собственное наваждение

Наоми разваливается на части. Ей страшно, её трясёт, она постоянно плачет. Мама уехала неделю назад на конференцию по проблемам беженцев. Почему её волнуют проблемы всех людей на свете, кроме проблем собственной дочери? Наоми кажется, что её мир рухнул. Вчера вечером на одной вечеринке один парень назвал её «злобной лесбой» за то, что она не позволила ему залезть к себе в трусы. Эмили стояла на другом конце комнаты с гримасой боли и сожаления, застывшей на лице, казавшимся кукольным в прозрачном тусклом свете одинокой лампочки. Наоми хотела подойти и ударить её так, чтобы это лицо больше не казалось ей таким идеальным, но больше всего она хотела подойти и поцеловать её, запустив руки в красные жёсткие волосы и слизав всю розовую помаду с её губ. Наоми уверена, что она бы узнала их вкус. Вместо этого она закусила щёку с внутренней стороны и выбежала из этой комнаты, из этого дома, больше всего мечтая сбежать ещё и из этого города, подальше от этой девчонки, укравшей все её мысли. Эмили нагнала её в конце улицы и, схватив за руку, вынудила смотреть в глаза-омуты, проницательные и смелые. -Наоми, прости, - от того, как она хрипит её имя, перекатывая его во рту, у Наоми по спине бегут мурашки, и светлые волосы на руках встают дыбом. Она сглатывает комок в горле и предпринимает слабую попытку вырвать свою руку из мягкой маленькой ладошки, а когда ничего не выходит, замирает и просто смотрит так, будто видит впервые. Эмили крепче сжимает её пальцы, делает шаг навстречу и, привстав на цыпочки, накрывает её губы своими. Сердце Наоми лихорадочно бьётся в груди, но она посылает его к чёрту и исполняет свою мечту, медленным жестом проведя по мягким губам, чувствуя знакомый вкус вишнёвой (?) помады. Они целуются посреди тихой улицы, держа лица друг друга дрожащими пальцами, грубо врываясь в чужой рот языком, не спрашивая разрешения. Наоми зажмуривается и вспоминает всё, что было с тех пор, как она встретила её в 12 лет в школьном холле: перед глазами пробегает каждая улыбка и взгляд карих глаз, в которых хочется утонуть или просто смотреть в них вечность, каждое случайное касание, каждая бессонная ночь, проведённая в слезах и каждое «грёбаная лесбиянка» и «тупая шлюха» от Кэтти Фитч. Наоми разрывает поцелуй и, закрыв рот рукой, снова сбегает, не говоря не слова, загнанная в угол своими же демонами. Она приходит домой и встаёт под ледяной душ, надеясь вместе с грязью содрать с кожи воспоминания. Она проводит ещё одну ночь в слезах, рыдая во весь в голос, слыша в ответ равнодушную тишину пустого дома. Она проклинает Эмили, Кэтти и свою мать, которой снова нет рядом, но больше всего она проклинает слабую себя, ненавидя собственное бессилие и страх. Наоми засыпает под утро и спит беспокойных два часа, а когда просыпается, тянется к своим губам, надеясь, что это не было лишь очередным жалким сном. Наоми выходит из дома слишком рано, чувствуя себя измученной и больной, но всё ещё полной решимости. Она проходит квартал за кварталом и оказывается около идеального домика семьи Фитч через двадцать минут. Она мысленно считает до десяти и нажимает на звонок. Наоми надеется, что красноволосая девчонка, ставшая её собственным наваждением, сможет простить её и согласится поцеловать ещё раз.