Untitled (perfect lovers)

                                                                                    «Не бойтесь часов, они — наше время, время было так щедро к нам.                                                                                     Мы запечатлели время со сладким вкусом победы.                                                                                     Мы победили судьбу, встретившись в определенное время. Мы являемся продуктом времени, поэтому мы отдаем дань тому, чему должны: времени.                                                                                     Мы совпали во времени, отныне и навсегда».                                                                                     (Феликс Гонсалес-Торрес — Россу Лейкоку, 1988)                                                                                     4. Отношение художника к страданию:                                                                                     — Художник должен страдать.                                                                                     — Лучшие работы рождаются из страданий.                                                                                     — Страдание ведёт к преобразованию.                                                                                     — Через страдания художник возвышает свой дух                                                                                     — Через страдания художник возвышает свой дух                                                                               — Через страдания художник возвышает свой дух                                                                                     (Манифест жизни художника, Марина Абрамович, 1997)                         ЯНВАРЬ       «Дорогой Фрэнсис!       Как вы, возможно, помните, в этом году исполняется 60 лет Художественной галерее Франклина: в рамках празднования я запланировала серию персональных выставок наших самых успешных и самых известных художников, которые будут проходить в течение года.       Конечно, празднование юбилея Галереи невозможно без ваших работ, и я уверена, что вы примете приглашение.       В идеале ваша персональная выставка начнётся в мае следующего года и продлится до первой недели августа.       Тема на ваш выбор.       Если бы вы пришли в Галерею завтра в 14:00, мы могли бы подробно обсудить эту идею.                                                                                                                                     Искренне Ваша,                                                                                                                                                       София Крэкрофт.       Художественная галерея Франклина.       Почтовый ящик 7904.       Лондон, W1A 7BN».       Фрэнсис бездумно покусывает нижнюю губу, в который раз перечитывая письмо.        Это — прекрасная возможность. Персональные выставки — его конёк, он никогда не отказывается ни от одной, и его уже много лет представляет Художественная галерея Франклина. Они всегда плодотворно сотрудничали.        Художественная галерея Франклина, основанная в 1961 году отцом Джона Франклина, начинала как традиционное выставочное пространство, где демонстрировались британские и европейские художники-визуалисты. На протяжении десятилетий это было тихое, винтажное место, словно застрявшее в прошлом. Однако оно соответствовало своему назначению и было хорошо известно в Лондоне как место, где можно полюбоваться великими мастерами XIX и XX веков. Когда Джон Франклин получил её в наследство от отца, он продолжил его дело, превратив галерею в тихий стабильный уголок на севере Лондона: не достопримечательность для туристов, а место, которое вы посещаете, потому что знаете о его существовании.        Затем, в девяностых годах, жена Джона, неукротимая Джейн Франклин, заняла место мужа и взяла Галерею в свои более умелые руки, буквально перевернув её вверх дном: она перенесла её в новое минималистичное пространство в Сохо, прямо в центре Лондона, в современном здании с огромными окнами, выходящими на главную улицу, ослепительно белыми стенами и четырьмя просторными залами. Однако самым большим её достижением стал вид искусства, который она выбрала для галереи: если её предшественники искали исключительно традиционных художников и случайных скульпторов, Джейн была более открытой и внимательной к современности: она отказалась от фигуративных картин, признавая потенциал новых медиа, таких как перформанс, видеоарт и инсталляции, решив показывать только современных живых художников.       Сам Фрэнсис был одним из первых художников, которых отыскала Джейн, когда его работы больше никого не интересовали после долгой паузы и резкой смены стиля. Сначала он очень неохотно сотрудничал с ней, учитывая количество безуспешных попыток связаться с Джоном Франклином, чтобы продемонстрировать свои работы в прошлом, но десятиминутного разговора с Джейн оказалось достаточно, чтобы изменить своё мнение и понять, насколько кардинально отличался её стиль от работы её мужа.        В тот же вечер они подписали контракт и с тех пор работали вместе с ней и с Софией, племянницей Джейн.        Так что персональная выставка — это действительно идеально. Единственная проблема в том, что Фрэнсис достаточно давно не был в галерее.        Его нельзя в этом обвинить! Он сгорает от стыда каждый раз, когда вспоминает свою последнюю встречу с Софией, её недоверчивый взгляд, наполненный жалостью с оттенком разочарования, её холодное «Ты уже знаешь мой ответ, Фрэнсис», из-за чего ему захотелось откусить себе язык.       Он знает, что не сможет избегать её вечно, иначе его работа от этого пострадает, а это последнее, чего он хочет.       Вздохнув, он начинает печатать ответ.                                ***       Он приходит в Художественную галерею Франклина ровно в два часа.       Он один, беспокоить Джопсона не было никакого смысла, поскольку Фрэнсис и София, вероятно, будут обсуждать только общие направления выставки. Плюс, для такого понимающего человека, каким всегда был Джопсон, встреча с Софией прямо сейчас уже достаточно тревожна, как и для самого Френсиса.       Он уже собирается войти в галерею, когда открывается дверь и уверенной походкой навстречу выходит мужчина. Фрэнсис присматривается получше, потому что это…       — Фрэнсис Крозье! — Восклицает Генри Ле Весконт с ослепительной улыбкой и зажатой в зубах незажжённой сигаретой. — Как раз вовремя! Наконец-то мы встретились лично. Генри Ле Весконт, — он протягивает руку, — помощник Джеймса Фицджеймса.       Чего Фрэнсис вовсе не ожидал от сегодняшнего дня, — так это наткнуться на одного из людей, которых он изо всех сил старался избегать в последние несколько лет, и быть встреченным им с таким энтузиазмом.       — Да, вас можно увидеть повсюду, — бормочет он, надеясь, что Ле Весконт не намерен заводить разговор. — Приятно познакомиться, Генри.       Фрэнсис — существо отнюдь не социальное, он старается избегать презентаций, выставок и вечеринок насколько это возможно, но даже он знает, кто такие Ле Весконт и его босс (и, как подозревает Фрэнсис, партнёр): Джеймс Фицджеймс, одна из самых ярких звёзд художественного небосклона, самый знаменитый художник перформансист последнего десятилетия и, наконец, что не менее важно, феномен Instagram и десятое место среди самых влиятельных людей по версии журнала Time в 2018 году.       Разумеется, Фрэнсис знает, кто такой Фицджеймс.       Все знают, кто такой Фицджеймс.        И, конечно же, странно, что такой потрясающий человек, как Фицджеймс, выбирает себе в помощники кого-то вроде Ле Весконта. Они всегда появляются на обложках журналов рука об руку, выглядя как супермодели в одежде топовых модных брендов, которые сотрудничают с ними и спонсируют работу Фицджеймса.       Фрэнсис вращается этой среде всю жизнь, и, по его скромному мнению, художник должен быть исключительно художником, а не влиятельным лицом или звездой социальных сетей. Однако Фицджеймсу нравится быть в центре внимания всего мира, Фрэнсис это знает. Он видел, как тот столько раз хвастался своими супер крутыми, очень дерзкими выступлениями на гала-концертах и прочих мероприятиях: человек-фейерверк, необычайно громкий и яркий, вечно появляющийся в совершенно безумных, невообразимых нарядах: в юбках, брюках и платьях или вообще без ничего (слава Богу, Фрэнсис не был приглашен на ту вечеринку). Это, опять же, по мнению Фрэнсиса, не имеет смысла: хороший художник должен уметь производить впечатление только своей работой, а не своим гардеробом и шутками.       Он до сих пор помнит, как впервые услышал об этом многообещающем молодом английском художнике, парне с повторяющимся именем, который, казалось, появился из ниоткуда и чьим первым произведением искусства стало реальное ранение в руку. Фрэнсис подумал тогда, что он придурок, и не придал этому особого значения, но не прошло и трёх дней, как весь мир заговорил о Джеймсе Фицджеймсе, новой звезде на художественном небосклоне.       Это было почти десять лет назад. С тех пор мир не перестаёт говорить о нём, и Крозье изо всех сил старается избегать Фицджеймса, потому что знает — он не станет проявлять вежливость, если Фицджеймс поинтересуется его мнением о своих работах.        Это была гораздо более трудная задача, чем он представлял изначально, поскольку Джейн Франклин сразу же выделила Фицджеймсу место в своей галерее. Фрэнсис слишком часто натыкался на человека, который, как он считал, по прошествии стольких лет всё ещё оставался великовозрастным ребёнком. Но, по счастливому стечению обстоятельств, Фрэнсису всегда удавалось не разговаривать с ним напрямую. Но сегодня, видимо, удача изменила ему.       — Проходите, мы в офисе Софии, — говорит Ле Весконт, кладя сигарету обратно в карман.       Бровь Фрэнсиса приподнимается: «Мы?»        -Я и Джас, — говорит Ле Весконт, как будто это было очевидно, — и София.        Джас? Эти двое определенно вместе. Не то чтобы это попахивало скандалом, поскольку Фитцджеймс открыто и категорически не натурал, и он отмечает это при любой возможности, используя свою сексуальную ориентацию как еще один способ побудить людей говорить о нём.       — На самом деле я здесь, чтобы увидеть Софию, — произносит Фрэнсис, — у нас встреча в два.       — О, да, так же, как и у нас. Мы все здесь ради выставки, — роняет Ле Весконт, приглашая войти в галерею, — Вашей и Джаса.        Его и, простите, что?       — Извините, вы, должно быть, неправильно поняли, — говорит Фрэнсис, безнадёжно следуя за ним по галерее. — У меня должна быть персональная выставка, а не коллективная.        Ле Весконт поворачивается, снова сверкая улыбкой.       — София всё объяснит, — говорит он, прежде чем театрально открыть дверь её офиса, — я собирался покурить и только посмотрите, кого встретил! — объявляет Ле Весконт, отходя в сторону, чтобы дать присутствующим возможность увидеть Фрэнсиса, который мгновенно ощущает себя жуком под микроскопом. На него уставились двое: София, что уже само по себе заставляет Фрэнсиса напрячься, и Фицджеймс, который тут же вскакивает на ноги, как нетерпеливый ребёнок, пытающийся произвести впечатление на учителя.       И подумать только, Фрэнсис не взял с собой Джопсона! С ним было бы гораздо проще…        Он заставляет себя не вздыхать вслух, вместо этого предпочитая изучить человека, стоящего перед ним: Фицджеймс выглядит как всегда нарочито ярким, в длинном светло-зелёном пальто, пурпурных штанах — а кто носит пурпурные штаны в тридцать лет? — и в красных кожаных туфлях на каблуках. На его правом запястье сверкают два толстых золотых браслета, а пальцы украшают бесчисленные кольца. Его длинные волосы собраны в какую-то беспорядочную прическу, удерживаемую золотыми палочками для волос, которые Фрэнсис видел на нем почти каждый раз, когда натыкался на него.       Фрэнсиса бесит, что Фицджеймс выглядит стильно и подтянуто в столь абсурдном сочетании цветов и фактур.        — Фрэнсис. — София вежливо улыбается, вставая, чтобы обнять его, тем самым избавляя от смущения, пока он решает, как её поприветствовать: — Рада тебя видеть.       — Привет, Софи,— он привык называть её так и не жалеет об этом. — Боюсь, я пришёл слишком рано? — говорит он, красноречиво глядя на Ле Весконта и Фицджеймса.       София качает головой:        — Ты как раз вовремя, я сейчас всё объясню. Я полагаю, ты уже знаком с Джеймсом?        Она знает, что знаком, они так часто говорили о нём, когда были вместе — или кем бы они там ни были.        Фрэнсис не смотрит на Фицджеймса.        — Да. Мы иногда пересекаемся.        — Разве это не мистика? — восклицает Фицджеймс, почти пугая Фрэнсиса своим низким звучным голосом. — Я только что говорил Софии то же самое, потому что она спросила, знаю ли я вас, и, конечно, я знаю, кто вы, но мы никогда не говорили должным образом. Мы не были представлены раньше, — он протягивает руку Фрэнсису, прежде чем тот успевает что-то сказать. — Приятно наконец познакомиться с вами, Фрэнсис.       Искушение заявить, что они не общаются по имени, слишком велико, но Френсис сдерживается, не желая устраивать сцену. Он и так считает эту встречу ужасной.        Он пожимает Фицджеймсу руку. У него удивительно мягкая ладонь и крепкое рукопожатие.       — Взаимно, Фицджеймс, - роняет он без радости.        Его широкая улыбка немного тускнеет.        — А с Генри вы, как я понимаю, уже знакомы, — София отступает за свой стол. — Пожалуйста, присаживайтесь. Я могу объяснить, почему была так взволнована последние несколько дней.        Она действительно выглядит взволнованной, её глаза сияют, а на губах играет искренняя улыбка. Фрэнсис опускает взгляд и садится на предложенный стул рядом с Фицджеймсом, который закидывает ногу на ногу, кладя руки к себе на колени. Он отрывает взгляд от своих ослепляющих пурпурных штанов.        Что бы София ни придумала, Фрэнсис надеется, что это будет быстро и безболезненно.        — Причина, по которой я пригласила вас обоих сюда сегодня, связана с выставкой, о которой я упоминала в электронном письме, — говорит София.        — Это персональная выставка, — замечает Фрэнсис, ожидая подтверждения.        Она смотрит на него.       — Да, персональная выставка. Однако, — добавляет она, — если быть точнее, это будет двойная персональная выставка, — она переводит взгляд с Фрэнсиса на Фицджеймса, — Ваша выставка.       Фрэнсис недоверчиво фыркает.        — Так типично для тебя сказать то, что выгодно, и опустить остальное.        — Фрэнсис, — она предупреждает его тем же голосом, который использовала, когда они ещё были вместе. Голосом, означающим, что Фрэнсис в опасной близости от черты, которую лучше не переступать.       Фрэнсис чувствует, как Фицджеймс ёрзает рядом с ним, но всё же молчит. Боже, София ведь знает, что Крозье не умеет работать с другими людьми, она это отлично знает.        Он вздыхает.       — Продолжай.        — Выставки этого года посвящены нашей галерее, — она смотрит на него. — Фрэнсис, ты один из художников, которые были с нами дольше всех, один из столпов второй жизни Художественной галереи Франклина. Джеймс, — она обращает на него взгляд, нежно улыбаясь, — ты один из наших самых молодых и успешных художников. Вы, ребята, занимаетесь очень разными видами искусства, и я уверена, что вы оба это знаете. Вы представляете историю и будущее нашей галереи, и поэтому я хочу соединить вас двоих.        — Потому что в этом нет смысла? — спрашивает Фрэнсис.       — Потому что, — игнорирует его тон София, — это будет здорово. Двое из наших лучших художников, которые никогда раньше не работали вместе и которых никогда не видели вдвоём, впервые проведут совместную выставку. — Она снова смотрит на Фицджеймса — Твой тревожный перформанс, — затем на Фрэнсиса — И твои разрушительные «леденцы». Это будет великолепно.        Фрэнсис ненавидит себя за то, что София кажется ему наиболее соблазнительной именно в таком состоянии, когда она говорит о том, чем действительно увлечена.        Однако ещё больше его бесит тот факт, что в её словах определённо есть смысл. Её замысел может действительно стать отличной выставкой.       — Я не могу дождаться! — объявляет Фицджеймс с сияющими глазами, будто взрываясь от переполняющей его энергии. Он поворачивается к Фрэнсису. — Для меня это большая честь.        "Боже, он так молод…"        — Я не уверен, что это хорошая идея. — отвечает Фрэнсис. — Обычно я работаю один…        — Да, я знаю, — с энтузиазмом прерывает его Фицджеймс, — я видел все ваши выставки в Лондоне и несколько по Европе, когда ездил на свои собственные шоу. Один раз в Гонконге, меня спросили…        — И я не уверен, что мне нравится то, что вы делаете, — добавляет Фрэнсис.       На мгновение лицо Фицджеймса вытягивается от удивления, словно не ожидал, что Фрэнсису может не нравиться его искусство.       — Извините, что приходится говорить вам об этом.        — Бьюсь об заклад, я смогу изменить ваше мнение, — произносит Фицджеймс с нахальной ухмылкой, быстро возвращая уверенность голосу.       Фрэнсис приподнимает бровь.       — Послушайте, я знаю, что мне нравится, и это точно не перформансная театральная чушь. Извините, что не являюсь одним из ваших многочисленных поклонников. У вас их и так предостаточно.       — Фрэнсис, — София окликает его и голос её холоден, как лёд. — Я сказала, что вы должны работать вместе, и на этом всё. Я знаю, что делаю. Выставка откроется во вторую неделю мая и закроется во вторую неделю августа. У вас обоих есть время до февраля, чтобы дать мне тему и, возможно, название, и до середины-конца апреля, чтобы предоставить список работ и план того, что вы оба собираетесь продемонстрировать. — Она пристально смотрит на них и продолжает: — У вас есть четыре месяца, чтобы разобраться со своими разногласиями и хорошо поработать.       — София, послушай…       — Нет, Фрэнсис, это ты послушай меня, — она не повышает голос, но эффект тот же: она полностью завладела их вниманием. — Это важно, и я не принимаю никаких жалоб. Вам не нужно становиться друзьями, Боже упаси, просто работайте вместе, делайте своё дело. К счастью, у тебя это здорово получается.       В воздухе повисает напряженная пауза. Однако Фицджеймс абсолютно спокоен.       София продолжает пялиться на Фрэнсиса с видом львицы, готовой поставить его на место, если он снова попытается возразить.       Он понимает, что она уже приняла решение и знает, что она не примет «нет» в качестве ответа. Их взаимное упрямство было одной из многих причин, по которым отношения между ними не сложились.       — Если мы закончили, я бы хотел уйти, - говорит он сквозь стиснутые зубы.       — Мы закончили - отвечает София. — Я пришлю вам обоим электронное письмо с расписанием и списком выставок.       Фрэнсис вскакивает на ноги в тот момент, когда она заканчивает говорить.       — Пока, София. — Он кивает двум мужчинам. — Фицджеймс. Ле Весконт.       Он разворачивается на каблуках и в мгновение ока вылетает из офиса, зная, что это очень смахивает на бегство, но кому какое дело? Он просто хочет покинуть галерею и побыть один в течение четырёх чёртовых минут, чтобы очистить свой разум и, возможно, позвонить Джопсону или Томасу, чтобы прокричать о Софии и её глупой идее, а также о Фицджеймсе и его дурацких пурпурных штанах.       — Фрэнсис!       Голос Фицджеймса доносится до него, когда он только выходит из галереи, чёрт бы его побрал. Он не может игнорировать его, не тогда, когда он его зовёт, не тогда, когда им действительно предстоит работать вместе четыре месяца. Фрэнсис оборачивается. Фицджеймс один, Ле Весконта с ним нет.       — Что ещё?       Фицджеймс прикусывает внутреннюю сторону щеки, но, несмотря на это, выглядит таким же уверенным в себе, как и раньше, возвышаясь над Фрэнсисом в своих кроваво-красных туфлях на каблуках.       Господи, Фрэнсис надел пиджак на эту встречу и подумал, что выглядит шикарно. Теперь он чувствует себя ужасно нелепым.       — Послушайте, — Фицджеймс пристально смотрит на него, — мне жаль, если вы рассчитывали на что-то другое, но даю гарантию - я знаю, что делаю. Может, вам и не нравятся мои работы, но вы и не обязаны их любить. Я от этого не умру, — он даже слегка улыбается собственной шутке. — Вы не первый, кто не понимает того, что я делаю.       Фрэнсис цокает языком.       — Трудно в это поверить, так как все целуют землю, по которой вы ходите.       — Не моя вина, если людям нравится целовать что попало, — быстро отвечает он так, словно сам удивлён этим фактом.       — Вы понимаете, что я имею в виду, мистер самый влиятельный человек года в Instagram.       Глаза Фицджеймса расширяются при этих словах, и он действительно краснеет, выглядя немного испуганным.       — Пожалуйста, не напоминайте мне.       — Почему нет? Это одно из ваших самых больших достижений, не так ли?       — Я очень надеюсь, что это не так, — говорит он твёрдым голосом и снова кусает внутреннюю сторону щеки.       Это у него нервный тик? Может ли Джеймс Фицджеймс быть чем-то большим, чем просто самоуверенный идиот?       — Что ж, возможно, так и есть. — Фрэнсис говорит, потянув за эту драгоценную нить сомнения, которую он только что нашел, желая заставить Фицджеймса чувствовать себя так же неуместно, как он сам себя чувствует. — Может быть, это то, чем вы являетесь: лишь внешность и никакой сущности, и вы и ваши «произведения искусства», — он выразительно рисует кавычки в воздухе. — Возможно, никто не говорил вам раньше, но запираться в галерее с гепардом — это не искусство, а безрассудство и глупость.       При этом весь вид Фицджеймса меняется: ещё минуту назад он веселился и шутил, а теперь его взгляд становится жёстким, рот кривится от возмущения и весь он напрягается, будто едва сдерживается, чтобы не ударить Фрэнсиса. Ему требуется мгновение, чтобы собраться с мыслями и снова обрести дар речи.       — Знаете, Фрэнсис, даже если бы вы были величайшим художником всех времён, это всё равно не дало бы вам права вести себя как мудак и ребёнок, который не получил то, что хотел, — он тщательно произносит каждое слово холодным голосом. — Но вы, конечно, не величайший художник всех времён, так что…       Он пожимает плечами, насмешливо разводит руками, выгибая бровь, словно говоря: «Так что ты даже не достоин разговаривать со мной». Фрэнсису этого достаточно. Он качает головой и отворачивается, не желая больше обращать на него внимания.       — Увидимся, Фицджеймс.       Он идёт к станции метро, не оглядываясь.                                ***       По дороге домой Фрэнсис отправляет Джопсону электронное письмо, чтобы сообщить ему последние новости и, пользуясь случаем, рассказать о сложившейся ситуации. Он также прикрепляет электронные письма Софии, вчерашнее и то, которое она обещала отправить ему и Фицджеймсу сегодня, уже оказавшееся в его почтовом ящике.       Джопсон отвечает через минуту, спокойный и понимающий, как всегда, заверяя Фрэнсиса, что он свободен для встречи в любое время и что выставка - это отличная возможность, и ему не терпится помочь.       Благослови его Господь. Джопсон только что окончил университет, но взять его своим личным помощником было одним из лучших решений Фрэнсиса. Он молод, но амбициозен, чрезвычайно точен и невероятно услужлив, всегда удивляет Фрэнсиса тем, что отвечает на его просьбы и потребности ещё до того, как он успевает их озвучить.       Возможно, благодаря успокаивающему присутствию Джопсона рядом, он сможет пережить Фицджеймса.       В течение четырех месяцев.       Боже…       Он вздыхает и убирает телефон до конца поездки, пытаясь хоть немного отвлечься.       Как только Фрэнсис добирается до студии, он звонит Томасу.       Он бы многое отдал, чтобы выпить с ним прямо сейчас, как они делали много лет назад, чтобы закончить день. Это был их ритуал и один из его любимых моментов недели. Затем произошло то, что должно было произойти - Фрэнсис потерял контроль над собой: он пил, когда был с Томасом, он пил, когда не был с Томасом, он пил, оставаясь в своей пустой квартире, он пил, когда работал, отчаянно пытаясь перестать чувствовать пустоту, которую оставил Джеймс. Не успел он опомниться, как уже пил всё время, пока бодрствовал.       После неопределённого периода, который до сих пор кажется ему запутанным кошмаром, Фрэнсис наконец пошел на реабилитацию, стал посещать психотерапевта, принимал лекарства, которые заставляли его чувствовать оцепенение и сонливость, сменил лекарства, нашёл те, которые ему помогали, и медленно, очень медленно пошёл на поправку. Наконец наступил день, когда ему удалось встать с постели. Он сделал это снова на следующий день. И на следующий день после этого. Иногда у него не получалось, он просто не мог этого сделать, не мог встать, не мог даже подумать о том, чтобы встать с кровати, не говоря уже выходе из квартиры. Но, оставаясь дома, он чувствовал себя только хуже, потому что в каждом углу его поджидали воспоминания, острые, как ножи: правая сторона кровати, пустая; ящики Джеймса в шкафу, пустые; одна зубная щетка на раковине вместо двух.       В первый раз Фрэнсис заметил пустоту, когда уже было покончено с зависимостью от алкоголя или неправильных лекарств. Он кричал и плакал, как сумасшедший, словно был одержим дьяволом, он действительно чувствовал себя одержимым этой дикой болью, смешанной с чистой яростью - и это было невыносимо. Он потерял контроль над собой и швырнул в стену грёбаную зубную щетку, затем стакан, затем всё, что попало под его дрожащие руки - и продолжал буйствовать до тех пор, пока не осознал, что делает.       Несколько часов спустя, убирая беспорядок, который он устроил, чувствуя себя виноватым, пристыжённым и просто глупым, он понял, что так больше не может продолжаться.       Он подписал контракт на продажу дома с замирающим сердцем, словно одержимый считая в уме от одного до ста, чтобы не думать о том, что он делает.       Это был дом, который они выбрали вместе, потому что Джеймсу нравился район и он хотел большую кухню, потому что любил готовить. Это был дом, в котором они занимались любовью, ругались. Это был их дом. И вдруг дом стало принадлежать уже не им двоим, а только Фрэнсису. Он не хотел этого, не знал, что с ним делать, когда стал его единоличным владельцем.       Томас и Эстер позволили ему пожить у них несколько недель, пока он не нашёл другую квартиру: она была небольшой, зато совершенно не походила на старую, а это было всё, чего он хотел от нового жилища.       Это не было похоже на дом (зачем ему вообще ещё один дом?), но у него была кровать, крыша над головой, и он больше не занимал диван Томаса и Эстер. Разве это не всё, что ему нужно?       Сегодня он всё ещё не чувствует себя там как дома. Но Фрэнсис выкрасил стены в бледно-жёлтый цвет, и у него есть Нептун — замечательный пёс, с которым дом не кажется таким пустым.       Бывают дни потяжелее, бывают дни полегче. Он вспоминает их все, один за другим.       Он не выпил ни капли алкоголя с момента реабилитации и теперь старается оставаться в студии, подальше от любого возможного соблазна, пытаясь отвлечься, положив перед собой кусок холста. Может быть, в этот раз всё будет по-другому, думает он, прекрасно зная, что всё будет точно так же, как и в любой другой раз за последние девять лет.       Боже, он так скучает по живописи, что иногда едва может дышать.       К счастью, голос Томаса доносится из его телефона громко и хрипло, нарушая его одиночество, в то время как Фрэнсис кружит вокруг стола снова и снова, не в силах оставаться на месте.        — Фицджеймс? — Томас разражается смехом, когда Фрэнсис говорит ему. — Ради всего святого, что ты сделал с Софией, чтобы она объединила тебя с Фицджеймсом? Даже пингвины Антарктиды знают, что он тебе не нравится.        — Судя по всему, предложение два раза подряд — это пропуск в ад. — Фрэнсис закрывает лицо рукой, откидывая волосы назад. — Я пытался сказать ей, но она просто убеждена, что мы сможем сделать нечто достойное.       — Да, ты сможешь, — без колебаний соглашается Томас. — Ты знаешь, как делать своё дело, хоть с Фицджеймсом хоть без него.        Фрэнсис хмыкает.        — Я просто не понимаю, почему София не сказала мне раньше, — он зажимает переносицу, — я был там единственным, кто понятия не имел, что происходит, выглядел как идиот.        — Да ладно тебе, Фрэнк, — говорит Томас, не пренебрежительно, но в своей обычной манере, которая всегда помогает ему видеть вещи в правильной перспективе. — Да, София должна была сказать тебе, но если бы она это сделала, ты бы пошёл, чтобы встретиться с ней, зная, что Фицджеймс тоже будет там?       В ответ Фрэнсис фыркает.       Томас хихикает ему в ухо.       — Вот видишь.       — Я всё ещё немного злился на Софию. Явно не лучший момент для встречи с этой парочкой, — говорит он, переосмысливая события. — Я бы предпочёл не оказываться в такой ситуации.       — В конце концов, всё не так уж плохо, — говорит Томас. — Ты будешь работать над своими произведениями, а Фицджеймс будет делать то, что он делает с этими своими перформансами. Это не значит, что тебе буквально придётся с ним работать. Вам двоим нужно только убедиться, что вы не будете наступать друг другу на пятки, и всё будет в порядке.       — Но ты же знаешь, какой он, — снова жалуется Фрэнсис, осознавая, как плаксиво это звучит. — Он всегда хочет иметь право голоса во всём, а ты знаешь - я никогда не ладил с такими людьми.       — Знаю-знаю. — Томас хихикает, вероятно, вспоминая все те случаи, когда Фрэнсис терял терпение по отношению к какому-нибудь художнику или журналисту, которые вели себя подобным образом.       Он действительно старается не быть грубым, когда для этого нет причин, но факты таковы: время есть время, он ненавидит тратить его впустую, и иногда приходится демонстрировать, что он не самый покладистый человек, для того, чтобы люди оставили его в покое.       Он вздыхает и наконец садится за свой стол.       — Это будут долгие четыре месяца.       — Расслабься, это просто работа, — говорит Томас, подозрительно весёлым тоном. — Тебе не обязательно выходить замуж за этого парня.       --Томас.       — Не то чтобы ты не мог этого сделать, ты знаешь, что это не по моей части, но я знаю…       --Я вешаю трубку.       До него долетает дикий смех Томаса, и это один из самых знакомых и успокаивающих звуков, которые он знает, как бы странно это ни было. Он не вешает трубку.       — Фрэнсис, — отсмеявшись, говорит Томас более серьезно. — Ты знаешь, что София мне не слишком нравится, но она права: ты чертовски хорош в своём деле.       Фрэнсис отвечает уклончивым ворчанием.       — Ты, чёртов идиот, ты один из лучших, — настаивает он. — И если хочешь знать моё мнение, Фицджеймс тоже не так уж плох. Да, он павлин, но некоторые из его вещей действительно неплохие.       — Он не самый худший, — признает Фрэнсис, — но от мысли о том, что мне придётся работать рядом с ним в течение нескольких месяцев, меня тянет блевать.       — Ты говоришь о нём все больше и больше, будто о своей влюблённости…       — Ладно, всё, я вешаю трубку, — говорит Фрэнсис без особого раздражения. — Передай от меня привет Эстер и детям.       — Да, и ты передай привет своей девушке от меня, Фрэнк.       Смех Томаса эхом разносится по пустой студии. Закончив разговор, Фрэнсис ещё какое-то время продолжает довольно улыбаться.                                ***       Когда Фрэнсис больше не может смотреть на пустой холст, он снова сворачивает его и кладёт на место.       Вернувшись домой, он кормит Нептуна и быстро готовит что-то для себя. Затем берёт свой ноутбук. В голове у него уже созрел план. И, раз уж ему предстоит сотрудничать с Фицджеймсом, он выложится по полной, потому что это - работа. И если есть на свете что-то, что Фрэнсис любит и уважает, так это его работа.       Первый шаг плана — знакомство с врагом.       Он открывает новую вкладку Google, набирает «Джеймс Фицджеймс» и начинает просматривать результаты.       Первый — это его страница в Википедии: на фотографии изображён Фицджеймс в полный рост, улыбающийся в камеру, одетый в рубашку с цветным принтом и тёмно-коричневое пальто. Его длинные волосы, как всегда, уложены в какую-то сложную прическу. Он распускает их только для своих перформансов, по крайней мере, судя по тому, что видел Фрэнсис, в любом другом случае он всегда завязывает их сзади в мягкий пучок или шиньон, часто удерживаемый на месте теми двумя золотыми палочками для волос, которые были на нём сегодня.       Фицджеймс, вероятно, один из немногих людей во всём мире, кто хорошо выглядит даже на своей фотографии в Википедии, потому что, конечно же, он так выглядит.       Фрэнсис отрывает от него взгляд.       Фицджеймсу в этом году исполнится тридцать пять. Он родился в Лондоне и описывается как «одна из самых молодых звёзд искусства перформанса». Есть несколько описаний перформансов, но Фрэнсис избегает их, желая сначала увидеть всё своими глазами, поэтому он возвращается на главную страницу.       Второй результат под его именем — Художественная галерея Франклина. После этого Фрэнсис находит несколько записей некоторых из его самых известных произведений.       Первое — это самое раннее выступление из тех, что он когда-либо делал: видео длится менее трёх минут. Фрэнсис уже смотрел его много лет назад, сразу после того, как Фицджеймс записал его, когда ему было любопытно узнать, кто этот парень. В видео был Фицджеймс, которого его друг ранил в левую руку, когда он ещё учился в университете. Тогда у него были удивительно короткие волосы, на записи он был одет в белую рубашку и простые джинсы, и в целом он выглядел как любой другой студент-искусствовед. В нём по-прежнему не было ничего от того человека, которого Фрэнсис знает сейчас, кроме выражения лица: чрезвычайно сосредоточенного и уверенного, словно весь он был нацелен на то, чтобы оставаться неподвижным в ожидании выстрела... То же самое выражение было у него сегодня, когда он говорил Фрэнсису, что если ему не нравятся его работы, то это не его проблема.       Внимание Фрэнсиса привлекло ещё одно видео: запись выступления Роуз Хилл, о котором он даже не слышал. Любопытно посмотреть, окажется ли это, наконец, одним из его известных тревожных перфомансов, а не просто безрассудным представлением бессмысленной храбрости. Он нажимает на кнопку воспроизведения.        Фрэнсис наблюдает, как Фицджеймс входит в белую комнату с голыми стенами и без окон. Он выглядит немного моложе, чем сейчас, но не настолько, как на предыдущей записи. На нём простая белая рубашка, белые брюки и белые туфли. Он распустил волосы, которые мягкими темными волнами ниспадают ему на плечи. Он обеими руками держит перед собой букет красных роз.        Фрэнсис усмехается: чёрный, белый и красный, конечно, не самый оригинальный выбор.        На экране Фицджеймс идёт к центру комнаты. Там он останавливается и медленно начинает извлекать по одной розе из своего букета. Он кладёт их по одной на пол к своим ногам. Он двигается очень медленно, рассчитывая каждое действие. Его прикосновения плавные и нежные, как будто он находится под водой, словно розы — самое дорогое, что он когда-либо держал в руках. В его движениях есть женственная аккуратность и почти материнская нежность.       Проходят минуты, но Фрэнсису не скучно: кажется, что он впервые видит, как кто-то держит розы.       Когда все цветы лежат у его ног, на одинаковом расстоянии друг от друга, Фицджеймс становится на колени на пол. Он берет розу в крайнем левом углу и начинает отрывать ее шипы, всё ещё медленно и уважительно, его пальцы будто танцуют над цветком. Фрэнсис оказывается загипнотизированным его движениями, когда Фицджеймс кладёт все шипы на пол рядом с собой, один за другим, в аккуратную небольшую кучку. Закончив, он возвращает цветок на место.       Он повторяет этот процесс с каждой розой, двигаясь слева направо, помещая все шипы в одну кучу рядом с собой.        Закончив, Фицджеймс протягивает перед собой левую руку ладонью вверх. Он берёт один из шипов правой рукой и втыкает его в левую руку, прямо под сгибом локтя. Он следит за тем, чтобы шип оставался на месте, затем выбирает другой из кучки и вставляет его на несколько дюймов ниже первого. Он повторяет это до тех пор, пока его левую руку не пересекает прямая линия шипов, вонзившихся в бледную кожу.        На его лице нет ни боли, ни удовольствия, но он полностью расслаблен, как будто собирается заснуть. Однако его движения остаются точными, а взгляд настороженным.       Фицджеймс ни разу не взглянул в камеру, как будто нет разницы один человек на него смотрит или сотни людей; как будто он всё это делает только для себя.        В этот момент он начинает отрывать шипы от своей руки, оставляя их падать на пол, начиная с тех, которые он воткнул первыми. Его движения по-прежнему сдержанные и медленные, успокаивающие, и на это хочется смотреть, несмотря на капли крови, вытекающие из его ран.       Закончив вытаскивать шипы, он встаёт. Кровь стекает длинной красной струйкой от локтя к запястью, к центру ладони. Фрэнсис предполагает, что на этом перформанс закончится, но Фицджеймс достает из кармана брюк лезвие бритвы, широко раскрывает левую руку, как будто хочет показать на камеру уже имеющуюся кровь, и безжалостно проводит по ней лезвием.       Фрэнсис захлопывает ноутбук, громко ругаясь.       Он сразу приходит в себя, замечая, как его дыхание замедлилось во время просмотра, а последнее действие заставило грудь болезненно сжаться. Он делает глубокий вдох и откладывает ноутбук в сторону.       На него нелегко произвести впечатление кровью, он не боится игл, острых предметов или чего-то в этом роде. Если Фицджеймс хочет воткнуть шипы розы себе в руку во имя искусства — пожалуйста! Фрэнсис надеется, что в этом есть смысл, и не только для эстетики, но даже если бы это было так, Фицджеймс может делать всё, что ему заблагорассудится.       Но его руки — руки художника — это единственная вещь, наряду с его глазами, к которой никогда нельзя прикасаться, не говоря уже о том, чтобы намеренно ранить художника. Неважно, что Фицджеймс не художник или скульптор: он должен знать, как много значат руки для его работы. Неужели он действительно настолько слепо предан эстетике, чтобы провести грёбаным лезвием по собственной ладони и рисковать навеки искалечить собственные руки? Тогда он безответственный придурок, вот кто он такой.       Фрэнсис ничего не рисовал уже девять лет, но потеря зрения и умения пользоваться руками — один из его худших кошмаров.       Внезапно он понимает, что уставился на диван, на самом деле не видя его. Он качает головой и выключает ноутбук.       Позже, когда он ложится спать, в его сознании запечатлевается образ окровавленной ладони Фицджеймса, подставленной камере.                                ***       Два дня спустя он всё ещё думает об увиденном и немного ненавидит Фицджеймса, потому что это означает, что работа была действительно хороша.       Он находит другие его выступления и смотрит почти всё, что смог найти. По правде говоря, Фицджеймс и вполовину не так плох, как он думал. Его работы на самом деле довольно интересны.       Как художник, Фицджеймс очень далёк от представления Фрэнсиса о нём: если вне работы он — прекрасная суперзвезда Instagram, к которой привык Фрэнсис, то, когда дело доходит до работы, он кажется полной своей противоположностью. В нём нет ничего от хронически идеального, красивого, влиятельного человека, который известен широкой публике.       Более того, Фрэнсис не ожидал, что человек, который, кажется, делает ставку на собственную внешность, будет так жесток и беспощаден к себе в своём деле: почти в каждом перформансе Фицджеймс причиняет себе боль. К настоящему времени Фрэнсис наблюдал, как он режет себя, обжигается, доводит себя до предела множеством различных способов, кричит на свое отражение в зеркале, пока не заплачет от боли и усталости, пока у него не останется ни дыхания, ни голоса и его лицо не исказится в бесконечном крике.       Что Фрэнсис ценит больше всего, так это тот факт, что в каждой отдельной работе Фицджеймс всегда показывает миру свои страдания, ни разу не пытается скрыть их, никогда не выглядит смущенным этим, своими слезами, спутанными и грязными волосами, тем, что его лицо краснеет от криков или недостатка кислорода.       Он никогда не выглядит ослабленным, его взгляд остаётся спокойным и уверенным, независимо от того, что происходит с телом, как будто его тело и разум существуют отдельно друг от друга.       Фрэнсису любопытно узнать больше о его работах, он хотел бы спросить Фицджеймса, почему он решил заняться именно этим - ведь есть же столько других направлений в искусстве. Ещё он хотел бы спросить, что для него значит красный цвет, почему он постоянно готов подвергать себя опасности и почему всегда оставляет волосы распущенными во время съёмок, но никогда в обычной жизни.       Френсис также с удивлением осознаёт, просматривая работы Фицджеймса, что тот никогда не снимается в них в своём павлиньем наряде: он всегда появляется перед камерой одетым в простую, непритязательную одежду, в большинстве случаев однотонную, которая скрывает его от шеи до ног. С его телом он вполне мог бы выступать обнажённым или одетым в более откровенную одежду, но он этого не делает.       Да, он явился на один из своих премьерных вечеров без одежды, но это не было перформансом, это не было искусством, и он никогда не заявлял об этом как таковом. Это был эксгибиционизм, и Фрэнсису это не очень нравилось.        Возможно, это означает, что ему не понравится Фицджеймс как человек, но он точно будет ценить его как художника.        На данный момент всё, что знает Фрэнсис, — это то, что Фицджеймс-художник и Фицджеймс-человек кажутся двумя совершенно разными людьми, и он солгал бы, если бы сказал, что его это не заинтриговало.                                ***       Пару дней спустя он пытается поработать, когда получает сообщение с неизвестного номера. Нахмурившись, он смахивает, чтобы прочитать.       «Привет, Фрэнсис. Я попросил у Софии твой номер, надеюсь, ты простишь меня за это, но у меня не было другого способа связаться с тобой. Я хотел извиниться за то, как я вёл себя на днях. Признаюсь, я не ожидал такой реакции от тебя и сам плохо отреагировал. Я бы хотел, чтобы наша первая встреча прошла лучше, но, по крайней мере, никто никого не ударил. Можем считать это победой? Давай посмотрим правде в глаза: мы должны это сделать, нравится нам или нет, так почему бы просто не заняться делом? Я уверен, что мы сможем хорошо работать вместе, несмотря на то, что я тебе не нравлюсь. Пожалуйста, напиши или позвони мне, когда у тебя будет свободная минута. Мы должны начать планировать всё как можно скорее. ДФ»       Теперь, когда у Фрэнсиса более ясная голова и он знает о Фицджеймсе больше, он сожалеет, что был так резок с ним на днях. Во всяком случае, он действительно рад, что в прошлый раз всё не закончилось дракой. На самом деле странно даже думать о том, чтобы ударить Фицджеймса теперь, когда он знает, сколько насилия и боли переживает тело этого человека. Фрэнсис, конечно, не хочет ничего к этому добавлять.       «Я не говорил, что ты мне не нравишься, — печатает он, — я сказал, что мне не нравятся твои работы».       Он отправляет сообщение и начинает набирать ответ на оставшуюся часть текста, но Фицджеймс оказывается быстрее:       «Видишь, здесь уже есть место для улучшения! Как бы мне это ни было неприятно, я уважаю твое мнение. Спасибо тебе за ясность в этом вопросе».       Фрэнсис уставился на телефон, обдумывая, что сказать. В конце концов, Фицджеймс извинился за то, в чём на самом деле не был виноват. Он не оскорблял и не проявлял неуважения к Фрэнсису, он просто защищал себя и свою собственную работу от его нападок. Из них двоих лучше вёл себя он, а не Фрэнсис.       Он делает вдох и снова начинает печатать.       «Я также должен извиниться за то, как поступил на днях. По правде говоря, я злился на Софию и злился на тебя. Это было несправедливо".        Готово. Он спешит отправить смс, прежде чем передумает, и кладёт телефон экраном вниз, чтобы не видеть ответа Фитцджеймса, который, опять же, приходит быстро.       «Всё в порядке, Фрэнсис. Давай просто перестанем об этом думать. Не могли бы вы встретиться на этой неделе? ”        " Конечно. Завтра после обеда? Кофе? ”        «Кофе звучит идеально.»       Мгновение спустя Фицджеймс отправляет ему профиль бистро в Сохо в Instagram вместе с сообщением: «У них отличные холодные напитки. Если ты предпочитаешь что-то другое, просто дай мне знать, и я буду там".        Фрэнсис быстро просматривает страницу: это уютное место с тёмными деревянными столами и разномастными стульями, кремовыми стенами, тёмными полами и минималистичными чёрными деталями, недалеко от художественной галереи Франклина. Выглядит красиво, и, честно говоря, Фрэнсису нравится всё, кроме хаотичного и переполненного Starbucks или Costa.        «Выглядит идеально. Увидимся там .»       Он снова читает последнее сообщение Фицджеймса и не удерживается, чтобы не добавить: «Холодный кофе в январе? Ты странный.»       Он говорит это как дружеский комментарий, просто чтобы подразнить его после их напряжённой первой встречи, и надеется, что Фицджеймс не обидится на него.       «Уже делаешь мне комплименты! Мы быстро прогрессируем».       Фрэнсис с облегчённой улыбкой качает головой и убирает телефон, радуясь, что они уладили этот вопрос.                                ***       На следующий день он приходит в бистро вовремя, надеясь, что не явился слишком рано. Люди всегда назначают определённое время, но все всегда опаздывают, как будто таковы правила. Фрэнсис никогда не может заставить себя опаздывать, независимо от того, в какой час или по какой причине назначена встреча. Он просто не может позволить себе тратить больше времени впустую.       Он радуется, когда замечает высокую фигуру Фицджеймса, ожидающего его перед бистро. Он печатает в своем телефоне, что даёт Фрэнсису возможность наблюдать за ним без риска быть замеченным. Фрэнсис замедляет шаг: у Фицджеймса снова завязаны волосы, из-под них выглядывают его надежные золотистые палочки. Прядь выбилась из причёски, упав ему на глаза, и он продолжает попытки смахнуть её, слегка покачивая головой в сторону, даже когда это явно не срабатывает, но он, кажется, слишком сосредоточен на том, что печатает.       Его наряд, к удивлению Фрэнсиса, значительно более сдержанный, чем в прошлый раз: он одет в чёрные кожаные брюки, чёрные армейские ботинки и тёмно-зелёное пальто, которое выглядит сшитым специально на него… Вероятно, так оно и есть. Фрэнсис замечает выглядывающее из-под воротника нечто, похожее на малиновую рубашку, единственную деталь яркого цвета во всём наряде. Несмотря на отсутствие затейливых узоров и ярких цветов, он всё-таки выглядит так, словно сошёл прямо с подиума.       Когда Фицджеймс поднимает взгляд и замечает Фрэнсиса, его лицо озаряет неуверенная улыбка.       — Фрэнсис.       Фицджеймс приветствует его, убирая телефон в карман пальто. Наконец он заправляет прядь волос за ухо.       — Фицджеймс. — Фрэнсис приветствует его в ответ.       При этом уголки его рта помимо воли недовольно опускаются, но он быстро спохватывается и возвращает лицу непринуждённое выражение, к счастью, не комментируя выбор Фрэнсиса в пользу своей фамилии. Он указывает на дверь.       — Пойдём?       — Показывай дорогу.       Фрэнсис следует за ним в бистро, которое на самом деле выглядит очень красиво: здесь всего несколько человек, и большинство из них работают или читают. Гул из болтовни и звуков кофеварочной машины служит успокаивающим фоном, но не отвлекает.       Фицджеймс идёт прямо к столу в дальнем углу комнаты, и Фрэнсис кивает ему, когда тот оглядывается, чтобы проверить, всё ли в порядке.        Он снимает пальто и Фрэнсис действительно видит ярко-малиновую рубашку. У неё тонкий женственный крой. Фицджеймс оставил первые три пуговицы расстегнутыми, обнажив часть груди. У него нет волос на теле, только гладкая бледная кожа. То, как рубашка мягко облегает его тело, тщательно просчитано - очевидно, он знает, что ему лучше всего подходит, и умеет подчеркнуть собственную красоту.        Фрэнсис немного завидует ему: каково это, думает он, обладать таким глубоким знанием своего тела, этого сосуда, которым вы обременены от начала до конца? Фрэнсис научился жить в своём теле, оно ему нравится; но Фитцджеймс научился контролировать его. Похоже, он мог бы сделать что угодно, если бы просто настроился на это.       Интересно, он стал таким благодаря перфомансу? Или это его изначальная сущность?       Фрэнсис снимает куртку и усаживается за столик.        - У тебя не возникло проблем с поиском места? — спрашивает Фицджеймс, садясь перед ним.        - Вовсе нет. Я никогда не бывал здесь раньше, но мне достаточно хорошо известна эта часть Лондона, да и Галерея находится на той же улице.        - Ах, да. Поэтому я и выбрал это место, — говорит Фицджеймс, немного застенчиво. — Я подумал, что это может помочь нам найти общий язык, поскольку, похоже, мы в этом нуждаемся.       Фрэнсис всегда считал Фицджеймса человеком, чья первоочередная задача — сначала устроиться поудобнее самому, а затем думать об остальных, поэтому фраза застаёт его врасплох.        Возможно, он неправильно оценил эту его сторону.        Он откашливается:       - Ты, это... извини за тот день…        Фицджеймс выставляет обе руки перед грудью, слегка покачивая головой.       - Не нужно, Фрэнсис, ты уже извинился. Всё в порядке.       Он слегка улыбается:       - Давай забудем всё и начнём заново, как думаешь?        Фрэнсис с облегчением кивает.       - Я думаю, это звучит великолепно.        - Прекрасно! Что ж, — Фицджеймс широко улыбается, как будто Фрэнсис только что дал ему наилучший из возможных ответов. — Привет, мистер Крозье. Приятно познакомиться.       Он протягивает руку над их общим столиком в модном бистро в Сохо, ожидая, когда Фрэнсис пожмёт её.        Фрэнсис удивлённо приподнимает бровь, глядя на Фицджеймса, но принимает его руку.       - Мистер Фицджеймс. Мне тоже приятно познакомиться.       Фицджеймс бросает на него заговорщицкий взгляд, наклоняется и шепчет:       - Я бы сказал, у нас хорошо получается.       - Да, неплохо, - Фрэнсис уступает, забавляясь этой игрой. - Так что это за знаменитый холодный кофе, о котором ты говорил?       - О, верно.        Глаза Фитцджеймса сияют. Он берёт одно из бумажных меню и тычет в него пальцем со словами:       - Этот действительно хорош, в конце концов, это обычный чёрный кофе, но они используют какие-то необычные зерна, импортированные из Бразилии, и вкус очень насыщенный. Настоятельно рекомендую. И, конечно, можно его нагреть, мне просто больше нравится холодный.       - Что ж, я доверяю твоему вкусу, — без колебаний говорит Фрэнсис, — но мне не холодный.       - Один горячий, а другой холодный? — спрашивает Фицджеймс.       - Один горячий, а другой — холодный, — кивает Фрэнсис.       Когда официантка, милая темноволосая девушка, подходит к их столику, Фицджеймс заказывает им обоим, с искренней улыбкой протягивает ей меню и горячо благодарит за уделённое время.        Фрэнсису интересно, флиртует ли он с ней. Он мог бы. Боже, такой человек, как Фицджеймс, мог успешно флиртовать с кем угодно без каких-либо усилий. Однако, как только девушка уходит, Фитцджеймс сразу же снова обращает на Фрэнсиса, пристальный взгляд.       - Итак, как ты думаешь, мы должны это сделать? - спрашивает он. - Ты уже знаешь, что собираешься показать?        Прямо в точку. Прекрасно.       - Пока нет, за исключением пары "леденцов", которые есть в Галерее, — отвечает Фрэнсис - Никогда не провожу выставки без хотя бы одного из них.       - Я так и думал, - Фицджеймс торжествующе кивает.       Очевидно, что он хочет добавить ещё кое-что по тому, как прикусывает нижнюю губу, словно физически не давая себе говорить, поэтому Фрэнсис предоставляет ему такую возможность.       - Вы их знаете?        Фицджеймс энергично кивает.       - Я знаю, что ты не нуждаешься в моих похвалах, но это такие замечательные работы, Фрэнсис. Я серьёзно.       Он никогда не знает, что сказать, если кто-то делает комплимент его работам, особенно этим, поэтому он просто кивает, надеясь, что Фицджеймс каким-то образом поймёт, что он всё же оценил отзыв, даже если ему трудно выразить это словами.       Прежде чем он успевает ответить, им приносит кофе та же девушка, что принимала заказ. Когда она ставит обе чашки на стол, её взгляд устремлён на Фицджеймса, она хлопает ресницами и пожирает его глазами. Фицджеймс благодарит её с улыбкой, но его внимание сосредоточено на Фрэнсисе, он более не смотрит в её сторону, отчего она в итоге уходит, исполненная разочарования.       Фрэнсис странно чувствует себя от сознания, что его предпочли кому-то другому, и ему приходится напоминать себе, что виной всему работа: конечно, это приоритет Фицджеймса.       - У меня ещё ничего не запланировано, — говорит он, обхватив кружку обеими руками,       — У меня есть несколько идей, которые я отложил на время, но я хотел поговорить с тобой лично, прежде чем принять решение. Я думаю, было бы полезно сопоставить наши работы и то, что мы хотим с ними делать, чтобы мы могли найти что-то общее и сосредоточиться на нём, может даже сделав это темой шоу.        - Согласен. Я не хочу делать что-то только в честь Галереи. Если честно, меня это даже не волнует, — комментирует Фрэнсис, бездумно делая глоток кофе, у которого оказывается действительно восхитительный вкус. - Постой, это действительно прекрасно.        Он делает ещё один глоток, и Фицджеймс усмехается.       - Ты мне не верил? — весело спрашивает он, приподняв бровь.       - Нет, — говорит Фрэнсис с улыбкой. - Кофе — слишком важная штука.        Это снова заставляет Фитцджеймса усмехнуться.       - Конечно.        Он делает глоток своего кофе и почти стонет от аромата, потому что, разумеется, ему и из этого тоже нужно сделать шоу.       Фрэнсис старается не зацикливаться этом звуке.        — Хорошо, — начинает Фицджеймс, с энтузиазмом сцепив руки вместе. У него большие руки с широкими ладонями и длинными пальцами, и Фрэнсис обнаруживает, что внимательно смотрит на них, пытаясь увидеть, не оставила ли бритва из Роуз-Хилл шрам на его коже, но Фицджеймс продолжает жестикулировать во время разговора, и он не может ничего толком разглядеть.       - Я бы спросил о твоих работах, но думаю, что для нас обоих удобнее будет поговорить об этом в более приватном месте, например, в моей студии. Или в твоей, всё, что ты предпочтёшь, меня устроит, — говорит Фицджеймс.       - Да, хорошо, - отвечает Френсис. - Твоя студия — отличный вариант. Где она находится?        - Кенсингтон. На той же улице, что и моя квартира, потому что я ужасно ленивый. Как только слова срываются с его уст, Фитцджеймс кусает внутреннюю часть щеки, выглядя так, словно только что выдал какую-то постыдную подробность о себе. Он смущённо улыбается, что удивительно мило смотрится на его волевом и всегда уверенном лице. Фрэнсис будто не замечает этого, и делает ничего не значащее замечание о районе Кенсингтона, которое Фицджеймс, кажется, слышит с облегчением, и произносит в ответ что-то столь же незначительное.       «Посмотри на меня», — думает Фрэнсис, болтая с Джеймсом Фицджеймсом в модном кафе и не испытывая при этом отвращения.        Это, должно быть, какое-то чудо позднего Рождества.       - Мы можем продолжить,— предлагает Фрэнсис. — Как насчёт того, чтобы задать друг другу по одному вопросу? Как игра, но на самом деле полезная, чтобы лучше узнать наши работы.        -Хорошая идея, - Фицджеймс кивает, приятно удивлённый. - Но только если мы оба будем полностью честны в своих ответах. Никакой ерунды, как в интервью.       Он знает, что имеет в виду Фицджеймс: когда вас спрашивают о чём-то очень важном, вам действительно не хочется делиться правдой со скучающим журналистом, который в конечном итоге исказит ваши слова, чтобы они звучали красиво.       Иногда в искусстве нет ничего красивого.       Фрэнсис кивает:        -Никакой ерунды, как в интервью.       Фицджеймс кивает в ответ и указывает кружкой в его сторону:        - Начинай.       Ему не нужно долго думать, вопрос уже вертится на кончике его языка:        - Когда ты решил стать перформером?        - Когда учился в университете, — гордо отвечает Фицджеймс, выпрямляя спину и расправляя плечи, - не сразу. Я начал брать уроки живописи и фигурного рисования, это были мои главные занятия в то время.       Он мягко улыбнулся, явно наслаждаясь этими воспоминаниями.        - Потом я узнал о перформансе, об использовании собственного тела в качестве единственного средства. Я никогда раньше не испытывал ничего подобного, поэтому не скажу, что это одно и то же, но это было похоже на любовь с первого взгляда. Я подумал: «Вот оно, вот то, что я искал всё это время".       Он коротко самоуничижительно смеется, прячась за кружкой.       - Звучит чересчур драматично, но это было именно так.       - Не то, чтобы было слишком драматичным для тебя, - поддразнивает его Фрэнсис.       Фицджеймс поднимает кружку в знак тоста.       — Кстати, я понимаю, о чём ты. — говорит Фрэнсис, всё ещё сохраняя улыбку на губах.       Фицджеймс наклоняется вперёд, его глаза светятся интересом.       - С тобой случалось то же самое?        Он кивает.        - С рисованием.       - Не то, что ты делаешь сейчас? Твои инсталляции?       - Это другое, - Фрэнсис думает, как лучше объяснить это словами. - Что касается живописи, мне казалось, что не я её выбрал. Такое ощущение, что кто-то другой решил это за меня.        - Почему бы тебе не вернуться к живописи?       - Думаешь, я не пробовал?        Фрэнсис безрадостно смеется. Остальное он произносит на одном дыхании, быстро, чтобы как можно скорее избавиться от проблемы:        - Я не мог ничего рисовать с тех пор, как он умер. Я, наверное, больше никогда не буду рисовать, потому я и занимаюсь этим сейчас. Я рад, что делаю это, рад, что всё же нашёл способ сказать то, что должен сказать, несмотря ни на что, и это, вероятно, лучшее, что я могу сделать. - Он смотрит на свой кофе. У него вырывается ещё один отрывистый смешок. - Но я, блядь, скучаю по рисованию.        Прежде чем Фицджеймс заговорит, повисает долгое молчание.        - Надеюсь, ты сможешь сделать это снова, если сам хочешь этого, - его голос звучит задумчиво. - Эти вещи… Я знаю, что на них уходит много времени. Дольше, чем нам хотелось бы.        - А пока мне кажется, что я зря трачу его. Время, — говорит Фрэнсис, глядя в чёрную пустоту своего кофе.       - Боже, нет, ты не зря тратишь его, - горячо возражает Фицджеймс, поражая его силой своей убеждённости. - Фрэнсис, твоё искусство… То, что ты делаешь…       Следует пауза. Фрэнсис наконец поднимает глаза и встречает его взгляд. Фицджеймс говорит медленно и очень тихо, словно делясь воспоминаниями о сне, приснившемся ему давным-давно:        -Я впервые увидел один из твоих "леденцов" случайно, в коллективной выставке. Я понятия не имел, кто такой Фрэнсис Крозье, и не мог догадаться, что может означать гигантская куча конфет, наваленная в одном из углов комнаты.Я спросил об этом куратора, и, ну, — он с трудом сглатывает и смахивает настоящие слёзы, чем вызывает у Фрэнсиса настоящий шок. — Короче говоря, мне пришлось прятаться в туалете добрых пятнадцать минут, потому что я не мог успокоиться...        Фрэнсис видел, как люди подобным образом реагируют на некоторые из его работ, интуитивно чувствуя то, что он сделал только для себя и Джеймса.       Спустя годы это всё ещё поражает его.        - Я имею в виду, что ты - великий художник, - Фицджеймс говорит, не отрывая взгляд от воротника рубашки Фрэнсиса, стараясь не смотреть ему в лицо. - И я надеюсь, ты это знаешь.       Он не такой, не совсем такой, как тот уверенный в себе, преуспевающий человек, которого знает Фрэнсис. Осознав это, он понимает, как много ему ещё предстоит изучить и открыть       - Я знаю, что давным-давно мог бы бросить всё к чёрту, но я этого никогда не сделаю. Пока у меня есть силы работать - умственные и физические - я буду это делать, - тихо говорит Фрэнсис. - Этим я горжусь.       - Хорошо, - кивает Фицджеймс, кажется, полностью удовлетворённый таким ответом.       На мгновение оба замолкают, обдумывая сказанное       - И это был только первый вопрос, - говорит Фрэнсис. Это снимает напряжение, и они оба хохочут с видимым облегчением.       - Клянусь, я не хотел копать так глубоко. Прости меня за это, — говорит Фицджеймс, делая глоток кофе. - Готов к моему вопросу, Фрэнсис?       - Валяй. Посмотрим, сможешь ли ты сделать хуже, чем я.        Фицджеймс усмехается. Затем становится очень серьёзным.       - Хорошо, Фрэнкс, вот мой вопрос.       Его лицо темнеет, рот сжимается в плотную линию, брови хмурятся, взгляд пронизывает насквозь. Выдержав паузу, он спрашивает тихим конфиденциальным тоном:       - Какое мороженое ты любишь?       Фрэнсис толкает его в плечо, и они оба смеются совершенно по-детски.       - Боже, какой же ты идиот! И с такой причудливой внешностью, — говорит Фрэнсис, намереваясь подразнить его, но он всё время забывает, что понятия не имеет, обидится ли Фицджеймс его случайным шуткам.        К счастью, его взгляд остаётся ясным и безмятежным.       - Нет, правда, — говорит он, — скажи мне.        Фрэнсис фыркает.       - Зачем тебе это знать?       - Просто скажи мне. Ну, давай.       Фрэнсис делает вид, что размышляет над этим, пока Фицджеймс не теряет терпения и не выгибает одну, а затем обе брови, выжидательно глядя на него.       Когда Фрэнсис чувствует, что уже достаточно разозлил его, он наконец говорит:       - Мятное с шоколадной стружкой.       - Не может быть! - с энтузиазмом восклицает Фицджеймс, чуть не опрокидывая свою кружку. - Люди говорят, что на вкус оно, как зубная паста, но я обожаю его.       - Это потому, что люди слабы и не могут этого вынести.       Фицджеймс фыркает от смеха.       - И мы их превосходим?       - Разумеется. Мы собираемся пережить всех в зомби-апокалипсисе, питаясь мороженым, которое никто не любит.       Фицджеймс хихикает, уставившись на него так, словно видит в первый раз.       Они продолжают задавать друг другу по одному вопросу за раз, по очереди, к счастью, не вызывая больше эмоциональных всплесков.       Фрэнсис обнаруживает, что Фицджеймс по-прежнему довольно часто рисует и зарисовывает («в основном пейзажи или всё, что я вижу, когда путешествую. Если у меня есть время, я предпочитаю что-нибудь зарисовать, а не сфотографировать»), что он не может решить, какая работа у него любимая («это такой несправедливый вопрос, Фрэнсис, я не могу сказать тебе, кого из моих детей я люблю больше»), какая из работ Фрэнсиса ему больше нравится («возможно, твои занавески из световых струн, — говорит он, опуская взгляд, — они действительно успокаивают).        В свою очередь, Фрэнсис максимально честно отвечает на его вопросы, рассказывая ему, какая из выставок, которые он когда-либо посещал, была его любимой (самая первая, когда он учился в старшей школе, выставка пейзажей великих европейских мастеров), сколько времени у него уходит на то, чтобы полностью продумать и сделать одну из его концептуальных работ от начала до конца («от нескольких дней до нескольких месяцев — иногда даже больше года»), думал ли он когда -либо о том, чтобы перестать работать с тех пор, как у него появилась финансовая стабильность («думал об этом, да, много раз. Но я знаю, что не стану этого делать, пока могу двигаться и ясно мыслить»).       Фрэнсис понимает, что они оба танцуют вокруг главных вопросов, которые им следует обсудить, но знакомство с работами и идеями друг друга по-прежнему важно для их будущего сотрудничества.        Кроме того, разговаривать с Фицджеймсом о работе совсем не плохо: приятно говорить о том, что его так сильно волнует, с человеком, который, кажется, испытывает те же чувства: Фицджеймс не смеётся, когда Фрэнсис говорит, что он почти не может спать, когда работает над каким-то особенно сложным произведением, и он не выглядит смущённым, когда Фрэнсис спрашивает, что самое сложное из того, что он когда-либо делал в представлении, которое не было связано физическим усилием («Научиться отключать свой разум»).       Беседа настолько увлекательна, что он почти не замечает, что их кофе давно закончился. Он не может сказать, как долго они остаются в этом уголке бистро, наклоняясь друг к другу через крошечный столик, потому что оба настолько сосредоточены на разговоре, что почти не замечают людей вокруг, которые приходят и уходят.        В конце концов, он возвращается в реальность, когда официантка забирает их пустые чашки, разрушая чары, под которые они случайно подпали.       - Я напишу тебе адрес студии позже, — говорит Фицджеймс, когда они уходят, его блестящий iPhone уже у него в руках. — Когда мы сможем встретиться?       На улице стемнело, и Фрэнсису нужно время, чтобы привыкнуть к тому факту, что мир существует сам по себе, пока он пребывает в другой реальности, наполненной вкусом крепкого кофе и хорошей беседой       - Как насчёт завтра? — спрашивает он, не особо задумываясь.        У него ничего не запланировано на завтра, и снова встретить Фицджеймса было бы неплохо. Более того: похоже он хочет, чтобы это произошло как можно скорее, ведь теперь Фрэнсис знает, что они могут отлично поладить.        Возможно, они действительно смогут сделать из этого нечто стоящее. Что-то ценное. Запоминающееся.       - Завтра? - Фицджеймс выглядит удивленным, но это длится всего одно мгновение. Его лицо озаряется улыбкой. - Конечно. Завтра. Хорошо.       - Отлично, - Фрэнсис кивает. - Тогда увидимся. Пока, Фицджеймс.       Он выглядит немного разочарованным из-за того, что Фрэнсис продолжает называть его по фамилии, но снова не комментирует это, просто машет ему рукой и отворачивается.       - Пока, Фрэнсис.