Продвигаясь вдоль сна

По окнам стучал тяжёлый осенний дождь, периодически врываясь через форточку в квартиру, падая крупными каплями на подложенное полотенце. Небо было затянуто тучами до самого горизонта, от чего день казался сумерками, лишь изредка освещавшийся вспышками молний. Я спал. Спал и видел тот же сон, который посещал меня последнюю неделю или две – сказать было сложно. Части сна забывались, но каждый вечер я просыпался, продвинувшись немного дальше, немного глубже. И никогда, никогда за последние десять лет я не спал так крепко, никогда не просыпался настолько отдохнувшим, как после этого сна. Мне снилось детство в родном доме, в пригороде столицы, в которой теперь я почти не выходил из квартиры. Всё нужное давно начали доставлять прямо на порог, а работа с иностранцами предполагала ночной образ жизни в компании компьютера. Но там, во сне я снова бежал по тропинке вдоль рапсового поля с колоском в зубах: смеясь в беззаботности, пока бабуля не зазывала домой на обед. С родителями мне не свезло – несчастный случай забрал их ещё до моего третьего дня рождения и воспитывала меня одна лишь бабуля, часто рассказывая о том, какой у неё замечательный был сын. И каким когда-то стану и я. «Кровь – не водица», - часто повторяла она мне, собирая посуду после плотного обеда, - «Всегда помни это, внучок». Она отошла в мир иной через два года после моего переезда. Бабуля была больна и постоянно тянула ногу, поражённую гангреной, хотя тогда я этого и не понимал. С тех пор мне всегда казалось, что она пересиливала боль желанием вырастить и отправить в мир ещё одного птенца – меня. После её смерти я продал дом и смог переселится с квартиры съёмной в собственную, купленную за вырученные деньги. Дождь продолжал стучать по окнам, а я пытался вспомнить больше деталей моего сна. Рапсовое поле, дом, обед, бабуля… Это было так давно, но во сне я вновь видел всё, как тогда. Вновь был энергичным ребёнком, бегая после обеда на речку, вопреки бабулиным словам, что наевшимся лучше не купаться. Но всех деталей снова было не вспомнить, а живот протестующе забурчал, требуя яичницы с помидорами и луком и, конечно же, с кружкой ароматного кофе. Чёрт, снова прозевал, когда закончилась соль. Забавно, что сколько бы различных продуктов не находилось в холодильнике – без усилителя вкуса это всё было бесполезно. Словно тягучий тлен покрывал блюда, не улучшенные простейшим веществом. На этом фоне в один момент началось маразматическое гонение на глутамат натрия – более мощный вариант всё того же усилителя вкуса. Сотни, тысячи людей с пеной у рта кричали по ящику о вреде, угрозе для жизни человека в ещё одном белом порошке. В то время, как в странах Азии глутамат натрия занял своё место рядом с солонкой и перечницей. Мало того, он оказался даже менее вредным чем пресловутая соль, а добавлять в еду его надо было в куда меньших количествах. Остановили ли эти факты телевизионный крестовый поход на заморскую химию? Конечно же нет, ведь если народ находил себе врага – ему было сложно остановится доказывать свою правоту. Человек, в том или ином виде, всегда остаётся животным стадным, зависящим от общего обожания или ненависти. Но от подобных мыслей солонка не наполнилась, а живот вновь протестующе забурчал. Никогда особо не общался с соседями – не видел в этом смысла. Это могло прозвучать цинично, так как сейчас я стучу в противоположную от своей квартиру, с рюмкой в руке, чтоб одолжить немного соли. Но всё уже было подготовлено для моего классического ежедневного завтрака, и я не мог больше ждать. И постучал в дверь. Спустя полминуты услышал нерасторопное шуршание ног по ковру, замок провернулся и мне открыла дверь низкорослая пожилая женщина с клюкой в руке. - Здравствуйте, - улыбнулся я, увидев в этой старушке что-то знакомое, - я – ваш сосед из квартиры напротив. Готовил завтрак и совсем забыл, что кончилась соль. – закончил я, нервным смешком, потерев свободной рукой затылок. - Что же ты готовишь, милок? – спросила она хрипловатым голосом, растягивая гласные, словно ей было трудно говорить. - Яичницу с помидорами, ба… - запнулся, - могу ли я одолжить у вас немного соли? - я продолжал улыбаться, протянув рюмку. - Разве яичница – не еда для завтрака, милок? – снова задала мне вопрос она, хихикнув и закашлявшись. - Так уж получилось, что именно завтрак я и готовлю, - ответил я, немного отшатнувшись, - может быть вам помочь? – спросил я скорее из вежливости. - Что ты, милок, уж рюмку соли я как-нибудь наберу, - вновь хихикнула она, неожиданно легко перехватив тару, - жди, я скоро вернусь. И закрыла дверь у меня перед носом. Я немного опешил, но спокойно прождал не две, но полноценные пять минут, пока за дверью слышалось шуршание и редкий стук клюки о пол. Но вот старушка снова открыла дверь, протягивая мне наполненную с горкой рюмку соли. - Держи, милок, приятного тебе аппетита, - сказала она, неспешно протягивая искомое. - Не стоило так много, спасибо большое, - спешно проговорил я, - если только понадобится моя помощь… - Не волнуйся, милок, я уж о себе позабочусь, - неопределённо махнула рукой она, - лучше береги родных, дорогой, кровь – не водица. Бывай. Я не стал говорить о своих родных и их судьбе. Лишь вежливо попрощался, ещё раз поблагодарив и вернулся в свою квартиру, чтоб отправить на сковороду нарезанные овощи. И посолить, естественно.

***

За работой ночь прошла незаметно, восходящее солнце уже просвечивало расступившиеся тучи, а я, расстелив кровать, лёг спать. И вновь мне начинал сниться тот-же сон. Я бежал по рапсовому полю, колосок в моих зубах развивался на ветру, щекоча щеку. Я чувствовал свободу и умиротворение, словно весь этот мир принадлежал мне одному. Почему-то я никогда не задумывался о том, что никогда не играл с другими детьми. Точнее практически и не встречал их в округе родного дома. Но это не мешало мне наслаждаться свежим воздухом, прохладной рекой и припекающим, порой, солнцем летнего дня. Но в этот раз я почувствовал внутреннее беспокойство. Словно за мной издалека кто-то наблюдал – думаю, многим знакомо это чувство. Будь то прохожий, спутавший вас со своим знакомым и силящийся разглядеть тебя со спины или любопытный ребёнок в общественном транспорте, уставившийся, найдя что-то одному ему известное в сгорбленной над телефоном фигуре. Тогда ты чувствовал словно небольшой холодок в пояснице – каким-то образом организм давал понять, что кто-то не сводит с тебя глаз. Это было не уютно и всегда заставляло развернуться в сторону предполагаемого наблюдателя. Вот только на широком от горизонта до горизонта рапсовом поле кроме меня не было ни души, хоть это ощущение и плотно поселилось в моей голове. И вот маленький я вернулся домой – время подходило к обеду, а задерживаться на прогулке в этот раз совершенно не хотелось. Солнце было в зените и дом ощутимо прогрелся, а открытые окна, почему-то не пропускали лёгкий и приятный сквозняк. Было непривычно душно, а взгляд наблюдавшей за поеданием обеда бабули словно больше не отдавал прежней теплотой. В этот раз я видел, как она измученно поглядывает на ногу, иногда массируя её рваными движениями. Я видел, как за доброй улыбкой иногда проскакивают гримасы болевых спазмов, чувствовал пробегающими мурашками по коже, что ей осталось совсем не так много времени, как хотелось бы. Можно было верить в любые варианты загробного мира, в любое безграничное счастье, ждавшее хороших людей после смерти. Но тогда подобная жизнь всё больше напоминала своеобразную пыточную, после которой, когда невиновного выпускают на свободу, тот взмаливается в благодарности своим богам, словно обрёл всё, о чём когда-либо мог мечтать. Теперь я видел. Видел: как плохо на самом деле было моей бабуле, как она измученно растит меня, чтоб отпустить в свободный полёт, сколько сил она в это вкладывала. И чувствовал, что кто-то смотрит, пристально вглядывается в мой затылок. Это ощущение осталось и когда я вновь проснулся – словно этот кто-то наблюдал за мной даже сквозь кровать и подушку, разглядывая со спины. В голове стоял неприятный шум и, казалось, что я вовсе и не спал всё это время. Дальше всё пошло наперекосяк: кофе слишком сильно заварился и стал очень горьким, последняя луковица оказалась гнилой и тошнотворно воняла, стоило мне достать её из пакета и разрезать пополам. Движения были рваными от недосыпа, от чего я плюнул на всё и заварил лапшу быстрого приготовления. По спине регулярно пробегали тонкие струйки холодного и словно густого пота, а голова не могла сосредоточится на привычных и несложных задачах. За мной точно кто-то следит, всё это просто не может быть просто так. Я закрыл все окна шторами и, хоть и считал это полнейшим маразмом, заклеил веб-камеру кусочком изоленты. Никогда ещё не чувствовал себя настолько паршиво в, казалось бы, комфортной обстановке. Что-то совершенно точно было не так, изменилось, не давало покоя мыслям и заставляя вновь вспоминать изнеможённое, покрытое морщинами и пигментными пятнами лицо бабули. Единственное, что я не мог вспомнить – её глаз. Всё остальное за последние дни отпечаталось в моей голове фотографическим рисунком, но глаза… Я даже не мог вспомнить их цвет, от чего они зияли в памяти двумя белыми пятнами, делая уставшее от болезни и старости лицо ещё более измученным. Не уверен, сколько после этого прошло дней. Каждый раз я просыпался в холодном поту и чувствовал себя разбитым и подавленным, внимание рассеялось и всё чаще приходилось заказывать не продукты, но уже готовые блюда из сетевых заведений. В один из таких дней я решил взять себя в руки и приготовить эту чёртову яичницу. Вот только среди заказанных в полусне продуктов вновь не оказалось проклятой соли, а рюмка к этому дню успела опустеть. Почти на автомате я взял её и побрёл к соседке, даже не заметив, как постучал в её дверь. Она открыла значительно быстрее, словно ждала меня, и сразу протянула руку к рюмке. На моё лицо вновь выползла нервная виноватая улыбка. - Что-то ты неважно сегодня выглядишь, милок, не ел бы ты столько соли, - её голос казался куда более оживлённым, хотя она до сих пор растягивала гласные. - Сплю плохо, бабуль, - себя же я словно слышал со стороны, приглушенно, а ощущение стороннего наблюдателя усилилось. - Нехорошо это, милок. Хорошо спать очень важно для молодых, поверь, не старушке ли лучше про такое знать? Она по-доброму улыбнулась, подняв голову, посмотрев прямо на меня. По телу забегал табун мурашек, пот полился ручьём по охладевшей, словно до минусовой температуры, пояснице, а налившиеся алыми капиллярами глаза впервые за последние дни широко распахнулись, смотря в два белых пробела за сморщенными старческими веками. Жёлтые соцветия рапса опадали теряющими цвет лепестками на засохшую потрескавшуюся почву. Река на глазах высыхала до илистого дна, покрытого чернеющими водорослями. Рыба, валяющаяся на досыхающей поверхности - гнила, а зловоние заполняло когда-то свежий воздух. Жара становилась невыносимой, оттеняясь ледяным потом, обволакивающим тело и сознание. И я увидел последнюю деталь в этой размытой иллюзии. Я увидел два скелета обтянутых сухой пергаментной кожей с выпавшими волосами и пустыми мёртвыми глазницами. И вспомнил причину, по которой внезапно покинул родные пенаты. - Это была ты… - прохрипел я старухе, сжимая в руке рюмку, - ты забрала их! И теперь вернулась и за мной! ЭТО ТЫ! – заорал я, хватая безглазую тварь за горло, - ТЫ! Рюмка упала на пол подъезда, с тихим звоном разлетевшись на осколки. Я повалил бабулю и душил на пороге квартиры, вцепившись в ненавистное горло сдавленными в спазме руками, впиваясь пальцами в старую, сморщенную, покрытую пигментными пятнами, кожу. Я давил, давил, давил очень много времени, пока старуха из последних сил содрогалась и пыталась позвать на помощь в немом крике. Многим позже, когда её тело давно перестало биться в конвульсиях, а белые пробелы наконец закрылись, кто-то схватил меня, с силой припечатывая о твёрдый каменный пол подъездной площадки. Но я уже был не здесь. Я снова бежал по тропинке вдоль рапсового поля с колоском в зубах: смеясь в беззаботности, пока бабуля не зазывала домой на обед.