Истинный ценитель

Чифую мягко оглаживает кончиками пальцев кожу у кромки нижнего белья и утыкается носом в висок тихо сопящего младшего. Он так любит просыпаться первым. Когда брюнет размеренно дышит ему в шею, крепко сжимая ладонями его талию. Мацуно ходил в тренажерный зал три раза в неделю и проводил там, не отдыхая ни минутки, несколько часов к ряду, но желанные кубики пресса никак не хотели появляться на его теле. Не то, что бы Такемичи вообще было дело до этого. Ханагаки влюбился в этого парня, когда тот, будучи еще взбалмошным подростком с юношеским максимализмом, в рванной одежде, истекая кровью и сверкая разбитой высветленной бровью, с улыбкой на лице избивал придурков из соседнего с ними района, решивших ступить на территорию Непобедимого Майки. После этого они вместе, еле передвигая ногами, дошли до единственного круглосуточного на той Богом забытой улице и, собрав последние несколько монеток из карманов потертых форменных школьных штанов, купили самую дешевую лапшу на полке, позже разделив её напополам на ступеньках той же лавочки. Тогда они впервые поцеловались. Если эту нелепость вообще можно было назвать поцелуем. Когда парни заметили, что в коробочке, на дне, осталось совсем немного, одновременно схватили палочками лапшу и потащили в рот. Спустя мгновение их губы, жирные и солёные от бульона, соединились. Шокированные парни на мгновение замерли, а уже через несколько секунд взволнованный Такемичи судорожно бил по спине покрасневшего от смущения и нехватки воздуха Мацуно. После того, как Чифую наконец откашлялся, они вновь ненадолго замолчали. И почти одновременно наперебой начали говорить о своих чувствах. Такемичи даже не пытался скрыть свои слёзы, лишь тер мокрые щеки, когда взор начинал плыть от влаги. А Чифую непривычно для себя заикался и чересчур сильно от волнения сжимал блондина в своих объятиях в четных попытках успокоить слишком эмоционального подростка. Несмотря на то, как они были счастливы в тот день, услышав друг от друга согласие, не сговариваясь, решили – друзьям они расскажут только часть истории: позориться не хотелось от слова совсем. Из группировки гопников, как никак. Изменения в их отношениях заметили все, причем сразу. И чуткий Мицуя, и серьезный Дракен. Даже твердолобый Баджи, который четко и ясно понимал только язык мордобоя и кровавых соплей, текущих по подбородку, на третий день от официального начала отношений после собрания отвёл своего первого зама в сторонку и в своей привычной грубоватой манере поинтересовался, что да как. Мол, всё норм? Ну, смотритесь классно. Он говорил что-то ещё, но осознавший суть разговора Мацуно только шокировано смотрел на него и краснел пропорционально каждому сказанному лучшим другом слову. На первое свидание, как бы банально и избито это не было, они решили сходить в кино. Вот только билеты они не бронировали заранее, поэтому зал, где показывали фильм, на который они собирались пойти, имел только одно свободное место. Растерянные парни не знали, что делать: кроме боевика в кинотеатре шёл только детский мультик про принцесс и какую-то особенную тиару. Так себе перспективы… Но им повезло: девушка, продавшая билеты, каким-то шестым чувством догадалась, что они пришли не на дружеские посиделки. Игриво подмигнув, она проверила наличие другого кассира и утянула их с собой в зал. Они радовались ровно до того момента, как сесть. Место-то одно. Дико, просто невероятно красный Такемичи сидел на коленках такого же Мацуно. Первые пятнадцать минут Ханагаки боялся даже дышать. Но по прошествии этого времени спина от неудобной позы затекла настолько, что внутри стало неприятно покалывать. Чифую заметил это и, не говоря ни слова, преодолевая собственное дикое смущение положил руки, до этого до побеления сжимавшие ручки кресла, на талию Ханагаки и прислонил спину младшего к своей груди, заставляя полностью опереться на него. Такемичи смолчал, но расслабился. И через несколько минут даже попытался вникнуть в сюжет, которого на самом-то деле не было от слова совсем – боевик же. Было даже приятно. Под конец фильма Чифую, уже привыкнув к ощущению чужого тела в собственных руках, положил голову на плечо младшего и уткнулся носом тому в шею, вдыхая аромат тела возлюбленного, который ещё совсем недавно мог лишь урывками воровать во время редких дружеских прощальных объятий. Их отношения почти не изменились. Они всё также ходили вместе домой, гуляли у небольшой городской речушки по выходным, иногда катались на байке Мацуно по вечерним улицам Токио. Правда – всё тоже самое. И всё же… Ох… Поцелуи. Мацуно никогда не думал, что он настолько озабоченный тактильный маньяк. Он целовал Такемичи буквально каждую минуту свободного времени. И не свободного тоже. Стоило командирам на всеобщей посиделке отвернуться, как на щеке младшего появлялся маленький влажный след. Когда школьная крыша пустела, Мацуно перетягивал несопротивляющееся тело на колени и начинал покрывать тонкую шейку маленькими поцелуями. Ну, а если они были вдвоем – язык Чифую тут же оказывался в чужом рте, в отчаянной попытке забрать весь воздух из легких возлюбленного. Пару раз они попадали из-за этого в неловкие ситуации. Ну, хорошо… Не пару раз. Даже близко нет. На самом деле считать количество покашливаний, неловких хмыков и красных щёк на обычно серьёзных устрашающих лицах командиров группировки настолько долго, что парни даже начинать не собираются – на десятом разе точно собьются. Нежные, похожие на тончайшие крылья бабочки; страстные, как бушующее море и пламенные, как палящее испанское солнце – каждый поцелуй с Такемичи был особенно дорог Мацуно. Это должно было пугать, но почему-то Чифую был бесконечно рад этому чувству. Он чувствовал себя на своём месте. Рядом со своим придурковатым, плаксивым, но отчаянно смелым и самоотверженным, добрым парнем. Своим Такемичи. — О чём задумался? – Мацуно столкнулся взглядом с сонными сапфирами. Лицо Ханагаки со сна было немного опухшим, глаза красными, а голос хриплым. Но почему-то даже когда он выглядел так, всё, что хотел бывший заместитель первого отряда Токийской свастики – это зацеловать лицо своего любимого парня до смерти. И он не собирается отказывать себе в этом. Такемичи довольно мурчит, чувствуя уже до боли знакомые губы на своих.