Кто же перерезал небу горло?

      Даня вздрагивает всем телом, когда кто-то или что-то стучит в балконную дверь со стороны как раз балкона, а потом тихо хлопает открытой форточкой. Он бы, может, и не удивился, зная своих друзей, но он удивляется, потому что живет на гребаном девятом этаже, и единственная, кто может стучать ему в окно — это смерть от инфаркта. В свои двадцать два он слишком уж молод, чтобы умереть в собственной квартире и на собственном диване, пока по телевизору вещает об очередном маньяке Леонид Каневский. Да и, вроде как, не трус, поэтому хватает попавшую под руку шариковую ручку и поднимается на ноги. Шутки шутками, но этой канцелярией можно выколоть глаз или проткнуть шею, а на суде сказать, что это была обычная самооборона. А как еще должен вести себя живущий на девятом этаже человек, к которому сначала стучат в окно, а потом лезут в форточку?       Даня, сжимая ручку во вспотевших ладонях, медленно идет к спальне, стараясь дышать как можно реже и тише, и замирает у входа. Пытается прислушиваться, но не слышит ни чужих шагов, ни дыхания, вообще ни единого шороха, даже самого малого. Взяв свое оружие на изготовку, Даня, решаясь положиться на эффект неожиданности, резко влетает в спальню, но не видит ничего. Совсем никого постороннего, помимо сидящей на письменном столе вороны, смотрящей на него своими умными черными глазами, как на последнего идиота. Даня лишь выдыхает с усмешкой и, сам начиная считать себя идиотом, в два шага подходит к балкону и раскрывает его настежь. Но птица просто следит за ним взглядом, чуть склонив голову, и Даня вопросительно приподнимает брови. — Знаешь что, я устал и возиться с тобой не собираюсь, так что пиздуй отсюда, — Даня выжидающе смотрит на ворону и бросает в нее ручку, но птице абсолютно плевать на пролетевшую мимо канцелярию. Даня лишь вздыхает и закрывает ладонью глаза — Ну что за черт? — Когда-нибудь люди перестанут путать меня с чертом, — звучит незнакомый голос, и Даня вздрагивает, врезаясь спиной в стену — Вот только давай без истерик, не еби мозг.       Даня моргает пару раз и зажмуривает глаза, надеясь, что галлюцинация растворится. Но нет, он отчетливо видит, что на его столе вместо птицы сидит молодой парень, одетый в одну лишь крестьянскую рубаху времен примерно восемнадцатого века, свободно висящую на худом теле и открывающую вид на худые бедра. Глаза все такие же черные, и волосы, будто смола, чуть поблескивают на солнце, а кожа кажется совсем уж белой. Он смотрит на него как-то оценивающе, с усмешкой, сияющей на бледных губах, и крутит в худых длинных пальцах ту самую шариковую ручку.       А Даня ни дышать, ни говорить, ни тем более двигаться не может. Он чувствует, как дрожащие пальцы до боли в мышцах и суставах сжимают ручку балконной двери, пока сердце бьется все быстрее и быстрее, грозясь в любую секунду оторваться от аорты, а на лбу выступает холодная испарина. Даня просто устал, заработался и уснул на диване, это всего лишь сон. Ну, на крайний случай, плод неожиданной шизофрении. Только вот, когда парень спрыгивает со стола и босыми ногами шлепает по линолеуму ближе к Дане, мысли о галлюцинациях или сне перестают успокаивать. Глаза у парня совсем черные, кажется, что если всмотреться, то можно увидеть в их глубине другой мир, сам Ад. Даня почти физически чувствует, как бледнеет. — Ты мне просто снишься. Конечно, как вообще ворона может превратиться в человека? — нервно усмехается Даня, ошалелым взглядом бегая по лицу незнакомца, но резко замолкает, почувствовав, как щеку резко обжигает чуть отрезвляющей болью — Ты… — Часто у тебя галлюцинации дерутся? — спрашивает парень, упирая руки в бока, и вдруг усмехается, подмигивая — Давай, иди водички попей, потом поговорим культурно. Еще раз назовешь меня чертом — сожгу к чертовой матери, понял?       Даня просто пулей вылетает из комнаты, слыша за спиной веселый смешок, и бежит на кухню, едва не падая на скользком линолеуме. Он не знает, что делать. Звонить в полицию, чтобы его отправили в психушку, или в скорую и в итоге прийти к тому же самому? Звонить Денису, братьям или отцу, чтобы над ним либо вместе дружно поржали, а потом послали куда подальше и посоветовали взять отпуск? Все это глупо, Дане самому становится смешно, и он дрожащими руками открывает один из ящиков и выхватывает оттуда нож, крепко держась за рукоять. Плевать, в дурдом его отправят в любом случае, но он будет спокоен, что больше никакая ворона не превратится в человека.       Даня смотрит на этот нож, а сам находится в абсолютном ступоре, будто все его тело туго перевязали металлической цепью и теперь не дают и пальцем пошевелить, натягивая кончик цепи каждый раз, когда парень пытается хотя бы развернуться. Мышцы словно деревенеют, и даже легкие не расширяются достаточно, чтобы можно было хотя бы не задыхаться. Зато шум в ушах вполне себе живой, оглушающе громкий, и это сводит с ума. — Серьезно, блять? — доносится до слуха голос будто сквозь толстый слой мокрой ваты, и Даня чувствует, как его дергают за предплечье — Я тебе сказал воду пить, а не драться за нее насмерть.       Холодная сильная рука давит на тыльную сторону шеи, заставляя согнуться над раковиной едва не пополам, и через секунду в затылок бьет струя ледяной воды. Капли, немного отрезвляя, попадают в глаза и рот, заставляя Даню беспомощно открывать и закрывать рот, глотая обжигающий легкие воздух. Стоит только оцепенению немного пройти, и Даня, одной рукой упираясь в столешницу, вторую заводит назад в попытке ударить незнакомца или хотя бы оттолкнуть. Но его отпускают, и Даня вскидывает голову, резко делая глубокий вдох. Сердце бешено колотится и, кажется, останавливается, когда прямо в лицо прилетает кухонное полотенце и тут же падает вниз, но рефлексы срабатывают безотказно, и Даня быстро его ловит. — Какие же вы, люди, бешеные, — парень обтирает мокрую ладонь о рубаху и чуть одергивает ее полы — На стул сядь, пока сознание не потерял. — Ты кто, блять, такой? — сдавленно выдыхает Даня, но все-таки опускается на стул, крепко хватаясь пальцами за край стола — Ты что такое? — Твое проклятие, — просто отвечает незнакомец, и Даня усмехается на грани истерики — Серьезно, я не шучу. Твой дед хуй знает в каком поколении сделал много хуйни поселению, где жили мои родственнички. И, короче, теперь ты должен отвечать за его поступки. Карму почисть, одним словом. — Какую, в жопу, карму? — взрывается Даня, и парень напротив морщится от скрипучих истеричных ноток в его голосе — Какое поселение, какой дед? Ты, ебаный псих. — Слушай, мне эта затея тоже не нравится, но выбора у нас нет, — тщетно пытается успокоить парень и снова одергивает полы рубахи — Тебе не нужно приносить кого-то в жертву или отрезать себе член. Просто почисть карму, будь хорошим мальчиком, в церковь походи. Просто на вашем роду столько грехов, что даже мне страшно, и поэтому я пытаюсь помочь. Если ты их не перекроешь, хуй знает, что случится с твоим родом дальше, понимаешь? Как только ты закончишь, я сразу уйду. Ну, хочешь, договор закрепим?       Даня, потихоньку беря себя в руки, уверенно кивает, соглашаясь на договор. Допустим, он поверил, что это существо действительно настоящее и что Дане нужно замаливать грехи своего родственника, о котором даже его прадед не помнит. Но ему нужны, нет, ему необходимы блядские гарантии, что стоящий перед ним монстр уйдет сразу же, как будет выполнен договор. У Дани едва не сердце останавливается, когда ладонь незнакомца вспыхивает ярко-алым огнем, и этот огонь отражается в черных глазах, будто в бездне. Чувство опасности немного притупляется по непонятным причинам, и Даня, будто под гипнозом, просто смотрит на алые отблески и искры на белой, будто даже сероватой коже. Дыхание сбивается само собой, и сердце ускоряется, возвращая чувство страха, когда незнакомец, склонив голову к плечу, протягивает ему горящую ладонь и улыбается, показывая маленькие, вполне возможные для обычного человека клыки. — Не бойся, я не кусаюсь. Или ты огня боишься? Так он не горячий, — усмехается парень и сразу принимает более серьезное, даже деловое выражение лица — Я обещаю, что как только ты выполнишь свою часть и у твоего рода не останется грехов перед моим, я сразу же уйду и обо мне ты больше не вспомнишь.       Даня поджимает губы, очень явно ощущая какую-то внутреннюю борьбу, но все-таки неуверенно встает на ноги и тянет руку вперед. Огонь действительно не обжигает, даже наоборот, греет и как-то успокаивает, а вот холодная кожа незнакомца довольно сильно контрастирует с этим теплом. Даня чуть крепче сжимает пальцами чужую ладонь, глядя на то, как собственная рука поглощается огнем до самого запястья, будто в теплую воду. Незнакомец улыбается уже куда более спокойно, будто они давние друзья, когда огонь плавно тухнет, и лишние пару секунд держит Данину руку перед тем, как разжать пальцы. Это чертов сумасшедший дом, но у Дани, кажется, снова нет выбора. — Меня Сережа зовут, — кивает парень будто в знак приветствия и отходит на шаг — Твое имя я знаю, Данила Михайлович. Наблюдаю за тобой уже некоторое время, знаешь ли. Прикольный ты, да и глазки у тебя красивые.       Даня уже ничему не удивляется, и всю жизнь удивляться не будет, спасибо Сереже за это. Вопрос остается только один — как выполнять свою часть договора, если Даня понятия не имеет, как нагрешил его дальний родственничек. А из этого вытекает второй вопрос — какого хрена Даня должен за него отдуваться перед каким-то чертом. Сережу, несмотря на вполне обычную внешность и заурядное имя человеком назвать нельзя было как минимум потому, что люди не превращаются в птиц и не поджигают свои ладони. А таких глаз у людей не бывает, ему бы в гипнотизеры пойти в цирк, и клоуном на полставки. Даня нервно усмехается этим мыслям и вздрагивает, когда Сережа чуть приподнимает руки, вместе с которыми приподнимается и длинная рубаха, оголяя белые бедра. — Тебе нужна одежда, — бубнит Даня и уходит из кухни — Все у меня, блять, не слава Богу. — Кстати да, — тянет Сережа, следуя попятам за Даней, и бессовестно падает на кровать, закидывая ногу на ногу. Испуг и осторожность слишком быстро сменяются раздражением — Полегче, мальчик, я тебя чувствую, как себя. Гнев — это смертный грех, если ты не знал. — Что значит «чувствуешь»? — спрашивает Даня как можно спокойнее, бросая Сереже новые трусы и старые спортивные штаны, но оборачиваться не спешит — Серьезно, блять, ты что такое? — Можешь считать меня магом, приемником Мерлина, если тебе нравятся парни покруче, — усмехается Сережа за спиной, и Даня закатывает глаза. Флиртовать он за свою жизнь не научился — Мы скрепили договор и теперь тесно связаны. Я чувствую тебя, твои чувства и эмоции, а ты чувствуешь меня. Я тебя научу потом. Если один из нас решит наебать договор, то хуево будет обоим. Можешь поворачивается, больше не буду тебя смущать.       Даня оборачивается и снова скользит по Сереже изучающим взглядом, но на этот раз его здравый смысл не подчинен паникой, поэтому и мыслит он более трезво. И его здравый смысл, будто старая заевшая пластинка, скрипуче орет, что по Дане психушка уже давно плачет. И лишь голос капитана Очевидности где-то на задворках сознания шепчет, что выбора ему никто не предоставил, как, кажется, и Сереже, поэтому нужно будет чистить карму. Как ее чистить — это Дане предстоит разузнать, но что-то внутри азартно нашептывает, что время пройдет весело. — Завтра же я куплю тебе одежду, — бросает Даня и выходит из комнаты.       Главная задача на ночь — уснуть, зная, что в соседней комнате лежит незнакомый парень, умеющий превращаться в ворону.

***

— Где ты взял сигареты, ворона? — начинает Даня вместо приветствия, заходя в собственную квартиру — Я услышал их запах еще в тамбуре. Блять, сколько ты их выкурил? — Спасибо, что не черт, — звучит чуть хриплый голос со стороны кухни, и Даня слышит, как закрывается холодильник — Штуки три я выкурил, четыре максимум. Это очень крутая вещь. Почему-то. — То есть ты знаешь, как материться через слово и пользоваться техникой, но не знаешь, как устроены сигареты? — Даня приподнимает брови в легком скептицизме, но потом решает забить на эту странность, и, разувшись, подхватывает пакет с вещами — Я купил тебе одежду, как и обещал.       Сережа выходит из кухни с крайне заинтересованным видом и сразу хватает крупный пакет с логотипом магазина. Даня устало плетется за ним в гостиную и мысленно благодарит за то, что парень хотя бы не вывалил всю одежду на пол, а начал доставать ее из пакета. Пара футболок, черное худи, кофта с замочком, джинсы и брюки, нижнее белье и три пары носков. Разве нужно ему еще что-то для хорошей жизни? Разве что сигареты, на Даня потом закупит ему целый блок, чтобы хотя бы на пару недель хватило. Даня вообще в монастырь уйдет, дай Бог только этот Сережа свалит поскорее и все снова встанет на круги своя. — Ты можешь не думать так ярко о том, что я тебя заебал? — Сережа прижимает к груди кофту, играясь с замочком, и Даня едва не по лицу себя бьет. Ну да, конечно, из-за сраного договора Сережа читает его эмоции — Садись, научу, беспомощный. — Сказала мне птица, — парирует Даня, но послушно садится на диван, подогнув под себя одну ногу — Ну давайте, учите, Сергей… — Юрьевич, — дополняет Сережа и садится напротив, сложив ноги по-турецки — У людей я числюсь, как Татищев Сергей Юрьевич.       Даня кивает, ожидая дальнейших указаний, и хмурит брови, когда Сережа протягивает к нему руки ладонями вверх. Идея была так себе, Даня вообще начинал чувствовать себя каким-то сектантом, но Сережа снова манипулирует этими своими глазами, гипнотизируя, и прекрасно знает, какой эффект производит, судя по улыбке. Такого оттенка черного, Даня уверен, вообще не должно существовать. Тяжело вздохнув, Даня кладет свои ладони на Сережины, чуть морщась от низкой температуры его кожи, и снова выжидающе смотрит в глаза. — Давай начнем с простого, — кивает Сережа и, сжимая Данины ладони, опускает их на свои колени — Ты сейчас чувствуешь некоторое смятение и возмущение. Чему ты, блять, возмущаешься? — Тому, что ты тут находишься. Третий день уже возмущаюсь, — парирует Даня — Ты меня зачем о собственных чувствах оповестил? — Чтобы ты их отсеял и почувствовал мои, — терпеливо объясняет Сережа и чуть крепче, будто играючи сжимает пальцами Данины ладони — Попробуй. Ты будто думаешь о них, но не ощущаешь. Не знаю, как объяснить, просто попробуй.       Даня вздыхает и опускает сосредоточенный взгляд на их с Сережей сцепленные ладони, чуть пожевывая нижнюю губу. Копаться в собственной голове всегда была для него не очень легким занятием, а теперь открылась возможность копаться еще и в чужой, и это казалось очень сложным. Собственные эмоции ощущаются не слишком ярко, чтобы просто взять и отбросить их, но в какой-то момент Даня понимает. В душе все еще царствует легкая неуверенность, а в голове — предвкушающее спокойствие и легкое веселье. Даня поднимает на Сережу осмысленный взгляд, улыбаясь уголком губ, как предвкушение в голове сменяется чем-то, похожим на гордость. — Молодец, — улыбается Сережа, кивая головой, и Даня зачем-то кивает в ответ — Подкрепим.       Сережа отпускает Данины ладони мягко, медленно скользя по пальцам, и Даня не может даже возмутиться этому жесту, напоминающему открытый флирт. Просто потому что Сережа опять гипнотизирует, топит в своем взгляде, будто в смоле, и Даня задумывается о том, чтобы ночью выколоть ему глаза к чертовой матери. Сережа, видимо, чувствуя это раздражение, усмехается и закрывает глаза, глубоко вздыхая. И Даня вновь лезет в собственную голову. Ему требуется почти минута, чтобы разделить свои чувства и Сережины, но его никто не торопит. А внутри расплывается странная светлая тоска, Сережина тоска, добрая и искренняя. Она в какой-то момент просачивается и в Данину душу, заставляя поджать губы. — Я переборщил, да? — усмехается Сережа, но Даня смотрит достаточно выразительно, надеясь, что Татищев почувствует его любопытство — По сестре скучаю просто. — Ты давно с ней виделся? — спрашивает Даня из интереса. В конце концов, Сережа знает о нем почти все, а Даня только сегодня узнал фамилию и отчество — Ты у меня только третий день. — Она была человеком. Ну, полукровкой, — Сережа пожимает плечами, и Даня чувствует, как сильно тот скучает. Чувствует настолько ярко, что уже начинает путаться, чьи это эмоции — В пятьдесят пятом родилась, а в девяносто седьмом умерла. Несчастный случай на работе, она ядерным физиком была. Катя. — А вам можно заводить детей с людьми? — Даня пытается увести тяжелую тему, и Сережа взглядом благодарит его за это. — Нет, мы вообще бесплодны, да и влюбляться большая часть не умеют. Вообще некоторые чувствовать не умеют, поэтому я какой-то девиантный родился, — отвечает Сережа, размышляя уже более расслабленно и почти небрежно — Все наши родственные связи условны. Дети просто берут, появляются с нихуя и все просто знают, чьи они. Вот просто появится у тебя на руках трехлетний пиздюк, и ты с ним нянчишься, будто сам рожал. Понятия не имею, как это работает. А полукровок делают, чтобы не было перенаселения у нас. Опережая твой вопрос, «у нас», это, можно сказать, другое измерение. Идентичный вашему мир с другими устоями и правилами. Я вот родился в девятнадцатом веке, вообще-то, поэтому мне несколько столетий, а в моем мире мне всего девятнадцать. Но у нас нет возрастов, да и время как-то по пизде идет. Ваш мир мне больше нравится.       Для Дани все это выглядит, как очень плохой розыгрыш, но проблема в том, что он уже верит всему. И в существование другого измерения, и в то, что парню перед ним как минимум две сотни лет. Кажется, к тому моменту, как Даня выполнит свою часть договора, он сойдет с ума к чертовой матери и после ухода сидящего перед ним… Даня все еще не знает, как назвать то, чем является Сережа, но после его ухода к психиатру обратиться придется. А там прямиком в психушку с шизофренией.       Даня смотрит на оживившегося Сережу как-то обреченно, а на деле даже представить не может, что он пережил. Знать, что твоя сестра, которую ты явно любишь, наверняка даже не знает о вашей родственной связи, пусть и условной, а потом узнать, что она умерла. И осознавать, что ты сам будешь жить еще хренову тучу времени. Даня даже не хочет пытаться представить, поэтому спешит перенаправить свое внимание на Сережу, который сейчас с сомнением рассматривал бледно-розовую футболку, хмуря густые брови. И, судя по его виду, розовый Татищеву особо не нравится. Да Дане и плевать, вообще-то, Сережу он может послать, а футболку может забрать себе. Ничего не потеряет. — Я думал, что проклятия через какие-то неудачи, болезни там проявляются, галлюцинации и прочее, — задумчиво тянет Даня, чтобы заполнить тишину — А не остается жить у человека и флиртует с ним через слово. — Вообще, по идее, я должен был тебя извести и через ночные кошмары показывать, за что ты провинился, — просто отвечает Сережа, и Даня едва не давится воздухом — Но не стал так делать, не люблю людей до паники доводить. Да и ты мне нравишься, поэтому я решил познакомиться. — Первый шаг? — усмехается Даня и чувствует, как Сережа приобретает какое-то игривое настроение. Зачем только учился? — Неплохо, ворона. Можешь попытаться добиться моего сердца. — Обязательно попытаюсь, — обещает Сережа.       Даня в ответ лишь скептически усмехается, закатывая глаза, и уходит в спальню за ноутбуком. Работа ждать больше не будет, а Сережа подождет.

***

— Куда ты собрался в шесть утра? — сонно тянет Сережа, когда Даня в очередной раз проходит через зал на кухню, назло ему топая ногами — Дай поспать, заебал. — Я в церковь, — отвечает Даня, и Сережа перестает ворчать, заинтересованно приподнимаясь на локтях — Буду молиться за упокой деда своего, из-за которого я должен видеть твою рожу каждый день. У тебя есть какой-то список, счетчик моих прегрешений? — А врать не хорошо. Я чувствую, что ты ко мне привык, — Сережа расплывается в улыбке, а потом вздыхает и, уложив подбородок на сложенные на спинке дивана руки, смотрит на Даню как-то скучающе — Нет у меня списка никакого. Я просто их вижу по глазам.       Даня даже останавливается, прекращая поиски мобильного, и оборачивается на Сережу, приподняв левую бровь в немом вопросе. Абсурд, просто какой-то бред, у Дани от всего этого уже голова кружится. Он не понимает, вообще ничего не осознает, и это заставляет чувствовать какое-то беспомощное раздражение, крепко поджимая губы. Сережа улыбается как-то снисходительно и пальцем подманивает Даню чуть ближе. Замечательно, терять нечего, может прямо сейчас ему наконец-то перережут глотку и этот сумасшедший дом закроется. Но нет, Сережа просто поднимается на колени и заглядывает Дане прямо в глаза, прямыми руками все еще опираясь на спинку дивана. И снова гребаный гипноз, сопротивляться которому Дане еще предстоит научиться. А Сережа своими глазами влечет неосознанно, иногда его и самого это раздражает, только вот сделать он ничего не может. — Не знаю, как объяснить, — Сережа плавно машет головой, но зрительного контакта не разрывает — Они у тебя голубые, но я вижу немного иначе. Очень сложно описать, пиздец. От зрачка прям черное идет, от радужки у тебя немного совсем видно. Но со зрачком не сливается, оттенок намного глубже. — И оно будет уходить по мере выполнения договора, да? — спрашивает Даня, даже не замечая, что почти не моргает. Сережа кивает и смотрит как-то очень уж завороженно, Даня чувствует себя так, будто его разглядывают под микроскопом студенты медицинского — Все, держи дистанцию, маньяк потусторонний. Со мной едешь? — Я почти неделю из дома не выходил, конечно еду, — Сережа встает на ноги и, быстро надев когда-то Данины спортивные штаны, валяющиеся на полу, победно улыбнулся — Я готов. Не сверли, я все равно даже из машины выходить не буду. В церковь заходить не собираюсь, у меня от ладана голова кружится. Я хоть и тварь Божья, но падшая, все-таки.       Даня уточнять не намерен, слишком сложно, слишком много информации и потрясений за последнюю неделю. Еще и Денис обещал приехать на выходных, еще неизвестно, как объяснить ему незнакомого парня, ни с того ни с сего поселившегося у него. Даня над этим подумает, обязательно подумает по дороге в церковь и обратно, а сейчас ему нужно следить за двухсотлетним парнем, который ведет себя так, будто ему двенадцать. Очень уж воодушевленно Сережа рвется на улицу и очень уж радостным выглядит, когда все-таки попадает на солнце. Дане даже торопить как-то не хочется, он за несколько дней научился достаточно хорошо и быстро отделять собственные чувства от Сережиных. И Сережа сейчас действительно наслаждается жизнью, наслаждается этим миром. Даня почти завидует этой детской беззаботности. — Тебе, кстати, тоже следовало бы попробовать пожить для себя денечек, — замечает Сережа, равняясь с Даней, и засовывает руки в карманы спортивных штанов — О чем ты думаешь второй день? — На выходные друг детства приезжает, — Даня решает, что врать бесполезно. Сережа действительно читает его, как открытую азбуку — Думаю, как объяснить ему тебя. — Будет проще объяснить домашнего ворона? — Сережа терпеливо ждет, пока Даня разблокирует двери, и садится на пассажирское сиденье — Просто я могу побыть птицей. Скажешь, что я случайно залетел тебе на балкон, ты меня покормил, оказал первую помощь и я передумал улетать. Как оно, гениально придумано? — Как ни странно, да, молодец. Пристегиваться умеешь? — Даня и сам пристегивает ремень безопасности, запоминая подробности маленькой лжи, и переводит на Сережу ожидающий взгляд — Помочь?       Сережа отрицательно машет головой, и у него прямо на лице написано это детское выражение, означающее «я сам». Даня лишь поправляет замок, и наблюдает за тем, как Сережа с сосредоточенным видом вытягивает ремень. Вилку в замок вставляет немного неуверенно, но, когда он щелкает, расплывается в довольной улыбке, будто не пристегнулся, а создал зелье бессмертия. Хотя Сережа, по сути своей, и так бессмертен, но ремнями безопасности пользоваться ему, видимо, не доводилось, и Даня находит это забавным. Сереже примерно двести лет, он спокойно разбирается в том, как работает водопровод, чайник, электрическая плита и прочая техника, имеет базовые навыки пользования телевизором и мобильным телефоном, но имеет проблемы с ремнями безопасности. — Ничего забавного, — бубнит Сережа обиженно, и Даня усмехается, выезжая с парковки — Посмотрел бы я на тебя, если бы ты в этот мир выходил два-четыре раза за век. И то вороной. — Ну я же ничего не говорю, — вопреки словам, тихо посмеивается Даня — И не осуждаю, вообще-то. Просто ты выглядел, как ребенок. Не то что на двухсотлетнего, ты и на девятнадцать лет порой не тянешь. — Помолчи, ты в двадцать два выглядишь, как в пятнадцать, — парирует Сережа и показательно отворачивается к окну — Музыку включи. Я не умею.       Даня снисходительно вздыхает и пару раз тычет пальцем в панель радио почти наугад, даже не заботясь о том, что за песня и какая радиостанция. Его-то это не беспокоит, собственные мысли отвлекают и развлекают куда лучше, чем музыка, а Сережа пусть довольствуется тем, что есть. Хотя Михаил Круг ему, кажется, даже нравится, судя по тому, как парень стучит пальцами по своему колену в такт известному шансону. Дорога, в целом, проходила в спокойствии и относительной тишине, Сережа лишь изредка весело что-то комментировал или задавал вопросы, напоминая маленького мальчика в чужом городе. Даня в ответ лишь с наигранным раздражением закатывал глаза и удовлетворял чужое любопытство, с гордостью чувствуя себя то ли экскурсоводом, то ли историком, то ли просто умным. — Мы проехали две церкви и остановились у третьей, — со вздохом произносит Сережа, откидываясь на спинку сиденья, пока Даня паркуется во дворе недалеко от не крупной, но впечатляющей церкви — Она особенная, или что? — Меня в ней крестили, — объясняет Даня и отстегивает сначала свой ремень безопасности, а потом Сережин — Телефон я оставлю, если будут звонить, то игнорируй. Потренируйся с ремнем. Че делать с радио и как открывать окна я тебе показал. Все, я тебя тут закрою, сиди и не улетай никуда.       Даня, быстро объяснив, как откинуть сиденье, и взяв с Сережи обещание сидеть на месте и ничего не делать, со вздохом отправился через двор к церкви, проверяя наличие денег для свечей в кармане брюк. Еще и пожертвует на что-нибудь, чтобы уж наверняка. Дане в церквях, конечно, не то чтобы не нравилось, но и на каждую службу он не ходил. В последний раз свечку ставил, кажется, перед вступительными экзаменами в институт, а что ему помогло — Бог, знания или отец-депутат и финансы — остается загадкой, но Даня предпочитает надеяться на первые два пункта.       Душноватый запах ладана и воска, которым насквозь пропахла церковь, не кружил голову и не заставлял задыхаться, как некоторых. Наоборот, Дане даже нравилось, как нравилось и чувство какого-то тревожного комфорта внутри. Свечи своим теплым светом отбрасывали блики на раскрашенные стены, иконы и смешивались с разноцветными солнечными зайчиками витражей. Все святые смотрели будто в самое сердце с непонятной тоской и отголосками какой-то надежды, и Дане каждый раз становилось за что-то стыдно и неловко под этими взглядами. Внутри кроме пары бабушек с внучками и одной женщины, со слезами заполняющую бумажку «За упокой» не было никого. В голове даже ни одной мысли нет, и странная атмосфера за считанные секунды овладевает Даней полностью. — Дайте две свечки по девяносто, пожалуйста, — тихо, почти шепотом просит Даня у женщины, сидящей за небольшим стендом с крестиками, иконами и прочим. Она молча протягивает ему две крупные желтые свечки, и Даня протягивает ей двести рублей — Нет, без сдачи. Спасибо.       Даня улыбается уголками губ и отходит кандилу перед крупным распятием. Слова молитвы сами всплывают в голове, и Даня, шепча их одними губами, поджигает фитиль от другой свечки, и потом вставляет ее в подставку рядом с другими. Взглядом плывет по фигуре Христа, почему-то задерживаясь на пробитых ладонях, и трижды крестится. Вспоминается почему-то, как отец лет до двенадцати таскал его с братьями в церковь едва не каждые выходные, учил креститься. Даня помнит, как отец ловил каждого после причастия и молча хвалил, трепля теплой ладонью по волосам. Даня до десяти лет после причастий часто плакал, вернее, безуспешно пытался сдерживать слезы, и Михаил никогда не позволял братьям смеяться над этим. Тень улыбки от воспоминаний скользит по губам против воли, и Даня со вздохом уходит к другой иконе.       Богоматерь смотрит прямо на Даню своим грустным, измученным взглядом, освещаемая теплым светом свечей. Она держит на руках свое дитя, уже зная о его судьбе, и у Дани еле ощутимо сбивается дыхание. Собственную мать он не помнит и не знает, будто ее и не было никогда, и отец о ней ни разу ничего не рассказывал. Ни имени, ни внешности ни разу не упомянул, и нигде не было видно и кусочка фотографии. Кто-то из старших братьев рассказывал, что все они были рождены суррогатной матерью через ЭКО, но почему-то Дане эта мысль не нравится. Он знает, что у отца была жена, с которой тот, пусть и развелся, но общается до сих пор, но никто из младших на нее не похож. Разве что Ярослав своей смуглой кожей, но отец на подобные вопросы никогда не отвечал, и никто и не стоял на своем.       Даня проворачивает те же самые махинации со свечей, что и у распятия. Ему требуется около пяти минут, чтобы вспомнить молитву Богоматери, но он все-таки вспоминает и вновь проговаривает слова тихим шепотом. Какие-то слова он искажает, меняя на более современный мотив, какие-то забывает и пропускает, но отец всегда говорил, что это не главное. Даня помнит его слова вплоть до интонации и еле заметной дрожи в голосе, и вспоминает их далеко не впервые. — Не бойтесь, если забыли молитву, — улыбался Михаил, стоя перед сидящими на лавочке детьми — Вам не обязательно знать ее наизусть, вы можете молиться своими словами. Главное — от чистого сердца. — То есть ее вообще можно не учить? — спросил тогда восьмилетний Даня — Они сложные. — Да, можно, — усмехнулся устало Михаил, щелкнув сына по носу — Так, шпана, а теперь мне нужно спешить на работу, поэтому я везу вас к Камалии. Егор, узнаю, что провоцируешь пацанов во дворе — лишу карманных денег и отправлю к деду Леше на дачу, будешь там в затворничестве.       Даня тогда все равно выучил парочку и крайне сильно гордился этим, и до сих пор гордится, когда ему удается вспомнить все эти сложные слова. Мимо, утирая носовым платочком слезы, проходит та женщина, довольно молодая на вид, всего около тридцати, сорока максимум, и Даня узнает ее черную шелковую косынку. Кажется, она заполняла бумажку за чей-то упокой. Мало вероятно, что человек в слезах и черной косынке будет молиться за здравие. Она выходит из церкви быстрым шагом, забыв покреститься на выходе, и пара бабушек провожает ее сочувствующим взглядами. А Даню уже тянет к небольшому столику с бланками. Он какое-то время просто смотрит на бланк с синей надписью «За упокой» и, будто в прострации, берет в руки шариковую ручку.       Чтобы вспомнить, как правильно заполняется бланк, Дане требуется некоторое время. Неуверенно поджав губы, он первой строчкой пишет в родительном падеже «Екатерины». Может, ей уже и не к чему, около тридцати лет прошло. А с другой стороны, кому еще за нее молиться, как не незнакомому парню, род которого задолжал перед родом ее брата, о существовании которого она даже не знала. Даня пишет еще какие-то имена, записывает имя родного дедушки, имя дедушки Дениса, вспоминает еще усопших знакомых и, с трудом набрав хотя бы семь, оставляет бланк в отдельной стопке.       Когда Даня выходит на улицу, ему кажется, что где-то возле одной из икон какую-то часть груза, лежащего на его плечах. Возможно, он оставил его вместе с купюрой в пятьсот рублей, которую пожертвовал на реставрацию какого-то храма. Но, в любом случае, становится действительно легче, и парень даже начинает понимать, почему отец ходит в церковь вместо психолога. Через двор Даня идет, полностью пребывая в своих мыслях, и неосознанно сильно хлопает дверью, садясь в машину. — Блять, а как-то аккуратнее можно? — сонно бубнит Сережа и, хмурит брови, садясь более ровно — От тебя ладаном несет. — Не должно, — опровергает это заявление Даня и зачем-то тычется носом в собственное плечо — Не может от меня настолько сильно пахнуть. — И не пахнет, я просто эту херню более остро чувствую, — Сережа пожимает плечами, а потом осекается на полуслове — Подожди.       Даня пару раз моргает как-то растерянно, когда Сережа, оперевшись рукой о сиденье рядом с его бедром, резко приближается ближе, заглядывая прямо в глаза. И Даня снова попадает под этот чертов гипноз, смотрит в эту черноту и абсолютно не ориентируется в ней, лишь перебегает взглядом от правого глаза к левому в попытке найти выход. Сережа смотрит ему в глаза немного сконфуженно, Даня чувствует на щеке его прохладное дыхание, и даже спросить ничего не может. Лишь боковым зрением видит, как Сережина рука, до этого лежащая на колене, медленно поднимается и моментально падает обратно. Сережа отстраняется резко и выглядит довольно серьезно и как-то даже сосредоточенно. Даня пытается закопаться в его голову, но кроме странного смятения не ощущает ничего. — Что ты сделал? — спрашивает Сережа, не разрывая зрительного контакта — В церкви что ты делал? — Просто помолился перед двумя иконами, — отвечает Даня, не понимая вообще ничего, и на всякий случай открывает окно со своей стороны. Он вообще ничего не понимает, и это его откровенно бесит — Ты головой ударился, или с рождения ебанутый, ворона? — Даня, ты что-то сделал, — стоит на своем Сережа, но выглядит уже более спокойно — Ты начал выполнять договор. Из глаз часть черноты ушла. Не поверю, что это из-за того, что ты просто поставил две свечки.       Дане почему-то начинает казаться, что за Катю молиться не стоило, будто он сунул нос в чужой шкаф и начал жать руки чужим скелетам. Хотя именно и это, со стороны договора, было правильно, раз часть грехов действительно свалилась с его плеч. А вот со стороны уважения к Сережиным чувствам — Даня сделал глупость, нужно было подумать. Но, вообще-то Сережа ему никто и звать его никак, чтобы переживать за его шаткое эмоциональное состояние. Даня держит эту мысль в голове, прокручивает раз за разом, но все равно чувствует непонятную ответственность. — Я просил за Катин упокой, — признается Даня, и что-то в Сережином взгляде резко меняется — Не знаю, мне просто захотелось, и это сработало. Я должен извиниться перед тобой за это, или что? — Нет, не должен, — просто отвечает Сережа, ложась обратно на сиденье, и Даня как-то тушуется — Это было бессмысленно, ее не крестили. Но все равно спасибо, наверное. Поехали уже.       Даня кивает, пусть Сережа на него уже и не смотрит, и плавно выезжает со двора. Чувства парня внутри ощущаются слишком ярко, эта задумчивая тоска портит и без того не самое радужное настроение, и Даня в сотый раз проклинает эту гребаную связь.

***

— Ну привет, белобрысый, — улыбается Денис, заходя в Данину квартиру, и сбрасывает рюкзак прямо на пол — Скучал? — Еще бы лет десять тебя не видел, — смеется Даня, позволяя Денису обнять себя за плечи — Задавишь, блять.       Денис лишь сжимает кольцо рук еще сильнее, но сразу отпускает и, сбросив с себя кроссовки, первым делом идет на кухню, сетуя на то, какой он голодный. Даня комментирует его слова какими-то шутками и подколами, а взгляд все равно раз за разом возвращается к окну. Сережу не видно со вчерашней ночи, Даня просто проснулся и не обнаружил его нигде. Подумал даже, что ему действительно приснилось, только вот не заправленный диван и валяющиеся на полу шорты, тоже когда-то Данины, говорили об обратном. Куда исчез парень — остается крупной загадкой, но Даня об этом как-то и не задумывается. — Ты вроде говорил, что зверя какого-то завел, — вспоминает Денис, запихивая в рот печенье, и Даня кивает, вновь переводя взгляд к окну. Если Сережа где-то летает, то балкон в спальне Даня оставил открытым — И куда дел? Уже сплавил кому-то из братьев?       Будто почувствовав, когда нужно появиться, в кухню влетает ворона, будто к себе домой и, знатно напугав Дениса, усаживается прямо на стол. Смотрит на гостя внимательно, изучая, и Даня лишь усмехается. С таким же взглядом столкнулся и он около недели назад. Немного надменный, но заинтересованный, он заставляет чувствовать себя глупым перед птицей. Не совсем обычной, конечно, но Денису об этом знать не стоит — Знакомься, это Сережа, — улыбается Даня и на пробу тянет к вороне руку. А Сережа на него даже не смотрит, позволяет касаться глянцевых перьев на крыльях и внимательно следит за передвижениями Дениса — Залетел ко мне и отказался улетать. — Эффектно, — пораженно тянет Денис, протягивая к птице руку, но Сережа бьет клювом в опасной близости от его пальца, после чего перелетает Дане на колено — Бешеный какой-то. — Да не бешеный, — пожимает плечами Даня, смотря на Сережу, который, кажется, уже готов удобно устроиться на его ногах — Ты если есть ничего не будешь, то пошли в зал. Я хочу лечь.       Денис кивает и, забирая упаковку с печеньем, уходит в зал. Даня еще пару секунд смотрит на Сережу немного осуждающе, но тот лишь моргает черными глазками и улетает вслед за Денисом. Когда Даня выходит в комнату, Романов уже сидит в углу дивана, наблюдая за летающей вокруг птицей. А Сережа, кажется, только и ждал, пока Даня уляжется, потому что он сразу опускается ему на грудь и расплывается а небольшую черную лужицу, удобно устраивая голову между собственных перьев и прикрывая глаза. Видимо, сказывается его ночная прогулка. Даня лишь вздыхает, но птицу с груди не сгоняет и осторожно укладывает ладонь поверх, как бы прикрывая. Сережа особо не против, лишь гнездится чуть удобнее и, кажется, действительно засыпает — Ебать он к тебе прикипел за неделю, — удивляется Денис, и Даня лишь пожимает плечами, бессовестно укладывая ноги парню на бедра — Видимо, я ему не нравлюсь. — Он и меня клюнул разок, — усмехается Даня, вспоминая ту отрезвляющую пощечину в первый день их с Сережей насыщенного знакомства — Может, до завтра он к тебе и привыкнет немножко.       День проходит неожиданно тихо и спокойно. Сережа просыпается всего лишь минут через двадцать и сразу улетает куда-то в неизвестность, напоследок вновь стрельнув в Дениса своим умным взглядом. И не понятно, отсиживается он в спальне или умотал куда-то на улицу, но Даня об этом как-то не думает. В любом случае, не появляется он вплоть до полуночи, когда Даня уже собирается ложиться спать, и ровно в двенадцать часов залетает через балкон в спальню. Даня даже от телефона не отрывается, лишь вздыхает устало, когда Сережа, спасибо, что уже не в облике птицы и не голый, бессовестно падает на кровать рядом с ним, и выглядит так, будто готов уснуть прямо сейчас. — Зачем ты пытался клюнуть Дениса? — Даня откладывает мобильный на подушку рядом, экраном вниз, и поворачивает голову к Сереже, который, кажется, действительно уснул — Слышь, ворона. — Чтобы руки не распускал, — спокойно отвечает Сережа, не открывая глаз, и поворачивается к Дане спиной — Опережая твой вопрос, да, я собираюсь спать тут, рано утром улечу. — Мы не в тех отношениях, чтобы спать в одной кровати, — бурчит Даня, но все-таки встает на ноги и достает из шкафа легкий плед, накидывая его на Сережу. — Пока не в тех отношениях, — поправляет Сережа сквозь сон, натягивая плед чуть выше — Все, полеты выматывают, поэтому я спать. А будешь пиздеть, и я опять улягусь на тебя, но уже не как птица, а как человек.       Эта угроза работает как надо, и Даня послушно замолкает, отворачиваясь от Сережи. Вороной он Дане нравится больше.

***

      Даня не знает, вообще не имеет ни малейшего представления, в какой момент Сережин наиглупейший, ужасный, детский и порой даже пошлый флирт перестал восприниматься, как противное ребячество и стал чем-то более важным и серьезным. И почему после каких-то странных шуточек Дане хочется просто взять и спрятаться куда-нибудь. Сережины руки уже не кажутся такими холодными, наоборот, появляется неизученное Даниными тараканами желание взять и согреть неестественно ледяную кожу. Когда Сережа приближается на расстояние, грозящее Дане нервным срывом в легкой форме, и пытается разглядеть эту пресловутую черноту в его глазах, парень едва не начинает давиться углекислым газом, выходящим из собственных легких. А сам в Сережиных глазах пачкается, будто в мазуте, и никакими «Как же он бесит», усиленно воспроизводимым в мыслях, не отмыть. Едва не с головой в эту темень погружается, с каждой неделей позволяя ей заполнять все большую площадь дыхательных путей. А Сережа все Данины чувства без труда считывает, ощущает их в собственной голове и лишь усмехается каждый раз, когда Даня в очередной раз отмахивается от него, стараясь совладать с собственным сердцем.       Возможно, это началось неделю назад, возможно вчера — вопрос слишком сложный, Даня на него отвечать не берется даже. Просто в какой-то момент он начал проклинать всеми известными проклятиями закрепленный ими договор, благодаря которому Сережа читает его, как самого у себя. Даня же настолько быстро отделять свои эмоции от Сережиных пока не умел, поэтому успевал уловить лишь размытые отголоски до того, как Татищев вновь спрячет все весельем или спокойствием. И эти отголоски не давали абсолютно ничего, поэтому Даня учится всем этим неземным абсурдным штучкам, и учится довольно неплохо, нужно признать. Даже пару раз улавливал этим ментальным радио Сережину гордость, и это лишь мотивирует улучшать сей навык и доводить его почти до автоматизма. И за полтора месяца он научился этому достаточно хорошо, чтобы успевать почувствовать Сережино смущенное замешательство, когда тот получает игривый ответ на свои шуточки. И Сережино смущение стало Даниным хобби в рекордно короткие сроки.       Но сегодня как-то не до этого. Работы на неделе навалилось катастрофически много, и Даня, проснувшись рано утром и залив в себя две кружки кофе, смотался в офис, который пусть и находился в десяти минутах ходьбы, все равно казался слишком далеким и непостижимым, как чертов эверест. Домой вернулся только к восьми вечера со стопкой бумаг в сумке и ненавистью к абсолютно всему миру. Почти ко всему, потому что Сережа встретил его на кухне с большой кружкой горячего чая, сигаретой и готовностью выслушать все его жалобы. — Ну слушай, — Даня усаживается на стул и, закинув ногу на ногу, складывает руки на столе, сцепляя пальцы в замок — Я не знаю, как набирали этих идиотов. Секретарша пролила кофе на папку с документами и отчетами, которые переделывал кто? Данила Михайлович. Потом бухгалтер заявил, что доходы компании падают, и придумывать, как их поднимать должен кто? Данила, блять, Михайлович. — Это потому, что ты ценный сотрудник и хорошо выполняешь свою работу, — Сережа пожимает плечами и двигает кружку с чаем ближе к Дане, на что тот лишь устало вздыхает — Ну все, отдохни, не бесись. Хочешь, я им в голову клюну, если на улице встретим? — Хочу, — посмеивается Даня и берет тяжелую кружку двумя руками, делая осторожный глоток, но губы языка все-таки слегка обжигает. То, что нужно — Спасибо.       Сережа лишь пожимает плечами и достает из лежащей на столе пачки одну сигарету, и Даня отставляет кружку на стол. Он явно чувствует Сережино смятение и какую-то внутреннюю борьбу, которая явно не даст ему покоя на ближайший час, чувствует неисполненное желание что-то сделать, но решает не лезть. Сережа не из тех, кто будет умалчивать или игнорировать самого себя без веских на то причин, если он захочет — он сделает или расскажет сам. Он ведь рассказал про Катю, просто потому что хотел поделиться этим, хоть немного выговориться. Поэтому, если Сережа решится рассказать, то Даня выслушает, Татищев знает это и улыбается ободряюще и одновременно благодарно уголками бледных губ.       Он похож на труп, Даня замечает это ежедневно. Сероватого оттенка ледяная кожа, очень тонкая и словно прозрачная, потому что под ней очень хорошо просматривается паутинка вен. Прямо мечта наркомана, не иначе, но у Сережи зависимость только от курения и глупого флирта, что не может не радовать. Сердцебиение и пульс всегда поразительно слабые, Даня даже немного испугался, когда в шутку пытался душить парня в драке за полюбившимся обоим плед и не почувствовал пульса под пальцами. Но, несмотря на все эти факторы, при которых люди либо погибают, либо попадают в реанимацию, Сережа остается самым живым человеком, которого Даня когда-либо встречал.       Он очень искренне радуется любым мелочам, по типу грозы или радуги, Даня, наверное, даже в детстве так не умел. Сережа говорит эмоционально и громко, смеется звонко и не всегда красиво, жестикулирует размашисто и иногда его нужно осекать, чтобы не оглохнуть или не получить локтем под дых. И это делает его живым, будто ребенок, толком не знающий, что такое жизнь. Что уж говорить про глаза. Черные, очертания зрачков разобрать даже при большом желании невозможно, словно их и нет, но через один взгляд можно практически прочитать мысли, если Сережа это позволит. Дане позволяет. И в качестве благодарности позволяет себе раз за разом поддаваться под странные чары, углубляться во все эти взгляды все дальше и дальше, пока земля из-под ног не уходит и легкие недостатком кислорода не обжигает.       Проблема в том, что эта внутренняя борьба Сережу не отпускает еще недели две, почти три, а тот упорно молчит и натянуто улыбается в ответ на какие-то ненавязчивые вопросы, и с темы соскакивает довольно умело, хотя Даня и не настаивает. А стоило бы, наверное, взять и прижать Сережу к стене, образно, разумеется. А потом вытрясти из него все, что его гложет. Потому что Даню не успокаивают задумчивые взгляды, которые он ловит на себе, и подавленное состояние Татищева, которое парень чувствует настолько ярко, что и у самого настроение портится. Но Даня терпит, терпит еще несколько дней, а потом терпение лопается, и, видимо, настолько громко, что слышит даже Сережа. Вздрагивает, будто от неожиданности, и, хмуря широкие брови, оборачивается на Даню с немым вопросом в глазах, а поза выдает легкое опасение и осторожности. — Ворона, что происходит? Без недели месяц ходишь, настроение мне портишь своим странным состоянием, — показательно спокойно начинает Даня и, выключив телевизор, оборачивается к Сереже всем телом, закидывая руку на спинку дивана — Только попробуй начать увиливать, и я сварю из тебя суп. — Вороны по вкусу, вроде, на курицу не очень похожи, — наиграно задумчиво отвечает Сережа, но Даня его внутреннюю борьбу, близкую к панике, чувствует слишком ярко. И Сережа вздыхает как-то обреченно, кажется, признавая поражение — Дань, в последний раз говорю, что все в порядке. — Ага, пизди побольше, конечно, — Даня закатывает глаза, игнорируя угрожающий тон Татищева, и, пользуясь его же методами, наклоняется к парню чуть ближе, испытующе глядя прямо в самую душу. Если таковая имеется, конечно — Я заклинаю тебя не быть пиздаболом. Серьезно, Сереж, ты сам не свой и… — Я влюблен в тебя, — перебивает Сережа, сжимая пальцами собственную футболку, и в душу смотрит уже не забывший о дыхании Даня, а он — Все, ты узнал, что хотел? А теперь вспомни, что я блядский монстр, не изученный человечеством, и сделай вид, что этого разговора не было.       Сережа задерживается лишь на секунду перед тем, как встать на ноги и уйти в спальню, а уже через мгновение Даня вместо шагов слышит шелест крыльев, быстро стихнувший. В тишине уже непривычно, неуютно даже, только вот Московский сейчас об этом совсем не думает. Зато думает о Сереже, о его твердом и холодном, почти грубом взгляде, о поджатых бледных губах и редком дыхании. Только вот Даня очень ярко чувствовал его внутреннюю слабость и уязвимость, которые парень наверняка не раз пытался задушить. Сколько времени он уже с ними пытается справиться — день, пару недель или всю жизнь?       Даня, откидываясь на спинку дивана, цепляется раз за разом за Сережины слова, и почему-то мозг нуждается разобраться далеко не в признании. Сережа просто взял и назвал себя монстром. Самый душевный и живой человек, которого Даня встречал за двадцать два года своей жизни, искренне считает себя «блядским монстром, не изученным человечеством». И говорил он это так, словно давным-давно смирился со столь глупой и абсурдной мыслью. И это оставляет на Данином сердце тяжелый осадок.       А потом на голову, будто многотонная бетонная плита, падает осознание, и Даня резко распахивает глаза. Влюблен. Сережа только что признался ему в гребаных чувствах, и у Дани при этой мысли сердце все-таки замирает. Эти полумертвые бабочки в животе, побитые и исхудавшие, с порванными крыльями и обломанными лапками, все-таки взлетают, щекоча стенки желудка, и Даня даже кладет ладонь себе на живот. Парень не знает, когда его жизнь превратилась в гребаный артхаус, но и никакого спокойствия уже не ждет. Его вполне устраивает этот абсурд, но Даня, слыша, как за окном начинает накрапывать холодный сентябрьский дождь, намерен разложить весь этот хаос по полочкам.       Сережа возвращается, когда дождь перерастает в ливень. Просто проходит через зал на кухню, оставляя за собой мокрый след, и Даня, вздохнув, встает на ноги. Уходит в спальню, чтобы забрать отвоеванный когда-то у Сережи плед, и уже с ним возвращается на кухню. А Сережа его путешествий по квартире даже не слышит, сидит на стуле в промокшей насквозь футболке и задумчиво наблюдает за закипающей водой в чайнике. Даня в его голову не лезет, лишь накидывает на острые продрогшие плечи плед и обходит парня, чтобы поправить покрывало спереди. Тот не противится, но смотрит настолько сосредоточенно куда-то Дане в лоб, что кажется, что откуда-то вот-вот выстрелит. — Нам все-таки стоит поговорить, — мягко начинает Даня, но взглядом показывает, что отказа или возражений не потерпит — Давно ты считаешь себя монстром? — С девяносто седьмого года, — Сережа заглядывает прямо в глаза, надеясь, что Даня поймет. И он понимает. Катя погибла именно в этом году — Я не имел права жить дольше. А по итогу живу, если это слово вообще подходит. Сам посуди, я как живой мертвец, гребаный зомби, но разумный и способный чувствовать. Еще и в птицу превращаюсь. Для людей никем, кроме как монстром, я быть не могу. — Нет. Нет, Сереж, — Даня машет головой для пущей убедительности и, пододвинув другой стул ближе, садится прямо перед Сережей, касаясь своим коленом его — Превращаешься в птицу? Это разве повод считать себя монстром? Глупости. Ты из тех, кого я встречал, напоминаешь настоящего человека больше всех. И твоя холодная кожа ничего не меняет. Возможно, именно из-за этой твоей кожи и твоего умения быть вороной ты мне и нравишься. — Тяжело будет. И больно, — почти шепчет Сережа, и на белой коже на секунду отражается вспышка молнии за окном — Я чувствую, Дань.       Даня лишь кивает, будто собственные чувства нуждаются в подтверждении, и наклоняется чуть вперед, касаясь Сережиных холодных губ своими. Коротко ведет по ним кончиком языка, будто пытаясь согреть и, стоит только Сереже податься навстречу, отстраняется. Не сильно, всего на пару сантиметров, чтобы в очередной раз потеряться в темноте чужих глаз и через собственный взгляд вывернуться наизнанку. Высыпать в холодные ладони все эмоции, мысли и чувства, а сверху этой горки, будто вишенку на торт, выложить собственное сердце. А Сережа смотрит в ответ, окутывает кровоточащий орган, все еще бешено бьющийся в Даниной груди, собственным теплом, и бережно лелеет Данины чувства, Данину еще неокрепшую, неосознанную в полной мере любовь в своей голове. Будет тяжело и больно, да, Даня понимает. Но, слыша лишь гром и чувствуя на щеке Сережино едва теплое дыхание, он готов ради пусть и мимолетного счастья потерпеть в конце и боль. — К слову, твое сердце я все-таки завоевал, Данила.

***

— Так, список дел на сегодня, — сонно говорит Сережа вместо «Доброе утро», заходя на кухню с пледом на плечах — Пинать хуи. Опять сидеть дома из-за дурацкой грозы и упиваться чаем, как девочка-подросток из плаксивых сериалов. — Ты смотрел плаксивые сериалы? — усмехается Даня и, делая небольшой глоток горячего кофе, чувствует холодную ладонь на макушке — Не трогай, у тебя руки холодные. — Так и мне не жарко, — парирует Сережа и падает на стул напротив, сильнее укутываясь в плед, и широко зевает — А ты че вскочил с утра пораньше?       Даня лишь поворачивает ноутбук с письмом от начальства экраном к Сереже, и тот, быстро пробежавшись по написанному взглядом, морщится, будто ему в глотку залили крепкого самогона. Даня в ответ на это лишь усмехается и, развернув ноутбук обратно, чуть приглаживает растрепавшиеся из-за Сережи волосы. Погода погодой, но работу никто не отменял, и плохого настроения или усталости она, к сожалению, не потерпит. А хотелось бы, очень хотелось бы забраться к Сереже под плед и говорить ему на ухо что-то отвлеченное и глупое, в очередной раз жаловаться на коллег или рассказывать истории из детства. Главное — не молчать, потому что Даня обладает хорошей памятью и вниманием к мелочам, а Сережа не любит гром. Он не боится громких и резких звуков до истерики и паники, но опасается их, и Даня частенько ощущает во время гроз его тревогу. С чем это связано — не понятно. Может, с тем, что Катя погибла в результате взрыва, а может из-за нескольких войн, которые Сережа наверняка видел или хотя бы слышал. Даня не спрашивает, не хочется ворошить явно не легкое прошлое. Но пара мыслей никак не дают покоя природному любопытству. — Спрашивай, — улыбается Сережа, перебивая Данины мысли, и пальцами прикрывает крышку его ноутбука — Я ж чувствую, что тебя опять жареный петух в жопу клюнул. Спрашивай. — Расскажешь о своем отце? — спокойно задает вопрос Даня, но взглядом дает понять, что ответ ему не необходим — О семье в принципе. — А че о нем рассказывать? Ну Юра, батя как батя, — пожимает плечами Сережа, задумчиво глядя в потолок — Катюху любил, что с ума сойти можно. Она ж полукровка, и кровь ее матери смешивалась именно с Юриной. Мы с Катюхой прямо копией его были, да я и сейчас не сильно отличаюсь. Судили его однажды, но ничего, отделался, так сказать, легким испугом. — Вас могут за что-то судить? — удивляется Даня и чуть отодвигает ноутбук — То есть, ну, серьезно все? — Ну вообще, да, такая херня, — Сережа вздыхает, видимо, вспоминая времена суда, и Даня чувствует, как тяжелы парню эти воспоминания — Ну за что у нас суды идут? Попытка отречься от сил, чтобы стать человеком. Несоблюдение договора, вот, по типу нашего. Смертоубийство человека или, ну, кого-то из наших. За каждое такое прегрешение делают засечки на запястье и, если их семь и больше набирается, то казнят. Раньше сжигали, но есть одна девушка, которая из огня восстала, переродилась, так сказать. Поэтому теперь сначала перерезают горло, а потом сбрасывают к вам, но смертник сгорает в полете. Это похоже на падающую звезду, а когда перерезают горло, закат у вас очень красивый. Ярко-красный из-за крови. Я однажды наблюдал за этим, когда мою знакомую казнили.       Даня этого бреда слушать больше не хочет, для его восприятия это слишком сложно и так блядски ужасно, что по всему телу несколькими волнами бегут холодные маленькие мурашки, на пару секунд сковывая мышцы. Но Сережа выглядит спокойным и его, кажется, уже не остановить, да Даня и не пытается. Сереже нужно вывалить это все, выговориться, и Даня не намерен его перебивать. Он сам знает, как тяжело таскаться с грузом невысказанных слов на плечах, и как легко становится, когда ты вываливаешь все это на человека, который действительно готов выслушать и молча, пусть одним взглядом или совсем простым действием, но поддержать. Сережа замолкает на несколько секунд и еще плотнее запахивает плед на груди, и Даня считывает тянущее ощущение в груди парня. Будто старый белый шрам, который, тем не менее, иногда неприятной, но терпимой болью напоминает о себе. — Вероника очень хорошая была, красивая и сильная девушка, — начинает Сережа, не поднимая от пола задумчивого взгляда — Выручала меня, когда я втихаря в ваш мир уматывал, чтобы за Катюхой сначала присматривать, а потом за тобой. Мне отец особо не разрешал сюда шататься. У моего друга есть засечка на запястье, потому что он ее любил очень, поцеловал однажды, и на суде это посчитали похотью. Ну, один из смертных грехов. И у нее засечка была за это же. И было несколько попыток отречься. Еще две засечки сделали и терпеть не стали, казнили. У нас вообще суды жестокие и несправедливые. — А у тебя есть эти засечки? — спрашивает Даня осторожно, почему-то будучи уверенным, что их нет. Он бы заметил, Сережа ведь в футболках постоянно.       Но Сережа лишь протягивает руку ладонью вверх, и Даня скользит ладонью по двум ровным шрамам ближе к локтю, находящимся ровно друг под другом. Он, будто завороженный, касается их самыми кончиками пальцев, плавно ведет вдоль и чувствует, как они режут его собственное сердце. Даня поднимает взгляд на Сережу, но тот лишь следит за его движениями с легкой улыбкой на бледных губах, и выглядит слишком спокойным для человека, у которого внутри, Даня знает, бушует ураган. Он лишь машет головой, но Сережа ловит его пальцы и мягко сжимает холодными ладонями. Контраст температур ощущается очень ярко, но Даня лишь сжимает в ответ Сережины пальцы, будто в попытке согреть, и взглядом просит не молчать. — Одна засечка за гнев, а вторая за уныние, — терпеливо разъясняет Сережа, вновь гипнотизируя своими глубокими, наверняка на самом деле несуществующими глазами — Я наорал на суд, когда Веронике вынесли приговор. Ну, не прям на сам суд, а на судью, на представителя, так сказать, Божьей воли. Хуйня несусветная. А вторую я получил после суда над отцом. Ну, сначала Катя умерла, из-за этого отец тоже гневу поддался, его судили, а я жесткую депрессию словил тогда. И вот, пожалуйста, есть пара шрамиков на память.       Молния ударяет как-то слишком ярко, отбрасывая короткую вспышку белого света на полупрозрачную кожу и светлые стены, и Даня против воли на пару секунд прикрывает глаза. А когда открывает, на Сережином лице уже не видно улыбки, он действительно сосредоточен, и свою ментальную радиостанцию скрывает под отвлеченной задумчивостью слишком хорошо, не подлезешь никуда, никакой проплешины в этом щите нет. Даня быстро бросает попытки, все-таки, личные границы существуют у всех, кем бы человек — или не человек — ни был. Он лишь позволяет Сереже внимательно изучать свое лицо, и выдыхает, когда тот, желая закрыть столь неприятную тему, просто берет и в абсолютно детском жесте показывает язык. Сережа сказал достаточно, облегчил собственный груз, а больше Даню особо ничего и не волнует. Он будет в долгу.

***

      Сережины холодные пальцы ощущались на ребрах как кусочки льда, он правильно и умело очерчивал ими худые бока и скользил вдоль позвоночника вверх. А вот поцелуи у Сережи, несмотря на холодные обескровленные губы, горячие. Они заставляют Даню цепляться пальцами за острые плечи и откидывать голову назад, лишь бы чувствовать больше касаний к своей шее. Теплый язык так чертовски правильно скользит по дрожащему кадыку, что Даня просто не может сдержать хриплого вздоха, рвущегося из груди, и Сережа лишь усмехается, делая поцелуи более кусачими и спускаясь ниже. Вязанный свитер явно мешается, и Сережа, одной рукой удерживая Даню за бедро на своих коленях, пальцем второй руки чуть отодвигает горловину, обеспечивая себе беспрепятственный подступ к ключицам. Где-то на границе сознания о чем-то кричит собственный здравый смысл, срывая голос, но для Дани, чьи мысли сейчас были заняты лишь холодными контрастными касаниями к своей коже, это был лишь надоедливый шум.       Сережа прихватывает зубами тонкую кожу прямо под левой ключицей, наверняка оставляя не серьезный, но заметный след от укуса, и этот голос в голове вдруг становится слишком хорошо различим. Даня перемещает руку на Сережину шею, заставляя поднять на себя взгляд, чувствует его желание на эмоциональном уровне, и сопротивляться неосознанному давлению двух горящих черных дыр кажется невозможным, но он справляется. Сереже впервые требуется какое-то время, чтобы понять Данин посыл, но, прочитав в нем взволнованную тревогу, Татищев лишь досадливо поджимает губы и досадливо кивает. Касается напоследок места укуса губами, но на этот раз без слепой пошлости. Легкое и трепетной прикосновение заменяет несколько глупых «Прости», и Даня лишь улыбается уголками губ. Чувствует, как холодные руки ложатся на спину уже поверх свитера, и позволяет завалить себя на диван. — Ненавижу свое происхождение, — по-детски обиженно бурчит Сережа куда-то Дане под подбородок, обвивая его руками, будто большого плюшевого медведя, заставляя тихо рассмеяться себе под нос — И правила эти я тоже на хую вертел. Кто вообще придумал эти смертные грехи? — Бог, наверное, и придумал, — пожимает плечами Даня, постепенно остывая, и надеется лишь, что то, что было в этом мире, остается в этом мире — Мне тоже не нравится это все. Но все равно лучше, чем очередная засечка.       Сережа не отвечает ничего, лишь лбом прижимается к Даниным ключицам и, кажется, собирается уснуть. Даня не против, ему и самому не помешало бы отдохнуть, в конце концов, завтра утром ему нужно будет утром снова идти в офис по этой ужасной, дождливой и слишком холодной для теплолюбивого парня погоде. Сережа, видимо, почувствовав Данину усталость и легкое раздражение, мягко пихает его пяткой по внутренней стороне колена. И Московский, согреваясь в холодных объятиях, послушно закрывает уставшие глаза, стараясь не обращать внимания на легкое жжение век. Такое иногда происходит, уже не впервые, Даня сбрасывает все это на то, что глаза часто пересыхают из-за работы с мелким шрифтом на текстах или с ноутбуком, и эта версия звучит достаточно правдоподобно и безобидно, чтобы придерживаться именно ее.

***

      Сережа счастлив. Он счастлив чуть больше двух месяцев, счастлив до первого снега, который пытается поймать языком, стоя на балконе в одном бледно-розовом вязаном свитере. А Даня, предпочитая наблюдать за этой очаровательной картиной из теплой квартиры, счастлив вместе с ним. Сережа хватает его за руку своими ледяными пальцами, а второй рукой забирается под футболку, обжигая морозом горячий живот, смеется, как всегда, живо и громко, и Даня не может на этот смех ни обидеться, ни разозлиться, ни даже проигнорировать. Он возмущенно вскрикивает и извивается, будто змея, падая на кровать в попытке уйти от морозного прикосновения. Но Сережа падает за ним и, все-таки убрав руки, опирается ими о кровать по обе стороны от Даниной головы. — Ну ладно, извини, — улыбается Сережа, заглядывая Дане в глаза, и его улыбка тает в коротком игривом поцелуе.       Счастье тает вместе со снегом спустя пару недель. Тает так же медленно, оставляя за собой лишь слякоть, смешанную с песком грязь и острую наледь. Взгляды становятся все задумчивее, улыбка все больше напоминает кукольную, то есть пластмассовую и абсолютно не настоящую, и лишь участившиеся поцелуи становятся трепетнее, а объятия — дольше и крепче. Сережа не радуется снегопаду, не пытается забросить снег с подоконника Дане за шиворот, и это беспокоит. Даня смотрит, улавливает каждое изменение во взгляде или голосе, но их природу понять не может, как бы не старался. Но он терпит, терпит ровно семнадцать дней, он считал. Лезвием, обрезавшим последнюю ниточку нервов, становится очередной приступ жжения век и Сережин судорожный, почти испуганный вздох, когда Даня с силой давит на слезящиеся глаза ладонями. — Сереж, что с тобой? — Даня хмурит тонкие брови, беспомощно поджимая губы, и медленно открывает глаза. Нужно сходить к окулисту — Ты странный какой-то. — Все в порядке, — машет головой Сережа, наиграно улыбаясь, а взгляд какой-то совсем потерянный — В порядке, просто… — Сережа, прекрати пиздеть, — грубо перебивает Даня, но Сережа лишь вздыхает в ответ, будто знает, что будет дальше — Забыл, что я и твои эмоции чувствую?       Даня смотрит Сереже прямо в глаза и осекается на вздохе, едва не давясь воздухом. Больше не чувствует, кроме собственных тревоги и волнения он не чувствует больше ничего, как бы не старался зарыться в собственную голову и как бы глубоко не копал. Тот небольшой, но уютный проход к Сережиному сознание наглухо завален огромными острыми валунами, и разгрести их просто невозможно. Даня, не понимая абсолютно ничего, мечется по Сережиному лицу взглядом, прося хоть что-нибудь объяснить, но тот упорно молчит, глубоко дыша. — Ты не почувствовал? — спрашивает Сережа, но понятнее от этого не становится — Ты выполнил свою часть договора. Теперь моя очередь.       У Дани будто одна из четырех камер сердца просто отрывается и сгорает изнутри. Вот так они и разойдутся, просто потому что когда-то пожали друг другу руки? Язык будто пришили к небу, и Даня лишь пару раз кивает головой, зубами прихватывая внутреннюю сторону щеки. Он позволяет Сереже себя обнять и уложить на диван, и сам, будто это может как-то помочь, будто Сережу это остановит, пальцами ныряет под черную футболку. Словно эта детская глупость, абсолютно бесполезная попытка сможет на корню изменить устои гребаных мирозданий. Даня ненавидит оба мира.       Холодная кожа на выступающих ребрах обжигает, но Даня лишь крепче прижимает ладонь, будто надеясь как-то согреть, а может просто хочет оставить отпечаток собственной руки на память. Сережа смотрит прямо ему в глаза завороженно, будто видит впервые, кончиком своего носа касается Даниного и холодными пальцами путается в светлых волосах на макушке. Бледные губы растягиваются в трепетной, но уверенной улыбке, но Даня ее абсолютно не разделяет. — Я придумаю что-нибудь. Ты веришь мне? — Даня кивает без раздумий, и Сережа кивает в ответ — Верь. Я с самим Богом поругаюсь, но мы еще увидимся.       Даня ничего не делает, лишь мягко касается Сережиных губ в невесомом поцелуе, и через него пытается показать, что не сомневается в парне ни на секунду. Он, греясь в холодных руках, засыпает поразительно быстро, хотя это больше похоже на падение в темноту. В комфортную, теплую темноту, которая гипнотизирует его уже несколько месяцев, с самой первой встречи.       Он просыпается на рассвете, путаясь ногами в пледе, и тяжело разлепляет тяжелые веки. Перед глазами — обивка собственного дивана, и Дане требуется некоторое время, чтобы осознать, почему он вчера вообще уснул на диване. И воспоминания действуют, будто бочка со льдом, в которую парня опустили без подготовки и сразу с головой. Он резко подрывается, садясь на диване, но почему-то знает, что Сережу уже не увидит. Вместо него, как бы на память, на диванной подушке, на которой спал Даня, лежит иссиня-черное перо, холодно блестящее из-за лучей рассветного солнца. Парень осторожно берет в руки это перо, проводя пальцем вдоль, и без веселья усмехается. Он готов подождать.

      Но через год Дане начинает казаться, что Сережа ему действительно просто приснился.

      Через два года Даня в этом полностью уверен.

      Через пять лет Даня женится на прекрасной девушке, и не понимает, зачем таскает в кошельке птичье перо.

      Через двенадцать лет его дочери исполняется семь, а через три месяца на свет должен появиться его сын. И Даня в этом браке абсолютно счастлив.

— Катюш, помогай маме и слушайся бабушку с дедушкой, — улыбается Даня, губами касаясь лба дочери, и встает на ноги — Ален, осторожнее там, на огород не суйся. Звоните, если что. — Я уже взрослая девочка, если ты не забыл, — усмехается девушка, и Даня передразнивает ее, быстро целуя в уголок накрашенных губ — Я приготовила целый холодильник, поэтому не голодай тут. Через недельку прибудем, не скучай.       Даня кивает и одной рукой мягко поглаживает округлый живот под свободным сарафаном, а другой взъерошивает темно-русые, почти черные, как у мамы, волосы дочери. Девочка улыбается и, хватая маму за руку, тянет на встречу с любимым дедушкой, на ходу крича энергичное «Пока-пока». Даня вздыхает, когда дверь закрывается, и уходит в зал, задерживаясь взглядом на своем отражении в черном экране телевизора. Под глазами залегли глубокие тени от вечной работы, иногда требующей на себя целые сутки. Сам взгляд — единственное из его внешности, что выдает его тридцать пять лет, усталый и потухший. В какой момент он потух — Даня не знает, да и никогда, наверное, не узнает. А в остальном его внешность так и зависла в возрасте двадцати пяти лет, спасибо генам и наследственности за медленное старение. Зато теперь его порой путают с отцом из-за почти идеальной схожести.       Даня поджимает губы и берет с журнального столика очки, одним легким движением надевая их на переносицу. Его ждет куча бумажной волокиты и прочей муторной работы, а вот сон можно отодвинуть на пару часов, поэтому Даня хватает со столику стопку документов, шариковую ручку и, решая не медлить, приступает к работе. Он лишь коротко прикрывает уставшие глаза и в который раз вздрагивает плечами. Эта темнота, теплая и комфортная, упорно напоминает ему о чем-то, топит в себе, но Даня просто не может понять, о чем именно. Нет, все-таки придется помедлить, организму срочно требуется кофеин, и парень отбрасывает документы с ручкой обратно на столик, вставая на ноги. Да, кофеин ему жизненно необходим.       Даня заходит на кухню и вздрагивает всем телом, нецензурно вскрикивая от неожиданности, потому что на его столе сидит гребаная ворона, залетевшая, наверное, через открытый балкон, и смотрит прямо на Даню умным, осознанным взглядом. И шестеренки в голове, скрипя и надрываясь, в несколько раз ускоряют свой ход, вспоминается и побитое жизнью перо в кошельке, и утягивающая в себя с головой чернота. Даня всем сердцем надеется, что все это — проделки уставшего мозга, что к нему в квартиру просто залетела птица, такое ведь случается. Наверняка у каждого второго бывало. Даня с силой жмурит глаза, пока векам не становится больно, но, открывая, впадает в почти панический ступор. Чернота чужих глаз снова гипнотизирует, и улыбка на бледных губах, тоскливая и обреченная, заставляет сердце остановиться. Даня вспоминает все моментально и резко, будто прошло не тринадцать лет, а пара дней. — Помнишь меня еще? — спрашивает Сережа, а голос дрожит, тихий совсем. — Блять, Господи, нет, нет, нет, — шепчет Даня почти в бреду, проводя рукой по волосам и сильно сжимая пряди на затылке — Тринадцать ебаных лет. Нахуя, Сережа? — Просто с тобой увидеться, хотя бы еще один раз, на пару минут, — сипит Сережа, пытаясь держать дыхание в норме — Я понимаю все, Дань, и мы увиделись. Теперь, если ты скажешь уйти, то я уйду сию же секунду.       Даня отрицательно машет головой и твердо смотрит Сереже прямо в глаза. Уйти? Ну уж нет, у Дани много вопросов, слишком много, чтобы просто взять и сказать Сереже уйти. Но для начала необходимо дать выход своим эмоциям, и Даня, будто в прострации, с размаха бьет Сережу по лицу, не обращая внимания на то, как этот удар отзывается в запястье разрядом тока. Ему это было нужно, просто необходимо, и это помогло хоть немного взять себя в руки. А Сережа, глупо хлопая мокрыми ресницами, выглядит так, будто осознает, что этот удар он заслужил, но не совсем осознает, за что именно. — А теперь поговорим, — ядовито улыбается Даня дрожащими губами, и Сережа тяжело сглатывает, не стирая с лица пластмассовой улыбки — Для начала, прекрати строить эту гримасу. Тринадцать лет, Сережа. Ты опоздал лет так на восемь, как минимум. Почему, блять, только сейчас? — Меня судили, — просто отвечает Сережа, действительно стирая подобие улыбки с белых губ, и его голос становится ощутимо тверже — Я сидел под гребаным следствием и самостоятельно не мог и шагу ступить. Спасибо отцу и его другу за то, что я сейчас здесь, хотя бы на несколько минут.       Вопросы, которые роились в голове, тут же схлопываются, словно тысячи звезд, и на их месте яркими огнями загорается парочка новых, ослепляя изнутри. За что судили Сережу и какого хрена он, выйдя из-под следствия, выглядит настолько убито и потеряно? Но задать их Даня не может, вообще ничего сказать не может, глядя на то, как Сережа делает шаг ближе и взглядом просит разрешения на что-то. Даня лишь кивает и снова, как тринадцать лет назад, тонет в этой абсолютной черноте, но теперь она кажется мертвой, будто из глупых ужастиков. Сережа дрожащими пальцами снимает с Дани очки и откладывает на стол, заглядывая в глаза, а его кожа все такая же неестественно холодная. Не меняется ничего. — Мне вынесли приговор, — шепчет Сережа, завороженно глядя в голубизну Даниной радужки — Меня казнят сегодня, как только я вернусь отсюда. Перережут горло и сбросят вниз, чтобы я просто сгорел в полете.       Даня слушает все это, будто добровольно позволяет вставлять себе в уши острые лезвия, и бегает взглядом по Сережиному лицу, слишком спокойному для человека, который умрет с минуты на минуту. Даня почему-то вспоминает о Сережином отце, не представляя даже, что тот чувствует, зная, что сегодня его сын умрет, а сам чувствует странную вину. Неопознанный страх будто скручивает все тело толстыми металлическими цепями, и Даня начинает жалеть, что просто не сказал Сереже убираться вон из его квартиры. — За что? — выжимает из себя Даня, чувствуя, как в горле закручивается острый ком, разрезая глотку. «За что тебя казнят?». «За что ты когда-то повстречался мне?». «За что мы должны переживать все это дерьмо?». Слишком много вопросов, и почти ни на какой из них нет ответа. — Несколько попыток отречься и остаться человеком в вашем мире, — спокойно отвечает Сережа и показывает ровно семь засечек на запястье, выглядя абсолютно расслабленно, но в близи Даня видит, как чуть дергается его нижнее веко — Детей береги, это самое главное. Девочка на мою сестру похожа очень, присматривай за ней. Я люблю тебя, Дань, до сих пор люблю. И до последнего вздоха буду. — Закат? — вместо ответа сипит Даня, чувствуя, как разрастается в горле колючий ком.       Сережа кивает, и только сейчас Даня замечает отголоски страха в смирившихся черных глазах и дрожащих запястьях. Он позволяет коснуться своих губ в коротком поцелуе, преисполненном трепетом и всей любовью, которые Татищев хранил в себе все тринадцать лет. Даня закрывает глаза, успев скользнуть пальцами по холодной ладони до того момента, как Сережа отстраняется и до ушей долетает лишь шелест крыльев. Московский не винит себя за то, что не смог сохранить собственные чувства, не винит и за то, что сейчас вытащил их полумертвые остатки из самых глубин собственного сердца без одной камеры. Винит лишь за то, что когда-то позволил Сереже влюбиться, а себе — полюбить в ответ. А на столе его снова, как тринадцать лет назад, встречает черное перо, и Даня убирает его в карман домашних штанов.       Даня достает из мини-бара бутылку коньяка и первый глоток делает прямо из горла, надеясь утопить в спиртном ком в горле, изнутри разрывающий горло. Не помогает. Слезы все-таки выступают в уголках глаз, вынуждая запрокинуть голову назад, глядя в идеально белый потолок. Только вот от воспоминаний так просто не сбежишь, они выбираются одно за другим, ползают по мозгу, словно сколопендры, и добивают фантомным звуком звонкого, живого и часто некрасивого смеха. Еще один глоток уже не обжигает слизистую, а лишь согревает весь организм, теплым шаром закручиваясь в желудке. Телефон навязчиво вибрирует в кармане, и Даня абсолютно не хочет сейчас говорить хоть с кем-то, но все-таки принимает вызов, даже не глядя на имя звонящего. — Папа, але! — звучит звонкий девичий голос на том конце провода, и Даня закрывает глаза, пытаясь взять себя в руки — Пап, посмотри, там такое небо красивое. — Конечно, солнышко, — выдыхает Даня и крепче сжимает пальцами горло стеклянной бутылки, чувствуя, как перо в кармане прожигает бедро даже через ткань домашних штанов — Уже бегу.       Даня сбрасывает вызов и, задержав дыхание будто перед прыжком в воду, выходит на балкон, откуда как раз очень хорошо видна вся красота заката. Небо размазало по горизонту алые, будто кровь, облака. Сережа такой же живой и яркий, как этот закат, чистый и, несмотря на все грехи, таящиеся где-то на поверхности души, почти невинный. Сережа был таким же, пока не стал первой тусклой звездой, пролетевшей недалеко от огромного солнечного шара и потухнувшей за считанные мгновения.       Сегодня, в начале девятого вечера, Даниному небу перерезали горло.