Разорванные оковы

                    Марк Сеппий сидел на широком парапете балкона на вилле, что принадлежала другу его покойного отца — Меркато. Прохладный ветер с легкими нотками влаги играл с короткими черными волосами. На его лице застыло выражение крайней задумчивости. Так сразу и не скажешь, что этот парнишка был из знати. Светлая кость, аквамариновая кровь. Тонкопалые эстеты — они рождаются с по умолчанию заложенными в подкорку манерами и осознанием предопределённости своей судьбы. Дети из знатных родов… взращённые на неплодородной почве брака по расчёту, удобренные холодностью собственных родителей, политые тотальной нелюбовью… они растут кривыми деревьями в редком лесу под названием «высшее общество», чем и пытаются гордиться. Никакой тебе детской непосредственности, никакого здорового любопытства. С первых шагов своих они учатся держать спину и тянуть носок. Кто-то скажет, что Сеппий родился с серебряной ложкой во рту… и будет отчасти прав. Лишь отчасти.        Юноша с детства помнил только это состояние в природе и не мог объяснить, почему все именно так. Оно начиналось только ясным утром, чуть раньше восхода солнца, до его первых лучей. Безоблачное небо уже начинало высветляться и медленно, словно нехотя, разбегалось множеством красок и оттенков. Глубокую темно-синюю бирюзу, плавно перетекая из одного цвета в другой, сменял туманный нежно-розовый, постепенно становясь ярким, насыщенным, почти алым…        Разом смолкали ночные птицы, а утренние, проснувшись, еще не пели, а словно ждали чего-то. Земля лежала еще темная, незрячая, сумеречная, но уже не ночная. Она медленно просыпалась и тихо избавлялась от ночных, окутывающих ее невесомых покровов. Если дул ветер, то наступал полный штиль. Вместе с птицами все в мире замолкало и становилось оцепенелым, но уже не спящим. Все живое и неживое в единый миг замирало, словно парализованное, и этой неведомой стихии всецело подчинялся и человек. Отчего-то становилось страшно нарушить вселенскую минуту молчания…        Марк не понимал, что происходило с ним в это время, да и не нужно было понимать. Очень важно было прочувствовать это состояние до спирающего горло комка неясной и какой-то высочайшей тревоги, до волны озноба, пробежавшего по телу, до слезы, словно выдутой ветром. Все это происходило не часто, лишь, когда ему случалось в предрассветный час быть уже на ногах и пережить недолгие минуты неведомого спокойствия, в самый пик которого и происходило это необъяснимое явление. Его можно было бы назвать дуновением, неким беззвучным, таинственным вздохом небес.        Все тотчас же оживало, и первым, кто обрел движение и голос, была маленькая птичка, которая бесстрашно приземлилась на соседний парапет. Сеппий не знал, что это за птица и откуда она взялась. Почему именно она прилетела сюда, чтобы разорвать цепь забвения? Если бы в одно такое утро ее бы вдруг не стало, то в жизни юноши ничего бы не изменилось, но думать об этом не хотелось. Не здесь. Не сейчас.        Марк запустил пятерню в волосы, ероша их, шумно выдыхая — этот жест был буквально пропитан какой-то растерянностью, даже отчаянностью, словно юноша оказался перед проблемой, которую так просто не решить — а ведь еще неделю назад его переполняла эйфория от Вариния, кого должен был считать своим отцом, пусть и не по крови… правда, от этого уже не осталось и следа. После достал из небольшого мешочка пергамент, исписанный строгим и аккуратным почерком — письмо Вариния, которое пришло вчера. Сеппий читал его уже много раз, мог без труда по памяти сказать, что там написано, но взглядом вновь скользнул по единственной строчке.        Юноша часто видел письма, которые присылали родители своим детям. У него не значилось в привычках изучать чужое, просто некоторые любили хвастаться. На самом деле, подавляющее большинство всегда начинали свои письма определенным образом: «Дорогой сын…» или «Дорогой наследник…». Вариний же никогда не начинал так письма тому, кого всем представлял своим названным сыном, нет. То, что приходило ему, походило больше на записки. Возможно, раньше подобное задевало, хотя, на самом деле, Марк настолько к этому привык, что даже забыл, как отнёсся к этим «запискам» впервые.       

       «Я тобой разочарован.»       

       Всего три коротких и лаконичных слова. Вот только смысла в них сокрыто было гораздо больше, чем могло показаться на первый взгляд.        Видимо, Варинию стало известно, что успехи в астрономии у Сеппия оставляли желать лучшего. И ведь у юноши никогда не было проблем с учебой. На все у него был продуманный порядок действий, эдакая инструкция жизни. Казалось, к любым неожиданностям он был готов. Что ни попроси — сделает, о чем ни поинтересуйся — все в порядке. Это стремление быть лучшим и идеальным стало тем самым, что помогало твёрдо стоять обеими ногами на земле. Оно, казалось бы, давно проникло под кожу, вплетаясь в саму душу такого правильного Марка. Но тонкая наука о звездах… юноше она и вправду казалась слишком далекой от всего земного, от того сложной и по-своему непонятной. Только… кому нужны оправдания? Успехи в учебе должны были быть на высоте во всех направлениях. Он должен был оправдать ожидания Вариния. Должен был.        Сеппий прекрасно был знаком со словом «долг». Оно сопровождало его практически с рождения. Наверное, многие отдали бы все, чтобы родиться в его семье, совершенно не подозревая, что за этим кроется. Юноша был скован по рукам и ногам. Он должен был быть идеальным сыном своего рода, братом, подопечным, должен слушаться Вариния, должен держать лицо, должен общаться с равными по положению людьми, должен был уделять время своей невесте, с которой уже велись разговоры о помолвке, должен делать все на благо семьи и рода… должен, должен, должен… Одному все эти «должен» на своих плечах не унести. Марк принял свой долг, как что-то незыблемое и нерушимое, выводя все остальное за своеобразные границы, как «не столь важное».       

       «Я тобой разочарован.»       

       Сухая строчка снова прозвучала в его голове голосом Вариния.        И Сеппий будто бы видел его в этот момент… словно он был здесь, рядом.        Мужчина бы лишь сжал губы, от чего те превратились бы в тонкую линию, в то время как в его глазах прочно застыло бы разочарование — именно так он смотрел на Марка, когда тот смел в чем-то не оправдать его ожиданий, даже если речь шла о сущей мелочи… словно он и впрямь был самым большим его разочарованием. В такие моменты, ощущая на себе подобный взгляд, юноша изо всех сил старался все исправить, выправить. Но… Правда в том, что каждый такой взгляд оставлял саднящие царапины-порезы где-то внутри, в наличии которых он вряд ли бы признался даже самому себе.        Но взгляд всегда был лишь началом…        После в ход шли прикосновения — особенно грубые, грязные, постыдные. Крепкая рука неизменно оказывалась на шее, безжалостно сжимая горло… до боли, до беспрестанно открывающихся губ в попытке ухватить хотя бы глоток воздуха.        Что чувствует человек, когда его душат? Сначала ощущаешь, как сдавливает горло. Глаза слезятся. И во рту появляется очень… очень кислый привкус. А потом будто кто-то зажигает спичку, прямо у тебя в груди — все тело горит. Пламя заполняет легкие, горло и проникает в глаза. И, наконец, огонь превращается в лед. Будто сотня маленьких иголок пронзает твои пальцы. Сначала видишь звезды, затем темнота. И последним приходит… холод.        Но не было льда, не было болезненных иголок, звезды и темноты не представали перед глазами, а спасительный холод не охватывал тело. Вариний ослаблял хватку прежде, чем смог бы по неосторожности оборвать жизнь своего подопечного. Осторожный. Впрочем, когда тот резко разворачивал Сеппия спиной и ставил на четвереньки, заставляя острые колени до боли впечатываться в пол… в этом не было никакой осторожности. Юноше оставалось лишь закусывать до крови губы и терпеть. В конце концов, мужчина не всегда был груб и жесток, позволяя себе редкую нежность, когда близость с ним не являлась наказанием, уроком. Вот только… эта нежность еще больше разрушала Марка изнутри, ломая его, раздавливая и растирая по холодному каменному полу до мелкого крошева.       

       «Я тобой разочарован.»       

       Усмешка появилась на его губах. Но она была жесткая и даже какая-то усталая. Воздух с шумом покинул легкие. Сеппий прикрыл глаза, прислонившись спиной к колонне. Пальцы руки, до этого момента спокойно лежавшей на парапете, едва заметно дрогнули раз, другой. Потом стали медленно сжиматься в кулак до тех пор, пока пальцы не побелели от напряжения, от силы сжатия. Кулак приподнялся. Мгновение. Он с силой впечатался в парапет, врезаясь костяшками в холодную и безразличную ко всему каменную кладку. Еще один раз, и еще, пока сбитая кожа на костяшках не отозвалась болью, а на камне не появились первые, едва заметные, капельки крови.        Юноша буквально бросил «записку» на парапет. И вот… подхваченная ветром, она понеслась прочь, удирая от того, кто с удовольствием бы ухватил это жалкое письмо за самый край, но лишь для того, чтобы разорвать его в клочья, на мелкие кусочки.        Нехватка воздуха — вот, что ощущал юноша… даже без властной руки на собственной шее. Это когда делаешь вдох, но живительный воздух не поступает внутрь, легкие будто бы сдавлены и горят изнутри. Подобное состояние… оно уходило корнями глубже, в само его естество.        Вот только…        Это чувство не вписывалось, было лишним. Прямо как странная и непонятная пометка на краю пергамента в каких-нибудь богом забытых записях: непонятно, кто ее оставил, что имел в виду и хотел сказать. Так было со многими его чувствами, которые не вписывались в границу важного со значением «долг».        Так что, ему необходимо было взять себя в руки, вытеснить из головы все путанные и сбивающие столку образы, избавиться от туманящих разум ощущений. Нужно. Жизненно необходимо. Прямо сейчас.        Вдох. Короткий и едва слышный выдох.        И еще раз…        Сеппий даже прикрыл глаза, отрезая себя зрительно от внешнего мира. Подобное иногда помогало. И…        Вдох. Короткий и едва слышный выдох.        …в этот раз помогло. Немного, но помогло.       

       ***       

             На самом деле, прибытие в Капую, сливную канаву Республики, не было запланировано. Сеппий вообще не слишком жаловал «любимую сестру Рима». Едкий, как кислота, запах крови, жира и застоявшейся мочи въедался в слизистую носа, разъедая ее изнутри. На руки, на плечи, да повсюду, то и дело садились назойливые мухи, своим хоботком собирая по крохотным частицам этот запах. Казалось даже, что каждый черный волосок на их маленьком тельце подрагивал в волнах экстаза от этой вони. А еще жара… Палящее днём солнце сводило с ума. Капуя вообще была всегда щедра на солнечный свет, который больше обжигал, чем согревал. Воздух горячий, как будто сам плавился от жары. И этот песок… сухой, раскаленный — от него веяло сухим жаром, как из открытых дверей кузницы. Он забивался в глаза, нос и рот… казалось облеплял все тело, вызывая нервный зуд. Подобное раздражало, сильно ударяя по и так напряженным нервам. Тогда… почему Марк вообще оказался здесь? Официально заявлялось, что юный патриций отправился в Капую туда для того, чтобы навестить Меркато, старого друга своего покойного отца, пока сестра гостила у кузена Секста. Но это, опять-таки, оказалось сильно далеко от правды. Трусливый побег от Вариния — вот, что являлось истиной.        И хоть Вариний был далеко, четкое ощущение того, что тяжелый кованый ошейник слетел с шеи, позволяя Сеппию, наконец, вдохнуть полной грудью, появилось далеко не сразу. Еще несколько дней не мог прийти в себя. Все еще чувствовал его запах, который невольно давил на него своим присутствием. Порою ему даже казалось, что тот у него за спиной, — даже слышал его дыхание! — но нет… его не было, лишь фантомное ощущение присутствия, не более того. Поэтому когда принятие реальности все же произошло, собственная внезапно свалившаяся на него свобода опьянила, казалось, что за спиной выросли крылья, а шаги стали будто бы легче. Хотя вместе с тем юноша понимал, что это ощущение обманчиво. И в какой-то момент Вариний вновь окажется рядом — да, ошейника не было на шее, как у тех же рабов, но воля мужчины ощущалась практически на физическом уровне, каждым его взглядом, словом, действием… даже дыханием, врезаясь в плоть Марка, подобно рабской удавке.        И сейчас вместе с Меркато юноша был на пиру в доме Батиата. Их сюда пригласил сам хозяин, обещая невиданные ранее развлечения и запретные удовольствия. Нельзя сказать, что Сеппия манило подобное, но отказываться он не стал.        Дом ланисты встретил их вином и угощениями.        Полумрак, отблески пламени, что горело на бесчисленных свечах, полуобнаженные и обнаженные тела рабынь и рабов изгибались в танце, подхваченные музыкой, вино лилось через край. Дом был заполнен гостями весьма знатного происхождения, но вмещал всех с лихвой, не создавая неудобного столпотворения. Было стойкое ощущение, что земля разверзлась, выпуская в мир смертных весь свой грех и блуд, поглощая каждого своей своеобразной агонией.        Но в столь оживлённом месте было лишь одно «чёрное пятно» в обманчиво светлых и дорогих одеждах, которое не оказалось затянуто в сети празднества и различных удовольствий, ловко лавируя меж гостей, наблюдая за происходящим со стороны. Оно было почти незаметным, как чёрный росчерк, крохотный шрамик на идеальном лбу вселенной — именно таким здесь и сейчас виделся Сеппий. И его и правда не трогало нисколько все происходящее тут. Ему вполне комфортно было и в компании вина.        Скучающий взгляд скользнул по гладиаторам. Но не успел юноша заострить на них внимание, как под общий смех один из знакомых выбрал двоих из них — как удалось услышать, один из них был чемпионом, а другой только начинал свой путь, в качестве гладиатора, даже не заслужил клейма. Впрочем, гостей не волновали все эти мелкие и незначительные детали. Они хотели крови, поединка на смерть и предсмертной агонии, омытой вином и праздным весельем.        Марк наблюдал за взмахами острых клинков. Это сражение больше напоминало изысканный и дикий танец, но другие, казалось, вовсе не замечали этого, жаждая зрелища и крови. И в этом не было ничего удивительного. Все же для римлян рабы — расходный материал, не более, лишь мясо и кости, с которыми можно вытворять, что душе угодно, только бы вдоволь насытиться красочным представлением. Они веселились и смеялись даже тогда, когда чемпион арены все же поставил на колени своего противника.        И вот, казалось бы, момент рокового финала… Решающий удар. Но чемпион медлил, несмотря на оклик собственного хозяина, который желал угодить желаниям гостей и лишить жизни проигравшего.              — Я думаю, не стоит омрачать эту ночь кровью… — в возникшей из-за неповиновения раба тишине голос Сеппия звучал особенно громко.        На самом деле, юноша и не думал вмешиваться. Он был не из мягкотелых и милосердных. Все произошло само собой. Взгляд чемпиона… в нем читалось, что ему не хотелось отнимать жизнь того, кто стоял перед ним на коленях, на потеху толпе. Но Сеппия больше волновали не эти глаза… взгляд того второго до боли напоминал его собственный. Ему не хотелось сдаваться, умирать. Казалось, дай ему возможность, и он выгрызет себе победу зубами, со звериной жадностью впиваясь в плоть — юноша даже невольно содрогнулся всем телом, будто бы ощутил всю ту чужую бурю сам, пропустив через себя. Но… поверженный продолжал стоять на коленях, придавленный чужой волей. Может, решающую во всем роль сыграло именно или… что-то ещё. Марк и сам не знал, почему решил остановить происходящее. Для подобного не было ни одной веской причины, если смотреть на все здраво и с ясным разум. Просто порыв.              — Бой был слишком красив и честен, — продолжил юноша, придавая тем самым своим словам чуть больше веса. — Хотя бы ради этого стоит сохранить жизнь его участникам в благодарность… за представление.              — Раз того хочет юный патриций, уважим же его желание! — а это уже сам Батиат поспешил вмешаться.        Кажется, он сам не хотел отнимать жизнь у второго гладиатора, о чем ясно говорил выдох, преисполненный облегчения — это желание было понятным, учитывая, что гладиаторы не простые рабы, и затрат на них всегда больше. Просто если бы не высказывание Сеппия, Батиат бы не смог противостоять желаниям более высокопоставленных гостей.        Впрочем, хозяин этого дома волновал юношу в куда меньшей степени, чем стоило бы. Все его внимание было приковано к тем двум гладиаторам.        Чемпион тем временем протянул руку едва не потерявшему свою жизнь проигравшему. На лице последнего легко читалось нечто вроде потрясения. После боя он все еще тяжело дышал, но держался поразительно твёрдо для того, кто проиграл бой чемпиону, воину, чья несокрушимость не менее десятка раз точно упоминалась на этом вечере, скользя с языка на язык. Проигравший, ещё толком не веря в то, что выжил, ухватился за крепкую ладонь, поднимаясь на ноги.        Если так посмотреть, в нем не было ничего особенного, не могло быть, не должно было быть. Вариний назвал бы их всех животными, коих было много в доме Батиата. Покорные, но при этом дикие и необузданные хищники в сражениях. И этот проигравший был одним из многих. Без клейма хозяина, едва избежав смерти, и вовсе казался бесполезным, в сравнении с остальными, особенно с тем, с кем скрестил клинки. Длинные волосы, борода… пускай и короткая — все это лишь отдаляло от статуса «человек». Действительно, ничего особенного. Но глаза… именно они стали тем, что Сеппий и одарил свои концентрированным и ничем не разбавленным вниманием.        На мгновение их взгляды пересеклись. Глаза проигравшего, в которых ещё пылал жар и азарт от недавнего поединка, смешавшись с осознанием собственного поражение, что едва не окончилось трагедией, легко проложили путь к Сеппию, остановившись на нем. Юноше бы отвести свой взгляд. Но… не стал. Чужие глаза и то, что наполняло их, буквально пронзило, как пущенное со всей силы копье. На мгновение этот его жар опалил все естество юного патриция, но почти тут же он сменился благодарностью и признательностью или чем-то подобным.        Марк едва склонил голову, будто бы медленно кивая, без слов говоря тем самым, что принял эту немую благодарность.        Сам бой, к слову, впечатлил Сеппия. Он до этого лишь пару раз был на арене, так что, не искушён ими и не пресыщен. Тем более, увиденные им поединки не притягивали взгляд и больше навевали скуку. В этой же схватке было нечто иное. И речь не только о технике, уровне владения клинками и качестве ударов. Что-то было то ли в самих гладиаторах, то ли в атмосфере, что пропитала собою каждый вздох бойцов — что-то, что заставляло ловить каждое движение с по-детски распахнутыми от волнения и восхищения глазами. Может, юноша бы даже присоединился к гостям, желая и требуя более кровавый исход, но, как уже говорилось ранее, нашлось то, что образумило его и охладило разгоряченные чужим поединком мысли, отрезвляя разум.        Выходка Сеппия, которая послужила спасением для проигравшего гладиатора, встряхнула вечер и гостей, что нельзя было отрицать, но ненадолго. Уже вскоре происшествие будто бы забылось, стерлось из памяти собравшихся здесь людей, ведь в большинстве своём знать не привыкла концентрировать своё внимание на рабах, пусть даже те и были гладиаторами и смогла восхитить своими умениями, мастерством и искусными взмахами мечей.              — Не могу не отметить вашего милосердия, — Батиат в компании своей супруги возник перед Сеппием внезапно.        Милосердие? Отнюдь. Марку вполне хватало духа отнять чью-то жизнь. Жестокость и решительность ему были не чужды. Просто ему претила бессмысленность. Так что, то, что он не позволил крови пролиться в эту ночь… было не из милосердия, не, тем более, из-за юности или какой-то там слабости, невинности души — не был невинен ни душой, ни телом. Просто не хотел, чтобы ткань тоги пропахла медностью крови, не хотел, чтобы в глазах проигравшего погас огонь жизни и… не видел в его возможной смерти хоть какой-то смысл. «Милосердие» — не подходящее слово, оно не отображало суть.              — Хотя чего ещё ожидать от потомка самой Венеры, божественной матери Энея, потомка Ромула, великого основателя Рима... — продолжил как-то излишне торжественно Батиат, будто не подошёл с разговором, а выступал по меньшей мере перед Сенатом.        Юноше потребовалось значительное количество усилий, чтобы ни один мускул на лице не дрогнул, не позволяя даже и тени негодования наползти на лицо.        Сеппий действительно не любил, когда упоминалось его происхождение. Подобным стоило бы гордиться. И он… гордился, правда. Вот только напоминание о собственных знатных и высокородных корнях звучало слишком часто. Меркато, Вариний, Секст и многие другие не раз и не два напоминали, не позволяли забыть, превращая тем самым то, чем юноша гордился, в своего рода ошейник, удушливо пережимающий горло, отнимающий живительный воздух, пока нутро испещряли иссушенные корни необходимости соответствовать чему-то заведомо недостижимому. Именно поэтому излишние напоминания о том, о чем не получилось бы забыть, даже если бы захотел… рождали внутри глухое раздражение.              — Я не просил лекций о своём благородном происхождении, — улыбка преисполненная выдрессированной вежливостью окрасила юное лицо, пройдясь по Батиату режущим гордость снисходительным холодом.        Сеппий буквально видел, как на пару мгновений губы мужчины сжались в тонкую нить недовольства. Сложно было винить его в этом — юноша ответил, почти перешагнув за ту черту, после которой его слова можно было считать если не оскорблением, то грубостью.        Честно? Возможно, даже извинился бы за позволенную резкость. Все же в чем-чем, а в отсутствии манер и отточенной вежливости, Марка обвинить было нельзя. Он с детства усвоил, что, когда тебе помогают, ты говоришь «спасибо» или оказываешь услугу в ответ, хотя можно и совместить. Заученные на зубок формальности, коих бесконечное множество на каждый случай… Просто формальности… давно отточенные, выдрессированные и такие правильные в своей уместности. Но извинения так и не прозвучали. Сеппий не стал смягчать свою резкость, почти грубость — не видел в этой острой нужды, к тому же, мужчина напротив пришёл в себя довольно быстро и вновь расцвёл гостеприимной улыбкой с отчётливыми лебезящими нотками.              — Это не лекции, ни в коем случае! Нудным речам не место на этом празднестве! — проговорил Батиат, поднося руку Лукреции к губам, одаривая ее поцелуем. — Просто никак не ждал увидеть столь знатных людей в своих стенах. Моя радость от того, что мой дом почтил наследник рода Сеппиев, двоюродный брат всеми любимого Магистрата, оказалась настолько безмерной, что не смог удержаться и облёк ее в слова!Батиат разливался соловьем, даже упомянул брата... Секста. И в этом не было ничего из ряда вон выбивающегося. Юноша привык к подобному, когда люди, находящиеся по положению ниже, при одном его появлении начинали плести словесные кружева разной степени искусности… они неприятно оплетали руки и ноги, сковывали, раздвоенными языками скользили по коже, вызывая жгущее рёбра желания передернуться, чтобы избавиться от этого мерзкого ощущения.              — Не могу не выразить сожаление по поводу отсутствия в высшей степени достойного и уважаемого магистрата, — продолжал Батиат.        И надо сказать, сожалению звучало не только в его словах — казалось, он источал его всем своим существом. На лице мужчины ярко проступило выражение упущенной возможности, которую тот хоть и пытался отчаянно скрыть… не вышло. И дело было не в неумении держать — в этом упрекнуть Батиата вряд ли бы вышло. Просто подобное было слишком знакомо Сеппию, ведь многие жаждали внимания того же Секста, Вариния и смотрели вот такими вот глазами, когда не получали его. Однако, стоило отметить, что ланиста довольно быстро взял себя в руки, в отличии от многих других на его месте.              — Но вряд ли на него стоит держать за это обиду. Уверен, забота о людях и нашем любимом городе занимают все его время и мысли…        Батиат все продолжал говорить, вить свои словесные кружева, пропитанные подобострастием и ничем неприкрытой лестью. Но Марк позволил себе не слушать столь предсказуемые речи. Отвлёкся.        Просто в какой-то момент юноша почувствовал… честно? Сложно как-то одним словом назвать то ощущение, когда кто-то на тебя смотрит. С детства окружённый вниманием слишком многих глаз, он чутко чувствовал, когда чужой взгляд замирал на нем, заставляя инстинктивно напрячься, распрямить спину, становясь похожим на тетиву лука. Казалось, тронь его — зазвенит.        Короткий и аккуратный взгляд в нужную сторону — такой, чтобы Батиат не заметил, что давно перестал быть центром внимания юного патриция. На него действительно смотрели. И это был того, от кого меньше всего можно было ожидать чего-то подобного.        Тот самый проигравший «почти-гладиатор»…        Взгляды карих глаз раба и зелёных знатного юноши схлестнулись.        Честно? Сложно было сказать, что конкретно в этот момент испытывал Сеппий. Пожалуй, ближе всего по смыслу подходило слово «заинтригованность», а ещё… интерес. Ведь рабы никогда не смотрят прямо на тех, кто выше их по статусу и положению, без дозволения — первое, чему их учат. И все «животные» Батиата были отлично выдрессированы. Кроме одного… Даже любопытно, сколь высоко тот сможет подняться на песках арены? Или именно это «животное» потеряет свою жизнь, так и не обретя величия? Впрочем, все они для кого-то животные. Для Батиата таковыми являлись рабы. Для магистрата и многих других почтенных и уважаемых людей хозяин лудуса не многим отличался от тех, кто носил его клеймо. Сам Марк, несмотря на своё высокородное происхождение, для того же Вариния тоже являлся не более, чем забавным зверьком. И в этом всем была своя особая жестокая забавность, которая неприятно горчила на самом кончике языка, из-за чего сводило скулы в единый монолит.        Сеппий отвёл взгляд первым. Предпочел отпить вина, чтобы спрятать свои мысли, что всколыхнулись от одного лишь взгляда «почти-гладиатора», за чашей.              — …двери моего дома всегда открыты для твоего брата, — вернул его в реальность голос Батиата. — И я хотел бы…              — Будут ли в твоём доме рады мне в той же степени? — перебил его юноша.        Эти слова слетели с языка Марка раньше, чем он смог бы все обдумать, перехватить их ещё тогда, когда собственные губы приоткрылись, а с языка сорвались первые звуки — наверное, все из-за того, что позволил себе отвлечься от беседы, ну, ещё, конечно, из-за вина. На деле же… когда юноша говорил то, обогнало его мысли, в голове не было какого-либо четкого плана. Даже не был уверен, что переступит порог этого дома ещё раз. Но…              — Твой визит будет честью для нас!