Sleeping with the enemy

***

Бьякуя влюбился. Случилось нечто абсолютно ничтожное. Абсолютно непредвиденное. Совсем отвратительное наследнику происшествие. Он часто сравнивал это чувство с ощущением подступающей к горлу рвоты. Любовь — непозволительная роскошь даже для того, кто владеет половиной планеты. Блевать хотелось часто. Первые три дня он думал, что болен. Даже позволил Цумики из параллельного класса себя осмотреть, по наставлению Асахины, конечно же. А на самом деле все было намного проще. Проще до боли в животе от смеха. В Селестии всегда было что-то такое, что отличало ее от остальных учеников Академии Пика Надежды. Не то чтобы она не лезла из кожи вон ради этого каждый день, Бьякуя видел другое. Причина была не в ее вычурных готических нарядах, включающих в себя огромные многослойные юбки (всегда обязательно с кружевами), не в огромных накладных хвостах, которые, по ее рассказам, лолите приходилось мыть и укладывать каждый день, не в белоснежной до ужаса коже, цвет которой Бьякуя в шутку сравнивал с трупным. Подкрепляло это ещё и то, что Селестия всегда носила исключительно чёрный. Однажды Ясухиро сказал, что увидев девушку спящей, тут же бы позвонил в похоронное бюро. Селестия не повела даже бровью. Такая ожидаемая, по сути, реакция тогда впервые дала Бьякуе прочувствовать на себе всю суть выражения «душа в пятки ушла». Что-то было такое в ее красных глазах… Что-то, что Бьякуя описать не мог. Как бы банально и напыщенно это не звучало, но он скорее бы назвал их цвет ало-бордовым. Иногда Тогами думал, что они буквально были наполнены ее собственной кровью, каким бы бредом это не казалось. Он приметил это буквально при их первой встрече, в самом начале обучения в Академии Пика Надежды. Ничего особенного — они лишь пересеклись взглядами, Бьякуя и не обращал на абсолютного азартного игрока до этого никакого внимания. Всего-то пара секунд. Всего-то пара секунд… По логике вещей, по логике принципов наследника, по логике всех его ценностей и воспитания, Селестия Люденберг должна быть ему отвратительна. И она ведь была. Ее талант, поведение, манера речи, характер, внешний вид… Господи, он ненавидел в ней все. Но от ненависти до любви один шаг, неправда ли? Особенно, когда на тебя смотрит пара красных глаз. Так когда же Бьякуя Тогами пересёк эту грань? Когда сознался себе в том, что может хоть что-то чувствовать. Наследник долго боролся с данным дефектом. Отрицание, гнев, торг. Отрицание самого существования стадии принятия. Он ненавидит Селестию Люденберг. Иначе и быть не может. Абсолютный азартный игрок. Низко, пусто, отвратно, отвратно до тошноты. Все, что она говорит — ложь. Отродье, в подметки ему не годится. Бьякуя лгал себе каждый день. Он, наследник самой богатой семьи в Японии, да что там в Японии, в мире! Люденберг же никто. Никто, да что за талант такой, в покер выиграть в казино?! Только лишь он мог уверять себя в том, что то тепло, которое разливается от сердца к каждой клеточке тела, при виде ее глаз — это ненависть. Бьякуя Тогами не умел любить. А уж тем более не знал какого это, когда тебя любят в ответ. Но Селестия не была глупой. Она достаточно быстро заметила, как наследник на неё смотрит, как прячет взгляд всякий раз, когда сталкивается с ней глазами, как хмурит брови за завтраком, когда она проходит мимо. Селестия замечала изменения в его таком холодном, привычном «Люденберг». Издержки «профессии», не более. Неудивительно, что в тот вечер он согласился сыграть с ней в покер. Неудивительно, что в тот вечер она была в чёрном кружевном белье. Неудивительно, что все пошло так, как хотела Селестия. И неудивительно, что утром они проснулись в одной кровати. Вот они, плюсы проживания в Академии на постоянной основе! Тогами был счастлив. Впервые, наверное, настолько. Люденберг же беспокоилась лишь за то, что своими поцелуями мужчина смажет ее помаду. В этом была проблема. Селестия Люденберг не хотела любить. Это была привилегия другого человека. И у них уже давно не было ничего общего… Казалось бы, никогда вообще. Бьякуя Тогами был ей настолько же противен, насколько и логичен был его вариант для ее будущего. Но ведь лучшее, что Селестия всегда умела делать — это притворяться. Не составило труда сделать вид, что прикосновения его тонких пальцев девушке не противны. Что абсолютный азартный игрок не хочет уйти из этой комнаты, что ее не интересуют лишь его деньги, что она не обдумывает каждую ночь какое место в обществе займёт после предложения руки и сердца. Было совсем не тяжело притворяться, что с любовью она смотрела не только на его банковский счёт. Люденберг никогда не говорила ему «люблю», никогда не целовала первая, никогда не брала за руку в коридоре, никогда не снимала с него очки перед сном. Лишь только мастерски позволяла себя любить, позволяла трогать себя, позволяла отдавать всю его нежность. Все, что она могла дать взамен на дорогие подарки(единственное, что по сути радовало и разбавляло неочевидные «страдания») — недолгие разговоры в конце дня. Бьякуя и не думал, что может быть по-другому. Бьякуя не думал, что будет спать с врагом. И уж точно не думал, что пустит врага в свою жизнь. Тем более, подпустит так близко. Он считал, что это нормально. Что она другая, что такой характер. Да и откуда наследник мог знать эту неуловимую норму? Любви он не видел, тем более, не чувствовал. Цепляться за первую встречную — никогда. А у них ведь не отношения! Любовь — непорочная, чистая. Самая настоящая. На самом деле, где-то глубоко внутри плавала мысль, что Селестия была для него лишь очередной целью. Тогами всегда получают то, чего хотят. И от желаемого не отказываются. Даже если эта цель девушка, которая раздвигает перед тобой ноги, чтобы получить взамен замок. Люденберг нашла в нем средство исполнения мечты. Она не была из тех, кто называют мужчин кошельками, она была из тех, кто на месте мужчин кошельки видел. И в этом была разница. Селестия не умела любить, но умела доставать из мужчин деньги. И считала это скорее плюсом, чем минусом. Бьякуя видел, как девушка смотрела на сумки от Шанель, как смотрела на обувь от Прада и подмечал, что на него она так не смотрела никогда. Ее руки были всегда холодные, взгляд —мёртвый, ресницы — опущены. Зрительный контакт она не поддерживала никогда. Редко смеялась, редко улыбалась, лишь часто уходила и возвращалась только под вечер. Хотя, на предложения сходить в ресторан ответ всегда приходил положительный. В отличие от согласия на обычные встречи. Иногда он думал, что любимая изменяет. Но Наследник семьи Тогами был слишком наивен в том, что думал, что такому как он изменять не могут. Свою девушку он явно недооценивал. Селестии был абсолютно безразличен секс. Она не считала достойным, по крайней мере для себя, опускаться перед богатыми мужиками, лишь только чтобы получить от них энное количество денег и связи. У нее были другие методы, у нее была другая самооценка. Трогать себя она позволяла только Бьякуе. Он был, по крайней мере, немного привлекательней безмозглых олигархов из казино, кои под градусом запросто прощались со всем наполнением своего кошелька, проигрывая партии в покер одну за другой. Люденберг презирала бы их, если бы ей не было абсолютно плевать, конечно. Тогами был хотя-бы умен. Он бы не мог себе такого позволить. Это, наверное, немного притягивало. Селес всегда ставила себя в позицию недосягаемого. Считала, что оправдано. Она всегда жила в мире, в котором приходилось только считать. Сейчас, пожалуй, фишки, проигранные оппонентом, а не сколько еще ударов осталось до потери сознания. Впрочем…

***

— Не ожидала, что ты позволишь помыкать собой, Тогами. — Их короткие разговоры с Кёко всегда заканчивались ничем. Они не были друзьями, не были знакомыми, они просто учились в одном классе. Чаще изображая, что вообще не видят друг друга, находясь в одном помещении, чем говоря… Презрение скорее, чем безразличие. Удивительная встреча на кухне в шесть утра. — Спишь со врагом, а видят это все, кроме тебя самого. — Мне плевать, что видят другие. Твоего мнения касаемо моих отношений я не спрашивал, Киригири. — Утреннее чаепитие было бесцеремонно испорчено. Окончательно. Но Кеко была права. Это удручало намного больше, ведь именно поэтому он сидел здесь так рано, именно поэтому он пил чай, который не любил никогда, именно поэтому он сейчас нарушал правило, поставленное его девушкой. Наследника душило осознание. На ее день рождения он подарил ей замок. На его день рождения она не отправила даже СМС. Прошло еще несколько недель, прежде чем Тогами Бьякуя смог принять неизбежное и и так понятное с самого начала. Селеста не была ни его возлюбленной, ни его девушкой, ни его суженной, ни его, тем более, судьбой. Селеста была его врагом. И на протяжении восьми месяцев он позволял, даже рад был тому, что спал с дулом пистолета у своего виска. Чашка выпала из руки, оглушительно разбившись единственным звуком, прервавшим тишину. На полу образовалась небольшая лужа темноватой жидкости.

***

Дверь в комнату со скрипом открылась. В проеме показался владелец. В голосе она смогла уловить нотки раздражения и отчаяния. «Ты вообще любила меня когда-то?..» Селестия Люденберг с облегчением вздохнула.