Панацея

Бакуго очень редко болел. Весь А-класс прекрасно знал, насколько он щепетилен в вопросах собственного здоровья и режима дня, поэтому когда такое всё-таки случалось — это было диким, выходящим за рамки обыденности событием. А ещё это было бедствием. Почти что ураганом, смерчем, тайфуном, катаклизмом, апокалипсисом, рагнарёком…. В общем, страдали все. Особенно сам Бакуго. И от этого было ещё тяжелее. Потому что, если Бакуго всё-таки заболевал, то делал это на совесть. Температура под сорок, сопли ручьём, слабость, срубающая на корню любую идею физической активности, и всё в таком духе. Но событием это было страшным именно потому, что когда его причуда накладывалась на болезнь, она становилась неуправляемой. Там каждый чих сопровождался беспорядочным не направленным ни на что конкретное взрывом. Вот так выползет на кухню, замотавшись в три пледа, сделать себе что-нибудь поесть, чихнёт — и следующий месяц всё общежитие будет обходиться только половиной стола, подпираемой притащенной откуда-то палкой, из-за отсутствия ножек. А так как поездку домой в такие моменты Бакуго — а так же водитель и все остальные пассажиры любого транспорта, — не выдержал бы, ему категорически запрещалось выходить из общежития. И, желательно, своей комнаты. Бесился он от этого адски просто, а вкупе с неуправляемой причудой разъяренный своим бессилием Бакуго был машиной для убийств. В такие моменты ответственность о его лечении ложилась на плечи Киришимы, потому что никто больше не смог бы выдержать чихоточные и кашельные взрывы. И только, когда Бакуго легчало настолько, чтобы он мог хотя бы немного контролировать причуду, к делу подключалась Исцеляющая Девочка. В первый раз, когда это случилось, Бакуго всеми силами отпирался и убеждал всех в своей самостоятельности — мол, и без вас идиотов справлюсь, нечего со мной нянчиться, — запирался в комнате, периодически вылезал за едой, провоцируя такие казусы, как подрыв стола и пары чьих-то задниц, и разозлённый пуще прежнего скрывался в своей лачуге снова, обиженный на мир и самого себя. Потом, когда все увидели, что лечиться своими силами ему удавалось с трудом, в ситуацию включился Аизава и устроил незапланированный классный час, где в своей манере вещал о важности здоровья и опасности некоторых причуд в бесконтрольном состоянии. Все прекрасно понимали, к чему это все, но никто ничего не говорил. А после он отвёл Киришиму в сторону и поговорил с ним лично. Киришима все понимал и помочь был не против — всё-таки, кто, если не он, убедит Бакуго в том, чтобы принять помощь. Потому что свою слабость Бакуго не признавал и чёрта с два сделал бы это на глазах у кого-то, кто не Киришима. Да он и перед ним неохотно давил на тормоза, что уж говорить. Киришима волновался за него. На самом деле, он волновался за всех — класс у них отличался от его прошлого в школе удивительной сплочённостью. Поэтому желать помочь друзьям и в особенности одному конкретно зловредному и чересчур гордому другу для Киришимы было не то что в пределах нормы, у него и не возникало в голове ситуации, в которой он бы не хотел этого сделать. Просто не предполагал, как он может бросить кого-то, когда знает, что вполне мог бы повлиять на ситуацию. Поэтому, когда на тренировку Бакуго пришёл гораздо более злым и шатающимся, чем обычно, все настороженно глянули на Киришиму в ожидании каких-то действий с его стороны. Бакуго рвал и метал на все вопросы о его здоровье в тот день, лениво, но старательно отмахиваясь от одноклассников, как от назойливых мух, и в итоге просто свалился в обморок посреди тренировки. Внимательно блюдивший за ним Киришима, который старался находиться рядом с самого начала, успел подхватить падающее тело и аккуратно уложить наземь — головной боли от удара о землю Бакуго по пробуждении явно рад не будет. Сообщив о произошедшем подоспевшему Аизаве, он понёс друга в лазарет. Если дело дошло до обморока, значит, Бакуго минимум пару дней скрывал ото всех свою болезнь — Киришима мысленно стукнул себя по лбу наковальней за невнимательность. Бакуго провалялся до вечера и, когда проснулся, Исцеляющая Девочка, испугавшись за сохранность медкабинета, отправила его в комнату отсыпаться дальше. Потому что выглядел он, мягко говоря, не важно. Если говорить его языком — откровенно хуёво. Киришима дожидался его пробуждения неподалеку, поэтому подскочил под руку, как только тот вышел в коридор. И сразу же получил в лицо непреднамеренный (но ожидаемый) чехоточный взрыв. Бакуго смерил Киришиму уставшим и предельно раздражённым взглядом. Господи, а глаза-то какие красные, кошмар просто. — Киришима, исчезни. Ну, хотя бы по имени. Значит, он ещё не настолько хочет его ухода. Киришима лучезарно-поддерживающе улыбнулся. — Не-а, бро, не дождёшься. Я буду рядом, пока тебе не станет лучше. — Серьёзно, иди на ху- Он оступился и почти было упал, если бы твёрдая рука не поддержала его за локоть. Его взгляд стал убийственным. — Ты просто представить себе не можешь, как я тебя ненавижу. «Ты ненавидишь болеть, а не меня.» — подумал про себя Киришима, но вслух сказал: — Как скажешь, бро. А теперь пойдём, я тебя до этажа доведу. Когда Бакуго болеет, Киришима не уходит спать до того момента, пока он не уснёт. Бакуго хмуро протопал в свою комнату и попытался захлопнуть дверь, но подставленная в проём окаменённая рука не позволила это сделать, поэтому он громогласно рыкнул на пол-общежития и обессиленно упал на кровать лицом в подушку. Его морозило. Тело то и дело крупно подрагивало, а от того, какими красными были глаза (с его цветом радужки смотрелось ещё более болезненно) и лицо, было прекрасно ясно, что температура не ниже тридцати девяти с хвостиком. Киришима вырвал из его рук теплющее одеяло (засранец, точно ведь спал под ним последние несколько дней и жарился) и нашёл в шкафу простынку. — Оставь меня в покое, долбоёб! — он лез головой под подушку, ладони искрились и он злился от этого пуще прежнего. — Какого хуя ты каждый раз лезешь?! Я, блять, сам справлюсь! Ты мне нахуй не нужен! Киришима успел точно до очередного взрыва: подошёл и, перехватив наиболее искрящуюся ладонь, прижал её к груди, активируя причуду. Удар с гулким треском пропустил вибрации по телу. Футболке на этом свете не жить, но, по крайней мере, Бакуго не взорвал подушку вместе с волосами. — Вот поэтому. — улыбнулся он, укладывая руку обратно. Бакуго зарычал и отвернулся.

***

Киришима собирался уйти, как только Бакуго заснёт, но этого всё не происходило. Засыпающий, вредный и до невозможного упертый Бакуго каждый раз наровил встать и пойти сделать что-то сам: предпринимал попытки сесть за домашку на несколько дней вперёд, пытался выйти из комнаты за едой (Киришима предусмотрительно сгонял в столовую и хранил его ужин в судочке), даже пробовал поспорить о чём-то абсолютно бредовом. И вот на моменте конкретного бреда Киришима силком затолкал его на кровать, несмотря на все препирания и дымящиеся ладони. Бакуго лихорадил и обычно это было конечной — в такие моменты Киришима напрягался и активировал причуду неосознанно, настолько сильно это волновало. Трясущиеся от температуры руки инстинктивно сжимались, глаза суматошно бегали в приступе неконтролируемого гнева, а изо рта вылетала ругать вперемешку с чем-то несвязным. Если Киришима правильно понял, что-то про долг и самолюбие. Честно, он не сильно вслушивался, такие разговорные порывы не несли в себе много информации, даже, если Бакуго пытался её туда вложить. Бакуго в очередной раз с пружинным скрипом упал на кровать и старательно пытающийся держать лицо спокойным Киришима сел ему на ноги, прижимая летящие во все стороны конечности. — Блять, да пусти ты! Уёбок! — Бакуго, ради всего святого, успокойся и ложись спать! — Пошёл нахуй! Киришима вздохнул. Глубоко так вздохнул. Снова перевёл на него спокойный взгляд. — Я тебя сейчас ударю. — низко констатировал он и активно вырывающийся Бакуго посмотрел на него с вызовом. — Только попробуй. — Серьёзно, если ты не прекратишь рыпаться, я тебя ударю. — И вот она твоя пресловутая дружеская поддержка, да, Дерьмоволосый? Киришима никогда не обижался на оскорбления. Под толщей мата и скверны в речи Бакуго всегда нужно было искать подтекст, потому что он никогда не говорил то, что думал. Всегда вуалировал так, чтобы догадывались только самые интересующиеся. Но сейчас издёвка звучала до того насмешливо и обидно, что Киришима схватил нерадивого страдальца за грудки и встряхнул. — Как ты не понимаешь?! Все волнуются за тебя! Я волнуюсь за тебя! И хочу для тебя только хорошего! — Так чего ж ты меня не бьёшь?! Если ты только лучшего для меня хочешь, что ж у тебя кулаки так чешутся?! Бакуго рычал, но уставшее тело содрогалась уже неохотно, обиженно тоскуя по былой энергии. Киришима поджал губы и отпустил чужую футболку. — Прости. Просто когда моё волнение накладывается на твоё бешенство, выходит хреновый коктейль. — Блять, да неужели? — Да. — Киришима вздохнул и посмотрел на него взглядом замученной матери-одиночки. — Бакуго. Ложись спать. Тебе станет легче. Бакуго нахмурился, обессиленно поёрзал и, уронив ладони на постель, кивнул в сторону. Мол, слезь с меня, хер с тобой. Киришима послушно поднялся, проследил за тем, как он обиженно переворачивается лицом к стене, и упал рядом с кроватью. Дождётся, как уснёт, и пойдёт к себе.

***

Киришима не ушёл. Какая-то неведомо откуда проснувшаяся чуйка настойчиво трезвонила о том, что ему нужно остаться тут ещё на какое-то время, и, уставший после боёв с обиженным на мир Бакуго, он остался. Во сне тот надрывно кашлял и ворочался, хотя обычно оставался недвижимым всю ночь (однажды уже как-то удалось остаться у него на ночь и наблюдать, как Бакуго морит его режим), хмурился и бурчал под нос. Сидящий на полу Киришима откинулся затылком на кровать и мирно слушал чужое дыхание, боясь услышать что-то страшнее кошмарного кашля и сонного бурчания. В такие моменты его обычно нагоняет рефлексия. Когда Бакуго впервые заболел, он до смерти напугал всех. То, в каком состоянии он находился из-за того, что какое-то время пытался лечить себя сам (и сделал всё только хуже), было похоже на то, что осталось ему совсем недолго. До Киришимы тогда впервые дошло — Бакуго может умереть. Каждый из них может умереть. Не от простуды или ОРВИ, нет, просто осознание того, что такой реальный, живой и непоколебимый он не навсегда. Что рано или поздно любой из них может трагично закончить, и от этой мысли стало жутко. Каждый смертен, и это неизбежно. А неизбежность всегда пугает. Потому что пока вы все активны и неостановимо движитесь вперёд, не задумываешься о том, по какой опаснейшей стезе вы движитесь на самом деле. А Бакуго с его непомерной волей к победе казался и вовсе бессмертным. Смерть пугала, но после нескольких болезней Бакуго Киришима перестал бояться. Бояться, что это произойдёт по какой-то глупой причине. Просто пришёл к выводу, что будущее зависит только от них самих, а такие целеустремлённые люди, как Бакуго и все остальные их одноклассники, не позволят себе загнуться до того, как достигнут всего, к чему стремились. А стремлений у них могло хватить на несколько жизней. Это уж точно. Киришима хмыкнул и обернулся. Бакуго продолжал хмуриться, но что-то явно изменилось: дыхание стало быстрее, из-за чего каждый выдох срывался на сдавленный хрип, брови сходились стремительнее, а руки судорожно сжимали простынь сильнее. Ему явно снился кошмар, а это было плохой новостью — от неконтролируемого взрыва его отделяли лишь пара уровней испуга или ярости. Киришима придвинулся ближе и, аккуратно подняв его ладонь, положил её себе на предплечье, окаменяя его — лучше, как всегда, взять удар на себя и уберечь Бакуго от нечаянных самоповреждений. Однако все ещё не проснувшийся Бакуго внезапно перестал так сильно хмуриться. Лоб ощутимо разгладился до его привычного состояния фонового недовольства, дыхание стало чуть ровнее. Удивившись такой реакции, Киришима решил опробовать одну идею. Он переложил теплую ладонь в свою каменную лапу и несильно сжал. Лицо Бакуго разгладилось, как по щелчку. Таким спокойным оно вне кровати явно никогда не бывает. Решив пойти ва-банк, Киришима убрал окаменение. Реакции не последовало. «Действительно, а на что я вообще расчитывал?» — пронеслось у Киришимы в голове и, когда он убрал ладонь, Бакуго внезапно зашебуршал простынёй и: — Эйджиро. Киришима резко отпрянул, активизируя причуду полностью. Но ничего не произошло. Бакуго все ещё спал, только после того, как его ладонь больше не лежала в чужой руке, он снова начал хмуриться. Киришима еле слышно умастился обратно на пол перед кроватью и поставил подбородок на сложенные руки — ровно напротив чужого лица. Такого ещё никогда не было. Они были друзьями — да, лучшими друзьями, но вслух этого никто не признавал. Бакуго — из-за собственной гордости, Киришима — из-за ненадобности уточнять лишние подробности. Все всё прекрасно понимали: в классе, стоило одному куда-то пропасть, второй либо находился рядом, либо знал, где можно его найти; настроение обоих прямо пропорционально зависело друг от друга; в случае каких-либо происшествий с кем-то из них, другой обязательно шёл исправлять ситуацию, потому что больше никто не мог. Все всё понимали. Но никто не уточнял подробностей вслух. Они никогда не обращались друг к другу по именам — это казалось лишним и слишком интимным аспектом взаимоотношений, до которого они как-то ещё не доросли. Знали, но смелости сделать подобное ни у кого не хватало. И возможности. Киришима легонько дунул Бакуго на чёлку — он поморщился и, пробурчав что-то, почесал нос. — Хэй, Бакуго. Тот не отозвался. — Бакуго. — повторил Киришима и снова аккуратно вложил его горячую ладонь в свою. Реакции не последовало, только лоб малость разгладился. — Кацуки. Бакуго сонно промычал в ответ и затих. Киришима ему об этом не скажет.

***

Спать к себе Киришима так и не ушёл. Отрубившись в скрюченном положении на полу перед кроватью Бакуго, он провалялся так до самого утра, а очнувшись, мысленно взвыл от ноющей боли в шее. На часах рядом с кроватью его тоже ждали неутешительные цифры — шесть утра с небольшим, а это означало, что проспал он в неудобном положении достаточно, чтобы обеспечить себе мучения на весь оставшийся день. Обернувшись, чтобы проверить обстановку, Киришима удивлённо поднял брови. Мало того, что Бакуго за всю ночь так и не выпустил его руку из своей, во сне он ещё и прижал её к груди, крепко стискивая. Он продолжал беззаботно спать, тихонько посвистывая из-за заложенного носа. Уже не хмурился и в целом выглядел на удивление расслабленно. Так что Киришима только порадовался, что хоть кому-то из них удастся нормально выспаться. Написав записку и подложив её под гору таблеток на столе, он пошёл к себе — переодеваться. Забота о Бакуго не освобождала его от обязанности ходить на уроки, хотя некоторые учителя, понимая ситуацию, иногда относились снисходительно к его несделанной домашке. Но только иногда. В остальном это облагало Киришиму определёнными трудностями, но и сказать, что ему в тягость помогать, он тоже не мог. Бакуго на такую жертвенность всегда реагировал одинаково — агрессивно утверждал, что Киришима еблан и нахер его поддержка ему не сдалась. Однако, такая категоричность подчеркивалась только в его словах — притащенные Киришимой таблетки пил исправно и на принудительное предотвращение взрывов о чужое тело реагировал, как на данность. Уходя к себе каждый раз, Киришима заверял его в записке, что вечером снова вернётся проведать, как у него дела, и сгладить скуку. Потому что, каким бы холодным и отстранённым Бакуго ни был (или хотел казаться), он все ещё был человеком, нуждающимся хотя бы в минимальных социальных контактах, иначе его самоуверенность падала и на смену приходила лишь голая агрессия на мир и самого себя. А это, опять же, никому не упало. Весь день Киришима пытался переварить ночное событие — Бакуго во сне звал его по имени и, более того, сам на своё тоже отзывался, а прикосновения к рукам хорошо его успокаивали. Этот факт плохо укладывался в голове. Они определённо были ближе друг к другу, чем кто-либо, но, вроде бы, не настолько?.. Киришима никогда не задумывался об их отношениях настолько конкретно, чтобы целенаправленно сидеть и размышлять — плыл по течению, с радостью принимая какие-то непривычно дружеские жесты со стороны Бакуго, вот и всё. Сам Бакуго тоже раскрывался перед ним потихоньку и не акцентируя на этом внимания: стал чаще сам инициировать разговоры и прикосновения, типа рукопожатий или похлопываний по плечу, аккуратно сокращал между ними дистанцию во время беседы с метра до расстояния вытянутой руки, чаще звал по фамилии или грубил не настолько усиленно. Всё шло своим чередом и Киришима этому не препятствовал. А тут это. И вот как это понимать? Уроки пролетели мимо ровно так же, как удар хвостом от Оджиро на тренировке, именно из-за такой вот сосредоточенности Киришимы не на том, на чём надо. Аизава недовольно нахмурился и отозвал Оджиро. Пока тот послушно отходил к другому спарринг-партнёру, он подошёл к Киришиме и осуждающе-настоятельно положил руку ему на плечо. И, как бы выдёргивая из размышлений, деактивировал его причуду, так, чтобы он включился. Киришима шебурнулся и посмотрел на учителя рассеянным взглядом потерявшегося щенка. — Киришима, — Аизава вздохнул и потёр пальцами переносицу. — Я понимаю, что на тебе лежит дополнительная ответственность и ты волнуешься за Бакуго, но если ты был не в состоянии идти на тренировку из-за этого, то мог бы сказать. Киришима активно замотал головой, отмахиваясь. — Нет-нет, я в полном порядке! Я, просто задумался, но могу продолжать! Аизава посмотрел на него взглядом, не требующим препирательств. Ну, то есть, своим обычным уставше-осуждающим взглядом, так и говорящим «будь на то моя воля, я бы сейчас спал». Ну, по крайней мере, Киришима тут не единственный, кто не выспался. — Шуруй, отдохни, я не зачту тебе это, как прогул. Если будут силы, можешь прийти потом потренироваться. Киришима уходил из тренировочного зала, если не расстроенным, то явно озадаченным. Он настолько плохо выглядит?.. Бакуго, видимо, его ждал. Как только двери лифта открылись на их этаже, Киришиму агрессивно и крепко схватили за руку и настойчиво поволокли в чужую комнату, он опомниться не успел. По дороге Бакуго несколько раз чертыхнулся и чуть не чихнул. По крайней мере, радовало то, что у него было достаточно сил, чтобы ходить, не шатаясь. Оказавшись в его комнате Киришима сразу же проверил количество таблеток на столе, благоговейно вздыхая, не обнаружив заготовленных на сегодня капсул в пачке. Значит, он всё-таки усмирил малость свою гордыню и таблетки выпил. Бакуго же смотрел на него неприкаянным и крайне обеспокоенным взглядом. Насколько такой взгляд у него вообще мог быть. Киришима поднял бровь. — Что? — подал было голос Киришима, как его перебили: — Что ты сделал для того, чтобы я выспался? Чего? Киришима похлопал ресницами и вопросительно склонил голову набок, на что получил раздражённое фырканье. — Нет, серьезно, подсыпал мне успокоительное или снотворное, пока я не видел? — Ничего я не делал, с чего вдруг ты вообще на меня за это наезжаешь? — Киришима был почти оскорблён, но любопытство взыгралось сильнее. — Это разве плохо? Типа, тебе наоборот сейчас лучше высыпаться, чем нет, по-моему, ты зря сейчас тут распыляешься. Бакуго, явно напряжённый тем, что это не действие каких-либо препаратов, упал в кресло и шмыгнул носом. Жестом попросил подать ему стакан с водой на тумбочке и, умастив локти на коленях, высморкался. — Мне снился сон. — сказал он тише обычного и потупил глаза в пол. — И? Это плохо? Или кошмар какой-то приснился? — Мне обычно не снятся сны. Максимум, какая-нибудь напрягающая муть или типа того, и то редко. Что-то нормальное мне снится, только когда я предельно расслаблен. Невысказанное «а такое бывает редко» натянутой между ними струной повисло в воздухе, но все и так всё поняли. Киришима спустился с кровати и сел на корточки перед Бакуго. — И ты решил спросить, что я для этого сделал, чтобы повторить? — предположил Киришима, заглядывая тому в лицо, но Бакуго даже выражение не сменил и промолчал. — Подумал, что тогда смогу не ебаться с бессонницей, пока болею. Было бы охуенно. Киришима поднялся и расслабленно улыбнулся. — Ты не поверишь, если я скажу. — Ой, блять, да не гово- — Я взял тебя за руку, пока ты спал. Бакуго посмотрел на него, как на идиота, но в глазах что-то мелькнуло. Видимо, он запомнил, что конкретно ему снилось, поэтому такое объяснение было достаточно убедительным, но принять это ему было сложно. — Ты чо несёшь? — Я сначала не хотел тебе говорить, думал, беситься будешь, но раз уж ты сам поднял этот вопрос, вот и сказал. — Да хуйня какая-то, не могло такое меня успокоить. — Ну, мы же спокойно жмём друг другу руки. Не знаю, что конкретно тебе приснилось, но по-моему, тебе просто было одиноко во сне. Бакуго вскочил настолько резко, что Киришима не успел среагировать. Он оскалился и заискрил ладонями, быстро стукнул его по макушке и, взяв за шкирку, выставил за дверь, хлопая ей так, что у Киришимы по телу пробежали вибрации. Ну, по-другому и быть не должно было. Киришима с самого начала предполагал, что Бакуго так и отреагирует. Не то чтобы Киришиму успокаивало то, что он не единственный, кто озадачился такой внезапной переменой в их взаимоотношениях, но внутри от этого шебуршало что-то тёплое и лёгкое. Как будто теперь он был не один на один с новым осознанием, пускай Бакуго и не знал всех подробностей. До самого вечера по ту сторону стены раздавались тихие взрывы и ругань — всё-таки обходиться без живого подавителя бесконтрольной причуды Бакуго ещё не научился, — но Киришима достаточно уважал чужое личное пространство, чтобы дать ему время переварить новую информацию. Узнать о том, что у Бакуго присутствует тактильный голод было не удивительно, но слишком неожиданно. Ему самому такое «проявление слабости» у себя принять было сложно, поэтому Киришима предпочёл не трогать его лишний раз и просто дождаться, пока буря утихнет. Когда время уже близилось к отбою, на телефон пришло сообщение: «Приди сегодня ночью. Я хочу выспаться.» И Киришима тепло улыбнулся, закрывая дверь в свою комнату.