Субмарина

      Насколько странным является потустороннее безвыходное влечение? Минхо это сильно интересует в последнее время. Минхо запомнил о Джисоне всё, что тот позволил ему узнать: его неумолимая страсть к сигаретам со вкусом, особенно шоколадным, — он превращает курение в интимный ритуал, до мурашек по рукам схожий с сексом; его утренний чай со льдом и молоком; картинки и наклейки, выхваченные с праздников или прогулок с друзьями, нашивки и стикеры, оставляемые им в специальной «коробке воспоминаний»; музыка и песни, которыми тот не поёт, но разговаривает с близкими людьми и, кажется, самую малость с ним; расстроенная гитара у костра, на который он сам собирал свою компанию, в которую почему-то входил и Минхо. Джисон всегда пытался научиться настраивать её на слух. Не понятно — гитару или компанию — по песням и разговорам внутри неё. На какое-то время к младшему пришивалось чувство, будто он становится главным героем написанной кем-то книги, — на время, пока они были вместе.       Джисон почти всегда говорил загадками, хотя и старался быть очевидным и открытым. Внутри него бушевал пожар, но последнюю спасительную воду он раздавал любимым. И Минхо не мог ему помочь: старший никогда не давал. Да и поводов не было: Джисон никогда не жаловался. Поэтому младший просто наблюдал и ждал переломного момента, когда Джисону станет слишком больно от всего непонимания и невовлечённости со стороны окружающих. Но таких моментов как назло всё не происходило, а если и происходило, то Минхо узнавал о них только тогда, когда к Джисону в круг внимания было уже не протолкнуться. Это как экстренное закрытие шлюзов в подводной лодке — Джисон тонул, но закупоривал свою печаль в глотке и открывался только достигнув дна — когда он оставался дома один. Минхо жутко обижало, так по-детски, что старший самостоятельный и не нуждающийся в помощи, — до неожиданно выступающих слёз и бойкота, до нерешительности в звонках и отложенных переговорах. В итоге Джисон всегда возвращался всплывшим на поверхность с отстроенной из мула и водорослей капсулой вокруг себя. Будто и не было аварий.       В какой-то момент непрекращающейся суматохи Минхо собрался с силами и где-то за зданием университета в окне между парами рассказал Джисону всё, о чём думает и пытается догадаться. Задал ему сто и один вопрос о том, как к нему подступиться, но Джисон долго молчал, пока курил свои чёртовы шоколадные сигареты, и позволил себе стать сплошной загадкой — той самой, когда взгляд нечитаем, а губы искривлены в подобии насмешливой улыбки, мол, Хо, мой маленький Хо, ты нихуя не понимаешь, а если и понимаешь — мне тебя очень жаль. Тогда Джисон ответил вопросом на вопрос: «Не хочу перечеркнуть всё, что ты сказал и до чего додумался, но просто… зачем тебе подступаться? — и продолжил говорить, пока у Минхо не съехала крыша, не предпринимая попыток её удержать. — Ты привёл пример с подводной лодкой, сказал, что я тону и не удосуживаюсь кого-то в этом известить… Посмотри вокруг в следующий раз повнимательнее — все всё понимают. Все люди вокруг меня. Пообщался бы ты с моими друзьями, а не только со мной, — понял бы, что они умеют меня читать даже лучше тебя. Поэтому они не лезут ко мне на борт. Никто не хочет тонуть, Минхо. А когда это делаю я, я выдаю им плот или, какой тебе афоризм лучше привести, шлюпку? Лодку — высовываю из себя, и они с радостью спешат покинуть мой маленький железный островок… Иногда железо закипает от солнца. Люди не хотят ни тонуть, ни обжечь себе пятки — я просто создаю для них уют. Знаю, когда-нибудь кто-то утонет со мной… — он опустил деловитый, но опустошённый до корочки, взгляд на давно остывший окурок между пальцев и передал его младшему. На пальцах Джисона остался сахар, которым был смазан фильтр, — теперь он есть и на пальцах Минхо, и он уверен, что губы Джисона теперь тоже сладкие и горькие от дыма одновременно, — но я до паники не люблю, когда меня проклинают или винят в чём-то. Признаюсь, я и сам топил людей. Топил, не щадя. Как сейчас, наверное, тебя. Ну, что ты плачешь? — он подошел так близко и без попыток посмотреть в опущенные застланные слезами глаза прижал младшего к себе, будто любил его, любил и раскаивался так, как не раскаиваются перед умершими за любовь-невовремя.       Боль Минхо нельзя было сравнить ни с чем, и Джисон знал — нет, он был уверен в том, что даже ему никогда не было так больно. Младший, не сдерживаясь, лил солёные слёзы на чёрный гольф хёна, думая о том, что тот точно заслужил эти белые пятна крови его души, он точно заслужил нового наваждения, он точно заслужил всего этого дерьма, раз делает такое с людьми, желающими ему только добра! И Джисон будто был согласен с этим совершенно — гладил его по голове и шее, не просил останавливаться. Минхо отстранился сам, попросил сигарету, но Джисон прыснул в сторону и, поджав губы, которые теперь не позволил себе растянуть в улыбке, отказал ему. «Ну и не делись. Мне вообще от тебя ничего не нужно!» — внутри младшего нарастала совсем детская истерика. «Уходи?» — прошептал он, дотирая мокрое лицо рукавом свитера, но Джисон отказал ему и в этом. Сказал, что не может оставить его здесь, иначе поступит как сволочь. Минхо хотелось ему сказать, что он для того, чтобы быть сволочью, уже сделал свыше того, что можно было, но промолчал.       С того разговора оба исчезли, растворились в пространстве коридоров их университета, будто так и нужно было. Минхо барахтался в бассейне, превозмогая своё желание бросить подготовку к ежегодным соревнованиям и запереться дома, а Джисон как всегда торчал в зале, придумывая новую хореографию ко вступительной кампании абитуриентов. Третий курс для Джисона заканчивался рутиной в то время, как для Минхо, кажется, трагедией заканчивалась вся жизнь. Младший грыз ногти, сидя на парах по анатомии, тряс ногой, которую недавно первый раз в жизни свело судорогой в воде от того, что всё его тело было напряжено. По показателям он пролетел в отборе на юниор, он пролетел в отборе на город, он пролетел в отборе на университет, но его взяли на два первых, потому что за лучшего пловца сезона вступился тренер. В раздевалке мужчина попытался поговорить с Минхо, но тот упёрся рогом и не отвечал на вопросы, поэтому его вызвали на ковёр к ректору.       У ректора было спокойно, но тяжело. Взгляд седого дипломатичного мужчины прожигал Минхо насквозь, и он провёл параллель — выяснилось, что внутри ректора похожий же огонь. Младший дотянул разговор до того, что мужчине пришлось позволить себе быть в его компанией снова подростком и допустить фамильярность. Некоторыми манипуляциями в разговоре Минхо вытащил из него все его чувства, а потом спросил, что он ощущает. Мужчина улыбнулся, ничего не сказал, и Минхо понял, что этот человек тоже не ведётся на манипуляцию и различает её, как ложь, как лесть да как любую профессионально выученную им подлизку. Как делает Джисон. Они заговорили о нём, и Минхо разошёлся в своих мыслях и мнениях. Он сказал старшему о том, что у него проблемы и безответная любовь к камню или совершенно закрытому сундуку с сокровищами. Мужчина по доброте сердечной сказал, что за сокровищами обычно ныряют на непозволительную глубину, где тебя только тронь — взорвёшься от давления. Минхо понял и принял свои же слова о «любви», рядом с этим пунктом в бланке характеристик Джисона поставив галочку, а ещё осознал, что он умрёт в конце концов, если не предпримет чего-то кардинального — что для всех делает Джисон и требует по отношению к себе. И Минхо вообще-то привык побеждать на воде. Ректор тоже подумал об этом, зацепился за это и поэтому задал провокационный вопрос: «Так почему же ты проиграл во всех трёх заплывах?» — у Минхо, кроме кома в горле, не нашлось ответа.       Разговор у ректора закончился провалом в памяти — Минхо не запомнил из сказанного ничего, кроме факта «нужно победить». Даже цели не осознал до конца. В перерывах между тренировками и неделями без отдыха он прозревал и благодарил судьбу за Джисона, потому что ему показалось, что он был его проводником к победе на юниоре. Из юниора в высшую лигу, а оттуда в океан — так и вглубь. А там и умереть не печально. В бассейне постепенно начало исчезать свободное место, хотя кроме тела Минхо в нём не было других тел и посторонних предметов. Один раз была подводная камера, но только один, чтобы Минхо посмотрел на себя со стороны и проанализировал. Всё было устроено по его инициативе. Тренер безоговорочно выполнял все прихоти своего зажжённого «подводного фитилька» и радовался тому, как Минхо улыбался, когда слышал своё прозвище. Внезапно Минхо понял, что почти поклоняется судьбе за неожиданного пророка, неожиданный трамплин, о который он сбил жопу, но полетел.       Ректор, ручившийся за Минхо перед жюри отборочных, получил столько коньяка за то, что его спортсмен оправдал все ожидания и никого не подвёл, что даже отдал тому половину. Минхо совершеннолетний — никаких преград. В те же выходные, когда воздух рассёк последний свисток «марш!», и Минхо получил первое место для университета, бассейн слили, почистили, наполнили чистой водой, накрыли и поставили столы. Пир был не тихим, но и не был достаточно громким для того, чтобы из всей толпы Минхо не заметил наблюдающего в сторонке Джисона со стаканом его личного «хеннесси» в руках. Чувствовалось — младший больше не горевал, но Джисону всё-таки казалось, что думал. Думал, но не более — без контекста; со всей глубиной, но без попыток нырнуть. Будто у Минхо на глазах и ушах нарастали локаторы, он покрывался чешуёй, а между пальцев образовалась плёнка. Джисон поставил себя в режим ожидания с первого их разговора — настолько он видел в даль. Настолько, что, казалось, не хочет замечать того, что вблизи. Джисон снова был со своей компанией — рядом с ним собирались только те люди, которые чувствовали его, и он потихоньку, налегке разливал всем по бокалам и ручался за каждого, отвечал, помогал, уводил. Теперь он окончательно убедился в своих чувствах и ответственности младшего, с которой тот подходил к их отношениям и своей жизни.       Джисон тоже был ректором в своём университете жизни, у него были свои студенты, за которых он ручался так же. Когда Минхо всё-таки заметил его затылок в противоположном конце зала, он с облегчением улыбнулся и попросил проходящую мимо девушку передать старшему, чтобы тот остался до конца застолья по просьбе какого-то учителя. Минхо, конечно, всё понял, всему научился — как научился плавать, когда его впервые бросили на большой воде, но до сих пор был не уверен в том, что Джисону будет о чём с ним поговорить. Он снова упустил тот факт, что Джисону есть о чём поговорить всегда и с кем угодно. С ним всё можно и одновременно ничего нельзя. Минхо занял тактику собирателя — брать то, что дают, потому что рано или поздно человеку придётся отдать всё. В то же время он боялся своей тактики: он понимал, кем растёт, — он русал, и лезть в подлодку Джисона для него теперь — как орлу залететь в клетку. Остаётся разве что перебить себе плавники, чтобы была разумная причина остаться хоть на немного.       Почему Джисон не принял его, пока он был рыбкой в аквариуме? Поставил бы на пульт управления и игрался бы. Причина дошла до заплывшего счастьем мозга Минхо только сейчас — Джисону всегда нужен был свободный спутник, который разделит с ним океан. Джисон сам практически не свободен: не он подлодка — он капитан, который заперт в ней. Не может выйти на собственный борт, потому что не на кого оставить пульт. Обречён до конца своих дней ворочать угли в топливном отсеке и беречь свои боеголовки до чьей-то супермощной атаки, но ему не нужна команда, потому что он не хочет брать ответственности за таких же несвободных людей. Минхо понял, что хочет и теперь может плыть рядом. Всё. Он тоже хочет быть обречённым никогда не вылезти из воды на его борт — разве что прогреть бока и снова нырнуть к большому брюху железки и прицепившемуся к нему ракушняку. В худшем случае — его придавит ко дну, когда случится авария; в лучшем — Джисон больше никогда не позволит себе утонуть, чтобы этого не допустить. Кажется, цель Минхо ясна, и Джисон ощущает её на кончиках пальцев, предвкушая.       — Поможешь убрать столы? — Минхо подошёл со спины к рассевшемуся на тумбе Джисону, когда в помещении никого не осталось, кроме них.       — Конечно, — парни успели привести всё в порядок к полуночи. Охранник с самой тёплой улыбкой нежного старика оставил ключи от бассейна на Минхо и, подмигнув расслабленному от алкоголя Джисону, поспешил ретироваться. Шум, который создал механический пол, остался в ушах обоих парней громким эхом, блуждающим в пределах их пьяных голов. Джисон был в хорошем настроении, а Минхо был просто счастлив.       — Можешь курить, я никому не скажу, — кинул младший в открывшееся пространство наполненного бассейна и стал раздеваться. Не то чтобы Джисон не привык смотреть на обнажённые тела людей в одних плавках — он спортсмен ровно столько же, сколько Минхо — просто… его плечи дали повод задуматься о том, что их хочется коснуться, а сейчас даже почти можно. Дальше эти плечи пропали в холодной свежей воде, отдающей воздуху пары очистителя, и Джисон потерял ориентир. Кое-как сняв свою одежду, старший присел на бортик, его половинки удобно легли на сетку слива, ноги опустились в прохладу, позволили ей забрать свой жар, и, затянувшись поглубже, он приподнял голову, закрыл глаза и выдохнул. Он знал, что к нему подплывают, как к кролику — крокодил, вытаращив глаза из воды; знал, что Минхо-Хо-хо может запросто схватить его за ноги и стащить с бортика — и, если самому себе он не позволил ощутить страх за свой копчик, позвоночник и затылок, то алкоголь приспустил эту ширму и дал за неё заглянуть. Джисону не понравился страх в который раз. Но «…Минхо запомнил о Джисоне всё, что тот позволил ему узнать: его неумолимая страсть к сигаретам со вкусом», поэтому он просто стал перед ним на дно и, мягко раздвигая руками воду, остался на месте, некоторое время не выныривая и не показывая даже губ. Просто следил за тем, как старший курит и молчит, не думая ни о чём.       — Я никогда не прекращу удивляться тому, как ты точно всё планируешь, — он немного поднялся, чтобы что-то сказать, но не нашёл ничего интереснее, за что можно схватиться, колена старшего. Минхо кинул однозначный взгляд на плавки, которые были на Джисоне.       — Я тоже тебе удивляюсь, — Джисон отсел подальше, чтобы было удобно наклоняться к Минхо, и коснулся открытой ладонью его мокрой щеки, пока в зад врезался несточенный обрез холодной плитки. Косяк планировщиков. Минхо смотрел на лицо напротив во все глаза, пялился с жестокостью ценителя художественных искусств. — Ты так вырос… умница. Сколько прошло?       — Скоро юниорские — наверное, больше полугода.       — Больше, потому что лето мы тоже провели вместе. Считай с сентября мы расстались.       — Уже август.       — Почти год. «Дети взрослеют за одно лето»? — Джисон улыбнулся, отвернувшись к сливу, чтобы струсить в него пепел, но руку с чужой щеки так и не убрал.       — Как твои дела?       — Сдал четыре танца, один потянул на кубок. Прошёл городские на третье место, университет по танцам прошёл ещё в июне — там первое, конечно.       — А почему такая разница? — Минхо сосредоточенно пытался не хотеть дышать тем, что выдыхал старший, но настаравшиеся под водой лёгкие были возбуждены от дыма до того, что даже не закашливались. Джисон хмыкнул — будто Минхо нужно объяснение. Наверное, он просто хочет услышать это от самого Джисона, а не от своих догадок, построенных на стремлении угадать его.       — Потому что ты не пришёл на город, — Джисон никогда не делился тягой и в этот раз не стал — Минхо больше не стал просить. Будто старший ревновал это. Он ревновал всё своё: штурвал, людей, сигареты, стихи, кольца — оберегал и утрачивал интерес, когда видел, как это органично смотрится в других руках, если смотрелось органичнее, чем в его. Джисон такой собственник, такой идеалист и такой консерватор, что Минхо становилось непонятно — ему это нравится, или он этого боится. Что будет, если он станет принадлежать Джисону? Конечно, старший бережно относится к чужим границам, но когда эти «чужие» становятся «его» — границы автоматически становятся общими. Это плохо, это непривычно и вроде надругательство, но Минхо не против, если это тактичный и рассудительный Джисон: он никогда не станет их рушить, — а на универ пришёл. Ещё и один. Я был влюблён в эту твою идею. Спасибо, если бы не ты, я бы не был заинтересован ни в победе, ни в музыке, ни в танце.       — Выиграй юниорские для меня, — Минхо кинул свою надежду на произвол, мол, она умирает последней. Нет, надежда не умирает последней — это сделает Минхо, если её убьют, — а я для тебя, — Джисон поморщился от горячего дыма, попавшего на язык, снова опустил взгляд на слив и стёр бычок до мягкого о железную сетку, параллельно кивая головой. — М?       — Да, возьму. Я возьму их, и ты бери, — во второй части предложения Джисон явно имел в виду не юниорские. Он наклонился непозволительно близко и застыл, а на вопросительный взволнованный взгляд Минхо сложно поджал в негодовании нижнюю губу. — Думаешь, я опытный в этих делах? — мысль о том, что, возможно, Минхо будет во всём первым для Джисона, застелила его мозг поволокой дыма или тумана. Минхо побеждён, но победил, Минхо повержен, по коронован, Минхо тонет, но плывёт и не задыхается, потому что научился дышать под водой. Вот зачем ему нужен был Джисон, этот важный экспириенс — стать сильнее для равенства. Джисона интересует не то, как он чувствует себя с ним, а он сам, — впервые в жизни для Минхо явный пример настоящей любви не из-за «чувства того, что мне с тобой хорошо», а из-за восхищённости и влюблённости в мир внутри другого человека и способности приспосабливаться.       Минхо не стал медлить и подался навстречу. На секунду в голове стало так мутно, будто между рубцов от баротравм закрутилась воронка. Минхо до сих пор не может сказать, что знает Джисона полностью, и никогда не позволит себе сморозить такую глупость. Джисон не может сказать, что Минхо не знает его совсем, и тоже никогда не позволит себе этого. Головы этих двоих — джунгли: у Джисона — прокуренные и пустые, у Минхо — затопленные и переполненные. Последний — снизу, ближе ко взбухшей океанической почве, он как корни — держит Джисона на определённой высоте, позволяя только плыть ввысь, и сам тогда растёт. А Джисон навсегда обрёл уровень, сирену и теперь будет плыть на её мелодичный голос и ритм её сердцебиения.       — Ты не утонешь?       — Научишься плавать — разучишься тонуть, — Джисон назовёт словами Минхо свою подлодку, за ней плот любви, а затем и жизнь, потому что сам никогда не научится плавать. Младший возобновил поцелуй и, скользнув руками по чужим горячим ногам, приподнял старшего и оттолкнулся от бортика, зацепившись за него пальцами руки. Джисон, сжав губы, протиснулся между стенкой и телом Минхо и крупно вздрогнул. — Что такое?       — Вода холодная, — Минхо засмеялся с такой милой реакции на холодную водичку, но лёгкий пинок по колену заставил его умилиться ещё больше.       — Прости, забыл, что ты огнище.       — Да и сам не айсберг, — фыркнул Джисон. — Как ты это терпишь?       — Как думаешь, дело в привычке?       — Нет, наверное, дело вкуса — больше. Ты бы не стал привыкать к тому, что тебе не нравится. А тогда и процесс привыкания становится приятным. Боже, я тебя понял, — Минхо так показательно улыбнулся рассуждениям старшего, что у того скрутило в животе. Следующим его шагом было вжаться в покорно раздвинутые ноги, и поцеловать так, будто он вкладывает в это движение не сексуальный подтекст, а слова: «Я хочу уже сдвинуться с мёртвой точки и уплыть с тобой в самую дальнюю точку человеческого сознания». Джисон бы и рад запустить двигатели, но, кажется, у него заклинил штурвал, истлели угли, да и винт, отяжелевший, просто срывает гайки. Старшему срочно нужно чиниться, и Минхо безошибочно знает, что нужно делать, и по какому курсу дрейфовать на нейтральной скорости. Парни помнят, что было в прошлом; знают, что есть сейчас, но не могут видеть, что будет в будущем: в океане непроглядная тьма. Обоим приходится подступать к целям буквально наощупь, но занимая две нелишние руки ладонями друг друга, и с жестокой силой за них держась. Обрёл — не отпускай, отпускаешь — не останавливайся. Единственное, что парни знают точно, — в недалёком будущем, а точнее сегодня же, воду в бассейне снова придётся менять.