конкретный глюк. Вытащил меч, переложил из левой руки в правую и сделал красивый взмах, типа отрубая головы воображаемым оркам. . — Назови свое имя, о дивный! — С тем же самым детсадовским пафосом сказал Бонифаций. — Что в имени тебе моем? — Продолжал выделываться настоящий эльф. — Уж ни хочешь ли ты, неизвестный мне пришедший следом за моим народом, проклясть мое имя и мою душу черным колдовством? Но так как мой народ уже был проклят Пресветлым Илуватором, я, так и быть, открою тебе свое имя. Имя мне Митреллас. Самое забавное, что весь этот шизофренический бред пополам с манией величия прозвучал не жалко и не смешно, а мощно и убедительно. Сразу чувтвовалось, что имеешь дело с настоящим артистом. Тем временем эльф по имени Митреллас вложил меч обратно в ножны, снял их, положил их рядом с собой и без приглашения уселся рядом с костром. Какое-то время перворожденный сидел на попе ровно и молчал. Вдруг он улыбнулся и сказал: — Насколько я знаю, вы, нуменорцы, очень охочи до хоббитовского трубочного зелья? У меня оно есть, и много, хватит на всех и надолго. С этими словами Митреллас (Митреллас, блин!) достал из кармана штанов большой бумажный пакаван шишек, а из сапога — красивую деревянную трубку. — С этого надо было начинать! — Сказал Ананда и все засмеялись, в том числе и эльф. И так далее. Мы накормили Митрелласа картошкой с тушенкой, и предоставили ночлег на гимнастических матрасах. И это была только первая ласточка! Потому что на следующий день к нам постучалась другая крайность — девица с синими волосами, в косухе, кожаных брюках и собачьем ошейнике. — Меня зовут Мальвина. — прямо с порога заявила эта клевая герла. — Вы тут Артемона, случайно, не видели? — Какого еще Артемона? — Удивленно спрашиваю я. — Да, мы видели вчера одного, и даже вписали, но он сказал нам, что он эльф, а вовсе не Артемон и даже ни разу не Арлекин........... — Эльфов не существует! — Вскинулась радикальная анархистка. — Мой парень может считать себя хоть Римской Попой, но на самом деле он мой пес, мой питомец, моя собственность! Подать пред мои гневные очи этого сукина сына! Эльф Митреллас, и он же пудель Артемон в одном красивом флаконе, буквально на коленях подполз к своей хозяйке. «Хозяйка» смерила своего «питомца» презрительным взглядом, и обманчиво-спокойным голосом спросила: — Ты знаешь, что я сейчас с тобой сделаю? — Гав, хозяйка, знаю. — Перечисли в подробностях! — Плюнешь на меня, трахнешь ногой в рот, разденешь перед всеми, высечешь, а потом час будешь иметь меня своим женским членом в зад! — Ответ правильный, именно твоим воспитанием мы сейчас и займемся. Но сначала........... С этими словами Мальвина сняла с себя ошейник, и застегнула его на шее Артемона (Митрелласа?). И они реально все это проделали! Да, такого не увидишь даже в иностранной запрещенной порнухе! Эльф из породы черных пуделей стоял на четвереньках без меча, без плаща и даже без штанов, и, пардон, кончал. Мальвина же, обдолбанная собственными гормонами, кричала, что ей жарко, и она хочет воды. Я милосердно протянул ей кружку остывшего чая, но вместо благодарности услышал в свой адрес мат. — Уебок, блядь! Ебанашка, на хуй! НЕ ПИТЬ ВОДЫ! ПОЛЕЙТЕ МОЮ ПИЗДУ ВОДОЙ, У МЕНЯ ТАМ ПОЖАР! Тогда олдовая тусовщица Карма вылила на девочку, называющую себя Мальвиной, весь наш чай.......... **** — А дальше-то что было, дальше? — Нетерпеливо спросил Джокер. — Дальше мы все по очереди, кроме Джиннии и Кармы, разумеется, лизали этой озабоченной, только чтобы она перестала вопить. Песик Артемон тем временем встал, оделся, надел на себя перевязь с ножнами и вновь превратился в эльфа Митрелласа. — Извините меня за блядство. — Тихи-претихо сказала Мальвина. — Просто у меня уже три месяца не было секса, и я даже не притрагивалась к своей письке, не до того было. А тут еще мой любимый песик ушел погулять, не спросившись хозяйку................ Митреллас сказал, что приглашает нашу тусовку в ихнею тусовку, и мы все с радостью согласились. Пристанище сказочных людей не было ни сквотом, ни даже флэтом. Это внезапно было студенческое общежитие Московского театрального училища, или что-то вроде того, не помню, в общем. В числе прочего выяснилось, что Мальвина и Артемон живут в одной комнате и вообще собираются пожениться. В соседней комнате, что ожидаемо, жили Арлекин и Пьеро, но они всем говорили, что они не любовники, просто близкие друзья. В отдельной комнате, что интересно, жил панк по имени Буратино. У него не было ни длинного носа, ни колпака, зато был ирокез, поставленный клеем. Помимо назвища Буратино у него было прозвище Вася Клей. Хочешь узнать, какой клей лучше, какой хуже, а какой нюхать опасно для здоровья — спроси совета у Васи Буратино. Дуремар и Карабас-Барабас там тоже были, но тоже в своем роде. Дуремар — опустившийся тридцатилетний дядька, местный дворник, наркоман со стажем и впридачу алкоголик. Ну а Карабас-Барабас, был, конечно же, самым главным в той тусовке. И, по совместительству, ректором того училища, в полном соответствии с каноном. Борода у Карабаса тоже была, но не до пят, а обыкновенная, нормальная борода немолодого мужчины. Одет он был в черный лапсердак с белой манишкой, серые брюки и очки в золотой оправе. С плеткой-семихвосткой все сложнее. У Барабаса дейстивительно была такая плетка, но бил он ей только Артемона или Мальвину, и только по личной просьбе одного из них или обоих сразу. Старуху Карму мигом перекрестили в Тортиллу, и, что самое главное, она не обиделась! Где эта безобидная труппа комедиантов брала траву — тайна, покрытая мраком. Когда меня представляли самому доктору кукольных наук, он первым делом спросил меня: — Как тебя зовут, пришелец из другой сказки? — Витя Крокодил — честно ответил я, пожимая Карабасову волосатую ручищу. — Крокодил или аллигатор? — Только крокодил. — Кто прозвал и почему? — Сначала сам себя по приколу, потом взрослые, потом ребята, потом приклеилось. — Браво, юноша! Это я тебя проверял. Не начнешь ли ты врать, что убивал и ел людей. Не люблю врунов. С врунами и болтунами можно говорить только на языке плетки! Вот этой самой! И Карабас жестом фокусника достал откуда-то из-за спины свой каноничный атрибут. И так далее. После двух недель совместного тусования и зависания мы удостоились величайшей чести — нас пустили посмотреть на репетицию. Декорации на сцене изображали дешевый трактир. Посреди сцены стоял столик. На столике стояли початая бутылка армянского коньяка (самого настоящего!), и пустой стакан. За столиком сидел Пьеро, положив голову на столешницу. Из «кармана» выходит развеселый Арлекин с длинной и тонкой деревянной палкой в руках. Кладет руку Пьеро на плечо и участливо спрашивает: — Что грустишь, братишка? Мальвина опять бросила? — Да, бросила, и, похоже, с концами. Ушла к Артемону, этой вонючей псине. Меняет парней как перчатки, коварная обольстительница! — Ну это ты загнул — «коварная обольстительница»! Просто недотраханная сучка. Зачем тебе Мальвина, когда у тебя есть я? Я-то уж точно не уйду от тебя ни к Артемону, ни к Буратино, ни к Мальвине.............. — Прекрати, на нас же люди из зала смотрят! Что они о нас подумают? — Да насрать! Пусть думают, что хотят, и завидуют молча! Мы были друзьями, еще когда нам с тобою было по пять лет, или ты забыл? Хочешь, чтобы моя палка тебе напомнила? — Как в той детской сказке, в которой нет ни слова правды? Нет уж, спасибо. — Зря отказываешься, хорошая порка еще никому не повредила. По себе знаю! — Не надо странных игр на сцене — публика не поймет и цензура зарежет. Давай лучше выпьем! — Давай! Официант, стакан! Официант, которого играл Дуремар, немедленно принес еще один стакан. Арлекин разлил коньяк по стаканам, поднял свой и громко сказал: — Твое здоровье, поэт! — Твое здоровье, шут! Арлекин и Пьеро чокнулись и выпили. После чего артисты спустились со сцены и уселись на свободные места в актовом зале. — Ну как? — спросил Арлекин у своего доброго учителя. — Великолепно, дети мои, великолепно! Какая убедительная актерская игра! А как выучили текст! Никакой отсебятины! Это просто обречено на успех! Первое место на конкурсе талантов нам обеспечено! — А кто писал сценарий? — Полюбопытсвал Бонифаций. — Я же сам и писал. — Самодовольно сказал Карабас. Помолчали. Потом Барабас сказал: — Вот что, дети мои. Это была генеральная репетиция, а генеральную репетицию надлежит отметить, примета такая есть. Короче, приглашаю вас всех сегодня на чай с тортом в свой кабинет. Кабинет доктора кукольных наук был не тесной конторской коробкой, а настоящим кабинетом босса. Без дураков — огромный писменный дубовый стол, на нем телефонный аппарат, печатная машинка и два фарфоровых слона. Вокруг мягкие кресла, стулья с резными спинками, пальма на подоконнике в горшке. На журнальном столике было выставлено угощение — печенье, конфеты, рахат-лукум, и даже сливочный торт, заварочный чайник, чашки, ложки, блюдца. Крепчайший грузинский чай подействовал на меня, как «бабушкины капли» два года назад. — Вы — гений, профессор! Вы новый Станиславский! — Горячо сказал я. Карабас-Барабас порозовел. — Ну нет! — Возразил он. — Я всего лишь его последователь, ученик.......... Кое-что я доработал, улучшил, это да. Но ставить памятник при жизни мне пока рановато. Да и не ставят в Совке памятники анархистам........... — Мы сами отольем вас из гипса! — Запальчиво сказала Мальвина, видимо, самая преданная. — Посмертную маску, что ли? Мальвина побледнела. — Не шутите так, монсеньор! Если с вами, не дай Бог — тут Мальвина постучала по столешнице — Что-нибудь случится, мы все наложим на себя руки! — Покончить с собой, девочка моя, гораздо проще на словах, чем на деле. А кто нарушит слово клятвы — гибнет Богу неизвестный! Никогда не давайте таких обещаний. Лицо Мальвины из бледного стало пунцовым. Вдруг Карабас-Барабас с размаху хлопнул себя по лбу ложкой. — Ах я старый дурак! Я же Дуремара пригласить забыл! — А Дуремар пришел сам! — раздался хриплый пропитой голос. На пороге кабинета Карабаса стоял Дуремар, или, если по-простому, дядя Митя. Да не пустой, а с бутылкой дорогого коньяка в авоське. — Я ему пол-зарплаты на бухло потратил, а он меня пригласить забыл! Сейчас всех на фиг попроклинаю, как долбанная Малифисента! — К черту и дьяволу и никаких пиявок! — шутливо сказал директор кукольного театра. — Проходи, присаживайся, наливай да пей! С этими словами Карабас-Барабас подвинул Дуремару стул. Дуремар сел и поставил бутылку на стол. Начавшийся было конфликт был благополучно замят и забыт. — Ну что, детишки, будете пить со взрослыми дядями взрослое бухло? — Спросил Дуремар — Совершеннолетние, надеюсь, тут все? — Все, все! — заверил Карабас. — Учтите, это вам не пиво и не сухарь! С непривычки развезет в сопли! — Продолжал отыгрывать строгого дяденьку Дуремар. Все взролые расхохотались, а единственнный несовершеннолетний, то есть я, густо покраснел. — Ладно, кто не рискует, тот не пьет. — Сказал дядя Митя, он же Дуремар и налил мне полный стакан. Я лихо опрокинул его в рот, и даже не закашлялся. — А пацан умеет пить! — уважительно протянул все тот же Дуремар. — Мы не буржуи с газировкой да через соломинку цедить! — А кем мне больше канает быть — черным пуделем или эльфом? — вдруг спросил Митреллас-Артемон. — Тебе прекрасно подходят обе роли — Серьезно ответил Карабас-Барабас. — Но если ты попытаешься их совместить......... — Тут Карабас скорчил клоунскую рожу. — То это будет натуральный кошмар, который не снился ни Алексею Толстому, ни Толкиену! Расхохотались все, и в том числе объект насмешки. И так далее. Вдруг Мальвина спросила: — Я вот чего понять не могу. Мальвина из сказки, была, типа, аристократкой? — Ага, барыней-сударыней, как в буржуйском «Пиноккио»! Такой же как ты она была, дочкой швеи и нищего поэта-студента! И так далее, и тому подобное, и все такое прочее. А потом пришла беда. Нет, никто из нас не стал шалавой, и под жернова попали абсолютно все. А дело было так. Когда наконец А дело было так. Когда наконец состоялась премьера й сценки, этот номер сорвал овации. И я тоже сидел в зале, аплодировал и кричал: «Браво!» Виктор Борисович Контрабасов (системно — ксивное имя Барабаса), так вообще плакал от счастья и повторял: — Нет, вы не куклы, дети мои, не куклы. Вы — люди! Я вами горжусь! И так далее. На следующий день все газеты трубили: «Оригинальное прочтение известнейшей советской сказки!», «Прямое обращение к зрителю в духе самого Маяковского!», «Шедевр буффонады!», и тому подобное. А спустя примерно неделю в училище пришел очевидный человек в штатском и сказал, что хочет лично поговорить с «Товарищем Контрабасовым». Начал он, как водится, издалека. — Смотрел я эту вашу премьеру. И пока смотрел, у меня появилось несколько вопросов к сценаристу и режиссеру, то есть к вам, товарищ. — Я вас внимательно слушаю. — Во-первых, там у вас Арлекин говорит Пьеро, что он лучше, чем какая-то там Мальвина и никогда его не бросит, а потом предлагает выпороть его палкой? Вы в курсе, что пропаганда подобных отношений между двумя парнями — это статья? — В курсе. Но это была шутка, юмор, комедия. И весь зал это понял, кроме вас, уважаемый товарищ чекист. Вот вы когда последний раз смеялись? — Смеюсь я исключительно после службы, дома, над выступлениями товарища Райкина. Ладно, допустим, тут вы меня убедили, тут я и правда дал маху. Ну а заявление о том, что товарищ Толстой писал неправду? Это как вообще понимать? — А это надо понимать так, что жизнь это вовсе не детская сказка, и сказка эта была не про кукол, а про живых детей из плоти и крови. Или вы и детей ненавидите? — Детей я люблю, но хорошо воспитанных и в красных галстуках. А у вас, простите, не театр, а какая-то банда анархистов. Я не зверь, и ваших артистов в лагеря сажать не собираюсь, но лично вы — совершенно чуждая социалистичекому обществу прослойка.................. — Ага, а Советский Союз — это слоеный тортик с кремом! — Не выдержал Карабас. — Нет, скорее уж гречка с тушенкой. — Улыбнулся агент. Видимо, чувство юмора у него все же было. — Что ж, на этот раз вы победили, но чаще оглядывайтесь, смерть совсем близко. Желаю здравствовать! — Только что не отдала честь эта серая крыса. Когда злой дядька спецслужбист скрылся из виду, Карабас-Барабас достал из холодильника бутылку водки, выпил сразу половину залпом, как воду, закусил плавленным сырком «Дружба» и сказал: — Именно этого я и боялся, ребята. Баловство кончилось. Еще одна последняя, прощальная вечеринка, и все — залегаем на дно и не булькаем. Я не могу ни в чем обвинять товарища Арлекина и товарища Пьеро, ибо сценарий писал я. Но сегодня будет поголовная порка, потому что мне необходимо выпустить пар.......... — Чур я первая! — Только что не подпрыгнула Мальвина. Случившийся рядом Дуремар очень натурально изобразил, что его рвет. Похоже, он, как и тот агент, не одобрял «странности». Из кабинета был слышен свист и хлопки плети по телу, и больше, что интересно, никаких звуков. Оно и понятно, настоящий мазохит под плеткой только молчит и улыбается. После Мальвины вызвали меня. Я особо не волновался, потому что это будет не первая моя «баня с веником», а как минимум третья. — Снимай рубашку и поворачийся спиной! — велел «палач». Упс, а вот это уже что-то новенькое! Я был уверен, что подставлять придется задницу, а не спину. До этого момента меня наказывали исключительно по попе. И вот тут-то я понял, что плетка у Карабаса совсем не бархатная! Вообще, было такое ощущение, что меня режут опасной бритвой. Но я, естественно, смолчал. — Стойкий оловянный солдатик! — похвалил Карабас. — Но не бойся, дальше будут одни пряники. Я снял штаны вместе с трусами и перевесился через подлокотник кресла. — Какой молодец, сам все понимает! — Прямо-таки восхитился «товарищ Контрабасов». После чего, как бы в награду за хорошее поведение, несколько раз погладил (именно погладил!) меня семихвосткой по жопе и по яйцам. Тут Карабас-Барабас заметил у меня на заднице до сих пор не заживший красный рубец от маминой пряжки. — Выделывался много, Крокодильчик? — Это хорошо. Значит, ты настоящий человек и любишь свободу. А тех, кто бьет пряжкой, самих пороть надо............ Потом, все тем же каноничным орудием наказания, Барабас всыпал мне еще сорок горячих, и все они были настолько в кайф, что я начал боятся испачкать кресло. Однако до этого, к счастью, не дошло. Одновременно я услышал, как матерится Дуремар за стенкой. Я услышал слова «блядь», «мать твою», «Содом и Гоморра» и «Господь тебя покарает, на хуй!» Мне разрешили встать и одеться, и Карабас позвал следующего. И так далее. Последним шлепали Пьеро, причем, судя по звукам, именно шлепали. И тоже никаких криков или стонов, только какие-то жутко неприличные детские стишки громким голосом. — Ну что, как все прошло? — Иронично спросила Мальвина у Пьеро. — Ой, чья бы корова мычала! — Хохотнул Арлекин. — Он улажил меня к себе на колени! — Мечтательно сказал Пьеро. — К себе на колени, понимаете? Как родного маленького сына! — Нашел чем гордиться, извращенец конченый! — Продолжал балагурит шут. — Зато сегодня вечером у нас будет праздник! — Громко сказала Мальвина. И все начали готовиться к Прощальной Вечеринке. Доставали всеми правдами и неправдами «деликатесный дефицит», готовили праздничные блюда и так далее. Ответственным за выпивку и главным виночерпием, конечно же, назначили Дуремара. Оказалось, что в его каморке стоит работающий самогонный аппарат, и он гонит из подгнивших яблок, которые достает на халяву на рынке, весьма хороший яблочный самогон. Карабас же Барабас заперся в своем кабинете и весь оставшийся день что-то отстукивал на печатной машинке. Очевидно, писал новый, «правильный» сценарий, чтобы утереть нос критикам и не попасть под статью о пропаганде чего-то там. Соскучившись по своему сеньору, Мальвина постучалась в дверь кабинета. — Идите набекрень через назад, не мешайте работать! У меня вдохновение! — Монсеньор, это же я, Мальвина! — К черту и дьяволу и никаких Мальвин! И только ближе к вечеру Карабас (Манджафоко?) вышел из своего кабинета, улыбаясь своей белозубой цыганской улыбкой. (Его мать на самом деле была цыганкой и носила имя Рада и девичью фамилию Михайчаки). «Товарищ Контрабасов» потряс в воздухе стопкой машинописных листов и громко сказал: — Я тут такой сценарий написал! Пальчики оближешь! Это будет бомба! Почтеннейшая публика будет лежать от хохота! — Неисправим! — вполголоса сказал Дуремар, но Манджафоко все равно услышал. — Ты не понял, дорогой дружище Дуремар! Я писал с ИХ точки зрения! Они даже под микроскопом не найдут в этом никакой крамолы! Мы обязательно это поставим, когда уляжется газетная шумиха, и суровые дяди и тети в погонах и без оных, решат, что я обосрался и сдался без боя. — Что ж, хорошо, коли так! — Согласился Дуремар и громко провозгласил: — А теперь — гуляем! Между тем все уже было готово к празднику. На столе стояли: огромный таз венегрета. Кастрюля оливье. Бутерброды с еврейской колбасой на тарелках. Селедочка с луком в рыбнице. Маринованные огурцы и помидоры в мисочке. Маринованные же баклажаны в вазочке. Три торта — «Киевский», «Столичный», и самодельный «Наполеон», приготовленный лично Мальвиной. Выбор выпивки тоже радовал глаз. Две бутылки армянского коньяка. Две бутылки водки «Столичная» (в Москве, блин, почти все «столичное»!), четыре бутылки портвейна, и три бутылки из-под кефира, наполненные первоклассным яблочным первачом. На отдельном столе стоял «мокрый», и к ниму уже перемолотые шишки на газете. — Погоди, погоди, какой такой еще мокрый? — Перебил Джокер. — И где вы брали траву? — «Мокрый» это две пластиковые бутылки, вставленные друг в друг в друга, а на горлышке колпачок-наперсток из фольги. У вас, буржуев, бонг, а вот у нас был «мокрый». Приспособа такая для травы, короче. А трава росла летом на заднем дворе, замаскированная среди крапивы, вот мы и курили летний урожай. Рассказывать дальше? — Конечно! -Итак, на чем я остановился....... Ах да! Дуремар тем временем активно «торговал пиявками». То есть наварил мульки из таблеток кофеина, и всем желающим предлагал ширнуться. Укололся Арлекин, укололся Пьеро, укололся Буратино, укололась Мальвина. Все же остальные воздержались, и в их числе я. — Ну и дурак! — Авторитетно сказал Дуремар — Это же ведь не герыч, это кофеин, только действует сильнее, потому что через кровь. Все равно что чашка кофе для ребенка............. Я вспомнил «бабушкины капли», маску крокодила и сосновую ветку, и подумал: «А какого черта я ломаюсь?» Я закатал рукав, и протянул руку шарлатану. Дуремар профессионально, словно медсестра, протер мою руку ваткой со спиртом, нашел вену, воткнул иголку и вколол мне полный шприц. У меня сразу подскочило давление, в глазах потемнело, проплыли и растаяли какие-то зеленые пауки. Едва проморгавшись, я выдал: — Чирбылты на куисой! Факохуй раззюмил мрыка! Варноволк едасил куисои! Идиор полумбир упасил! — Ого, вот это вштырило! — сказал Дуремар и с тревогой спросил: — Ты как?! — Сногсшибительно и скоропалительно! В жизни еще себя так хорошо не чувствовал! — Смотри не присядь! Вы, малолетки, очень быстро присаживаетесь и на дурь, и на бухло, и на любовь.......... — Дядя Митя, а как это — на любовь? — Влюбляетесь в девчонок, то есть. А потом ходите с битыми-перебитыми сердцами. Древняя народная мудрость учит — женщина погубит человека! Арлекин и Пьеро тем временем хлопнули по стакану самогону без закуси, и ушли типа отдыхать в свою комнату. Какое-то время оттуда доносился свист прутьев и тяжелое, частое, прерывистое дыхание. Потом поэт и шут вернулись, и Пьеро сказал, что розги, которыми наказывают детей, дети должны хранить в красивой вазе на окне. Все расхохотались, за исключением Дуремара. Этот был мрачнее грозовой тучи. И гроза разразилась с молниями и громом. — Я тебе покажу, Карабас ты блять Пидарас, как делать из нормальных детишек позорных извращенцев! В руке у Дуремара блестнуло «перо». Но цыган Манджафоко не испугался ножа своего подчиненного. — Эх, Дуремар, Дуремар, я всегда знал, что вместо мозгов у тебя пиявки! Где ты увидел здесь детей? Самому маленькому мальчику здесь недавно исполнилось восемнадцать, и это касается и моих артистов, и наших гостей! И вообще, размахался тут финкой, как будто здесь ему подворотня! Плетей захотел? Тут произошло чудо. Непримиримый борец за чистоту нравственности и права несовершеннолетних, упал на колени и заплакал. — Я не Дуремар и даже не дядя Митя! Я сявка, шпана подзаборная, алкаш и наркот конченный, крыса помойная! Выпорите меня, монсеньор, высеките публично голоштанным! Карабас-Барабас расхохотался. — Отлично, давно бы так! Нет, сечь я тебя, Дуремар, не буду, потому что я добрый, и еще потому, что устал. Вместо этого я тебя прощаю и предлагаю выпить штраф — самогон с коньяком. Мальвина, будь добра, организуй. Мальвина взяла бутылку «Арманьяка», бутылку яблочного виски и высокий фужер, и приготовила супералкогольный коктейль. Любой другой после такой смеси свалился бы под стол, но только не Дуремар. Он выпил «штраф», крякнул, утерся рукавом, закусил бутербродом и сказал: — Щас спою! Пошлите кого-нибудь из молодых и резвых за моей гитарой! Она у меня в моей комнате под лестницей, на стене висит! За гитарой отправилась Мальвина. Гитара оказалась цыганская, семиструнная, и даже с красным бантом на грифе. — Пойте, сеньор! — Торжественно сказала Мальвина и вернулась за стол, выпивать и закусывать. И так далее. Я, Арлекин, Пьеро, Артемон, Буратино и олдовая хиппи Карма, она же Тортилла, собрались вокруг мокрого. Артемон-Митреллас, на правах главного травокура, зарядил колпак шмалью, взорвал и передал мокрый буль по кругу. И так продолжалось до полуночи. Карабас-Барабас, словно клоун в цирке, достал из кармана зваводные часы-будильник, и прозвенел ими, знаменуюя тем самым окончание банкета. Подниматься в свои комнаты никто не стал, просто потому что в пьяном состояни немудрено и сверзиться, и сломать себе позвоночник. Все заснули прямо здесь, в холле, прямо в одежде, на столах и под столами. Одни только Карабас-Барабас и Дуремар не стали ложиться спать, а пили «Столичную», к которой молодежь даже не притронулась, закусывали солатом оливье и пели под гитару на два голоса песни времен своей юности................. **** — А потом, потом-то что было? — Нетерпеливо спросил Джокер. — А потом был суп с котом, как говаривала моя покойная мамочка. Карабас-Барабас, он же Манджафоко, он же Борис Викторович Контрабасов, выхлопотал себе академический отпуск и отпуска для своих подопечных, и мы, всей тусовкой, переселились на подпольный в буквальном смысле слова сквот. Не буду описывать наше дальнейшее прозябание в условиях похолодания, лучше расскажу, что за сценарий написал наш новый Шекспир. Итак, сценарий. Первым на сцене появляется расскажчик (роль рассказчика предложили мне). И говорит: " — Нет, на самом деле Пиноккио так и не стал настоящим мальчиком. Он попросту умер, но Бог сжалился над ним, и решилдать ему второй шанс. Переродившись, деревянный мальчик был наречен Буратино. Но прежний опыт его ничему не научил......... Рассказчик уходит со сцены, на его месте появляются Буратино и Мальвина. — Пишите диктант: А роза упала на лапу Азора! А теперь прочтите эту волшебную фразу наоборот. Буратино записывает и говорит: — Ха, Мальвина, я уже говорил с Пьеро, ты же знаешь, он поэт, так он научил меня всем палиндромам, какие только есть! — Хорошо, перечислите их. — Легко! Молебен о коне белом, Леша на полке клопа нашел, Я вижу — жив я, Аргентина манит негра, Я иду с мечем судия, учуя молоко, я около мяучу! — Увы, я вынуждена вас наказать. — За что? — За ответ не по теме урока и неуважение к учителю. — Упс, это сразу попадос и беспредел! — Еще и жаргонные словечки?! Артемон, мыло! Вбегает Артемон с куском мыла. Буратино покорно открывает рот, и Мальвина намыливает ему язык. — Снимайте свои лохмотья, дрянной мальчишка! Я займусь вашим воспитанием! Буратино без разговоров снимает штаны и ложится животом на стол. Мальвина уходит и возвращается с семихвосткой. Артемон делает круглые глаза и спрашивает: — Откуда это у тебя? Мальвина размахивает плеткой и отвечает: — Карабас-Барабас подарил, на день рождения. Сказал, что она ему больше не понадобится. Сказал, что уходит из циркачей в ростовщики. После этих слов Мальвина сорок раз подряд с размаху стегнула Буратино по обнаженным ягодицам. Артемон! Бегом за аптечкой! Живо! Буратино медленно поднимается с «лобного места», одевает штаны и говорит: — Не надо никакой аптечки. То, что у меня потекла кровь, доказывает, что теперь я настоящий мальчик! Я закончу школу с отличием и выучусь на инженера! Не прогуливайте уроки, дети, не пейте пиво и не дружите с подозрительными личностями! Буратино торжественно снимает накладной нос. Занавес.» Не знаю, как публика, но после прочтения того сценария мы все и впрямь лежали от хохота, и том числе сам сценарист. И так далее, и тому подобное. Когда же отпуск у Карабаса и отпуска студентов закончились, мы вернулись из пещеры в город. Никакие люди в штатском или в форме больше не беспокоили, все было тихо-мирно. Газеты вернулись к своим идиотским криминальным сенсациям, а Карабас-Барабас, он же «товарищ Конрабасов», ходил веселый и довольный. Более того, Карабас таки действительно подарил Мальвине свою плетку, и безо всякого дня рождения, типа ей нужнее. Вот. А гроза разразилась как раз после премьеры новой пьесы. Теперь уже газеты кричали: «Глумление над советским образованием, воспитанием и нормами морали!», «Интеллигентские сопли!» «Пропаганда телесных наказаний!» «Протаскивание идей анархии!» В общем, всех в итоге судили за политику и антисоветчину. На суде явно нюхнувший кокаина адвокат нес полную ахинею, почти полностью на латыни, как будто молился по католическому обряду или вызывал демонов из Преисподней. Ладно. Все это я узнал уже после освобождения. Потому что судили меня отдельно, как малолетку. А перед этим было следствие и был допрос. — Упоребляли ли вы какие-нибудь наркотики? — спрашивает следователь — Если трава для вас наркотик, то алкоголь для вас — продукт питания! И да, я с удовольствием употреблял и то, и другое. А где, когда и с кем — нифига не скажу, хоть пытайте! — Как раз пытать мы вас не будем, потому что пытки в отношении несовершеннолетних запрещены законом. Следующий вопрос — ваши политические убеждения? — Анархо-коммунист Прудоновского толка. — Отвечаю я чистую правду. — Хорошо, что хоть не Махновского! — пошутил следователь. — Ваши религиозные представления? — Отвечу так. Не такие, как у богомольной бабки, но и не атеист. Агностик, короче. — Кто, простите? — Верующий в Высшие Силы, но не принадлежащий ни к одной конфессии. Также мне очень нравятся буддизм, индуизм и даосизм. — Вы проходили психиатрическое обследование? Вам ставили диагноз «шизофрения»? — Пока нет, но скоро буду. Если я шизофреник, мне по закону полагается психиатрическая экспертиза, причем еще до суда. Следователь схватился за голову. — Екарный бабай! Этот малолетний волосатик грамотнее меня! — Не я такой, жизнь такая! — отмазываюсь я любимой бандитской отмазкой. Или так говорят только в фильмах? — Посиди в КПЗ, дитя природы. Надеюсь, уркаганы выбьют из тебя хипповскую дурь! — Говорит мент, привезший меня в отделение. И вот я уже сижу на шконке в камере. К счатью, камера оказалась полупустой. Кроме меня там сидел угрюмый хер без бровей, по всей видимости панк и героинщик, похожий на меня хнычущий длинноволосый неформал, притулившийся в стороне от остальных, очевидный мелкий воришка с бегающими глазами, и смешной бритоголовый толстяк, с руками, синими от наколок, видимо самый крутой здесь. И говорит этот крутой: — Слышь, пацан, тебя как звать-величать? — Вежливые люди вначале представляются сами. — С достоинством отвечаю я. — Оба-на! Культурный! Еще один интеллигент на мою бритую голову! Мало мне было Барда! Так и быть, представлюсь. Зовут меня Крендель, а твое погоняло? — Крокодил! — Так уж и крокодил? Хищник? Мокрушник-людоед, что ли? — Нет — хихикнул карманник. — Он типа резиновый крокодил, с пищащей дыркой! — А тебя, Алладин, я вообще не спрашивал! — Прикрикнул на крадуна крутой. — У пацана свой язык есть. Итак, какой ты крокодил? — Который работает в зоопарке крокодилом, а в натуре человек! — Устав от всей этой муры заявляю я. Авторитет Крендель аж присвистнул. Сказал: — Более грамотного ответа даже я бы не выдумал! Политграмоту сечешь, уважаю. — В политграмоте все и дело. За «антисоветчину» мне срок шьют. — Тогда тебя точно надо с Бардом познакомить. Эй, Бард, подь суды, тут к тебе твой конкретный кореш пожаловал! Или как вы там между собой базарите, собрат по космическому разуму, или типа того............. Парень, прозываемый Бардом, моментально перестал плакать и воззрился на меня. Потом протянул мне руку, улыбнулся и сказал: — Ну да, я — Бард. А ты — Крокодил, как я понял? — Правильно понял. Крокодил я. Крокодил-вегетарианец. — Ха-ха! — Смеется Крендель — Травоядных первыми жрут, нисшее звено пищевой цепочки и все такое! Проходили в школе? — А вы Евангелие читали? — Парирую я. — Так вот, там сказано, «возлюби ближнего своего»! — Ты че как фраер базаришь? — сразу набычился Крендель. — Хочешь, чтобы тебя в натуре возлюбили? — Да, я фраер и Незнайка на Луне, и горжусь этим. А насчет «возлюбить» — каждый понимает в меру своей испорченности, как шутила моя мама. — Не говори: «мама». Говори: «мать». Тут тебе не детский садик, тут серьезные взрослые пацаны маринуются. — Опять начал «рамсить» Крендель. — Да понял я, не дурак! — Уже будучи на взводе от идиотских понтов своих сокамерников отвечаю я. Тут снова заговорил парень, прозываемый Бардом. — Хотел бы я знать, что менты сделали с моей гитарой! — Сами теперь на ней играют! — засмеялся Алладин. — Нет, блин, в музее выставили! — Внес свою лепту Крендель. — Не денется никуда твоя гитара! — Утешаю я Барда. — Они по закону обязаны ее тебе вернуть, сразу после освобождения. Музыкант по кличке Бард опять улыбнулся и замолчал. Вдруг снаружи зазвенели ключи, и в камеру зашел баландер в кепке-пидарке. Натурально, с огромной кастрюлей, стопкой железных мисок, половником и даже хлебом на подносе. Я думал, что кормить будут жуткой гадостью. Однако нифига — в «баланде» я опознал обыкновенные капустные щи, только очень жидкие. И даже хлеб был нормальный, съедобный. Каждый получил по ложке, полной миски супа и куску хлеба. — А питье где? — нагло спросил Крендель. — А вишневый компот у мамочки на плите остался! — Шутит высокопоставленный козел. — Моя мать, царство ей небесное, давно умерла и оставила на плите пустые котелки! — Мои соболезнования! — презрительно фыркнул хозбандит и стал забирать и подсчитывать ложки.......... И так далее. Тут заговорил радикальный наркот без бровей: — Были кровь, кишки и мясо, стала вкусная колбаска! — Ты че, поговорками нас пугашь, фраер дешевый? — Опять полез на рожон крутой Крендель. — За базар ответишь! — А это не поговорка. — Вдруг слышу я свой голос. — Это стихи. Экспромпт. — Да, на стихи похоже! — Соглашается Бард. — Это и есть стихи, быдло необразованное! — Говорит этот хуй знает кто, достает папиросу со спичками и закуривает. — Ты чо, в натуре борзый? — спрашивает карманник Алладин. — Погоняло решил сменить? А Крендель ему отвечает: — Сам ты борзый! Погоняла здесь раздаю я. — Нифига не хочу менять — как был Гиеной, так Гиеной и сдохну! — Говорит Гиена и продолжает смолить свою «Приму». — Оставайся Гиеной, разрешаю. В натуре, прямо не тюрьма, а академия какая-то! Одни умники кругом! — Говорит Крендель и уже совсем другим голосом спрашивает: — Братан, чинарик докурить не дашь? — Держи! — Говорит Гиена и отдает Кренделю почти целых пол-папиросы. И так далее. Я предпочел закосить под некурящего. А то гепатит и все такое. И так далее. По ходу я узнал, что тут есть только обед, а завтраки и ужины не предусмотрены. Кто бы сомневался. И так далее. Когда же кончилось следствие и меня привели на суд, повторилось все, о чем меня спрашивали на допросе, только на сей раз это были не вопросы, а утверждения. Когда мне дали слово, я сказал: — Знаете ли вы, что Карл Маркс был за свободную любовь? Что русские бухают, а иностранцы выпивают? Я тут вам что — клоун для пидарасов или пидарас для клоунов? Хотите посадить меня — посадите всех хиппи планеты! Но для этого у вас кишка тонка и руки коротки. Потому что если вы превысите норму, вас всех зарежут в собственных постелях и перевешают на фонарях! Не хиппи и не панки, а ваши любимые рабочие, лифтеры и грузчики. Потому что они тоже люди, в отличии от вас. Вы все — один большой кровожадный монстр. Я сказал. Хау. — Похоже, этот мальчик сошел с ума. — Сказал судья. — Надо срочно провести психиатрическую экспертизу. Вынести приговор без проверки на вменяемость не в наших полномочиях. — А в чьих? — Ядовито спросил прокурор. — Думаю, что ни в чьих. Приговор отменяется. Подсудимый, встаньте. Вы отравляетесь на судмедэкспертизу. В конечном итоге вместо малолетней колонии я угодил в «признанку» — тюремный дурдом. По невероятному совпадению, человек, прозываемый Бардом, тоже был там. И так далее. Приводить историю Барда я здесь не буду, потому что она мало чем отличается от моей. В «признанке» была нормальная больничная еда, и даже казенный чай по вечерам. А людей с волчьими понтами, наподобие того же Кренделя, там не было совсем. После освобождения я сел «зайцем» на пароход, следующий в Америку, и вот я здесь, с вами. Теперь ты рассказывай, как докатился до жизни такой. - Хорошо. Начну с того, что мама с папой назвали меня не Джокером, а Ричардом, вот. Мой отец был русский эмигрант, совсем как ты, азартный игрок, шулер, пьяница и впридачу сатанист. Когда мне было восемь лет, я уже знал все карточные игры, начиная с простого "дурака" и заканчивая покером. Более того, умел играть и в бильярд, и в домино, и в лото, и в нарды. Всему этому меня научил мой папочка. Да, забыл сказать, папу звали Борис Каревский, здесь очевидны польско-еврейские корни. Мама моя была румынской цыганкой, перебравшейся в Америку. Она гадала на всем, на чем только можно гадать, начиная с карт Таро, и заканчивая облаками. И гадала весьма успешно, и привносила немалый доход в общую семейную кассу. Звали ее Эсмеральда. Мне не было причин убегать из дома. Наоборот, я гордился своими родителями, а они гордились мной. Отец никогда не давал мне денег на карманные расходы. Вместо этого он подарил мне колоду меченых карт, как в той притче про рыбу и удочку. И я играл и выигрывал, и из школы возращался сытый, богатый и довольный. Учителя меня не палили, потому что я играл на большой перемене в раздевалке, в туалете и вообще где придется. Правда, через два месяца до моих тупых однокашников дошло, что я играю нечестно, и решили меня наказать за шулерство. Но в итоге наказали только самих себя. А дело было так. Как-то сразу после уроков ко мне подошел мой лучший школьный друг по имени Майкл Дырявый Карман, который остался моим другом потому, что никогда не садился со мной играть. И говорит. - Ребята из параллельного класса, проигравшие тебе каждый по десять долларов, решили отомстить и избить тебя в раздевалке. Твои действия? - Мама мне всегда говорит, что быстрые ноги не боятся побоев. Хорошо, что ты меня предупредил.Постараюсь сегодня смыться из школы пораньше. И смылся, конечно же. Да, забыл сказать - в школе еще была злая и вредная училка по имени Ленор, а по прозванию Упыриха. Ее я боялся не меньше обманутых мною одноклассников. Почему я упомянул о ней? Эта была та самая мразь, что сдала меня фараонам, или мусорам, если по-вашему. Но не будем забегать вперед. Когда мои "кредиторы" обнаружили мое позорное бегство, они сразу стали искать виноватого среди себя - мол, кто позволил мне удрать. Слово за слово, кулаками по столу - всеобщий беспредел и мордобой. Об этом мне на следующий день поведал мой дружок Майкл, и мы оба просто помирали со смеху. Ладно. Прошел месяц, мне стукнуло пятнадцать. Папа ради такого случая подарил мне почти волшебную штуку - шулерские кости. Натурально, со всех сторон - пятерки и шестерки. Если партнер невнимательный, или вообще пьяный, ничего не стоит обдурить. И так далее. Расскажу теперь, как я попался. А попался я из-за того, что имел несчастье влюбиться. Шерше ля фам, и так далее. Звали ту девушку Полианна, или Полли. И девушка вроде как будто правильная - красивая, умная, но при этом не стерва, не пересмешница, не сердцеедка. И влюбился я в нее один - у всех остальных уже были свои пассии, и не только из нашей школы. Вот. А прикол был в том, что она - любимая дочурка вышеупомянутой злой училки. Несколько свиданий, цветы, конфеты, секс. А Упыриха узнала, и наехала на меня, что типа прекрасно знает, что я шулер, но закрывала на это глаза, пока я не позарился на святое - типа она хотела выдать свою дочь за сына миллионера, а я типа шпана, быдло и вообще сын эмигранта и цыганки. Я отговаривался в том смысле, что у раз у нас с красоткой Полли взаимные чувства, то и какого фига. Упыриха взбеленилась и вызвала копов. Копы приехали, нашли у меня шулерские кости и шулерские карты, сразу все поняли, арест, суд, тюрьма. Мамочка и папочка навещали меня в тюряге, ругали за безголовость, передавали сигареты, домашние пирожки и так далее. Не могу сказать, что в Шепердстауне мне было очень плохо. Скорее наоборот - там я жил почти нормальной жизнью, и познакомился со многими интересными людьми. В частности, с дядюшкой Томом, который был настолько крут, что имел некоторое влияние даже на тюремное начальство. И так далее. Потом в нашу камеру поместили бандита и головореза по кличке Акула, который хотел всех подмять под себя, но дядюшка Том не дал. Потом я соскучился по вину и девкам, и утек из Шепердстауна, как вода между пальцев. Вот. Потом где-то год путешествовал и странствовал, питаясь с пятого на десятое и ночуя где придется. Конец моей истории ты уже знаешь, и он очевиден, как дважды два - четыре. Что стало потом с моей первой неудачной любовью, я так и не узнал. Помолчали. Потом Витя Крокодил, он же командор Мельникофф, сказал: - Я придумал! Я официально зачисляю тебя в штат! Будешь моим адьютантом. Пострижешся, побреешся, получишь форму, сапоги, пищевой паек, пайковые же сигареты. Чем плохо? А что касается вина и девочек, то даже это можно найти и здесь, в армии, если знаешь где искать. Жить будешь прямо у меня - я поставлю здесь еще одну койку, и все. Бывший шулер вытянулся по стойке "смирно" и молодецки гаркнул по-английски: - Слушаюсь, сэр! Потом в нашу камеру поместили бандита и головореза по кличке Акула, который хотел всех подмять под себя, но дядюшка Том не дал. Потом я соскучился по вину и девкам, и утек из Шепердстауна, как вода между пальцев. Вот. Потом где-то год путешествовал и странствовал, питаясь с пятого на десятое и ночуя где придется. Конец моей истории ты уже знаешь, и он очевиден, как дважды два - четыре. Что стало потом с моей первой неудачной любовью, я так и не узнал. Помолчали. Потом Витя Крокодил, он же командор Мельникофф, сказал: - Я придумал! Я официально зачисляю тебя в штат! Будешь моим адъютантом. Пострижешься, побреешься, получишь форму, сапоги, пищевой паек, пайковые же сигареты. Чем плохо? А что касается вина и девочек, то даже это можно найти и здесь, в армии, если знаешь где искать. Жить будешь прямо у меня - я поставлю здесь еще одну койку, и все. Бывший шулер вытянулся по стойке "смирно" и молодецки гаркнул по-английски: - Слушаюсь, сэр!