Сломится ли вера?

Карие глаза, цвета горячего шоколада, хладели каждый миг, выливаясь обжигающими слезами в пустоту души. Пылающий страстный огонь, наполняющий смыслом жизни близких, тлел по минутам, часам, дням, рассеиваясь от удара по дорогому сердцу– маме. Ты начинаешь ломаться внутри, наблюдая, как умирает человек, растивший тебя в любви и ласке, прощая тебе каждую твою подростковую выходку, называемую этапом «юношеского максимализма». Мать Чашейко уходила долго, прогнив изнутри, начиная корнями с мозга. Бешенство- одна из пугающих до безумия болезнь. Вы никогда не обнаружите её в себе, но если бешенство дойдет до мозга– никакие антибиотики не будут в силах достать вас с того света. Вы будете мучаться неделями, осознавая, что уже мертвы. Ощутите все круги ада, начиная с гидрофобии, с тянущей поступившей жаждой, кончив полным страхом и непониманием: кто вы, кто эти люди и почему они плачут? Если бы Глент силой затащил маму в больницу, если бы только он сделал это раньше… Вина петлёй свисает с шеи, осталось лишь затянуть и закинуть на перегоревшую люстру, какая потускла с уходом матери, как и её сын, желающий забыться в себе. Бумаге тяжело наблюдать за корящим себя Глентом, хоть он и не плачет при нём, хоть он и не делится своими переживаниями, но Влад чувствует его, как партнёр, забравший парня неделю назад с последней встречи в больнице. Когда он увидел его опустошенный взгляд, глубоко запомнившийся для Влада, он промолчал, разделяя боль любимого. После того судного дня Чашейко частенько стал поздно захаживать домой. Влад встречал его в разных видах: пьяного, потрёпанного, с фингалом под глазом, под дозой. Он молчал, молчал чертовски долго, что пробирает холодом до скрежета костей. Но терпению есть предел, после появившихся засов на шее. —Влад, — Бумага пронзающе-строго окинул взглядом бухово, валящегося с ног Глента. Он заметил его помятую и вымазанную красной помадой футболку. Влад не хотел даже думать, каких дел его изменник успел натворить. —Аа… Блять, бошку ломит пиздец, — Чашейко, не обращая внимания на парня, то ли не увидев, то ли игнорируя, пытался снять грязные, от слякоти на улице, белые кроссовки. Его голова слегка покачивалась из стороны в сторону, фокусируя взгляд на обуви и шнурках. —Влад, — стоящий напротив парень, всё больше и больше гневался от игнора Глента. —О, ты здесь, любиииимый, — перестав без толку рассматривать шнурки, он поднял голову, смотря на сердитое лицо блондина. Бумага стоял, скрестив руки, ожидая услышать какие-никакие оправдания. Хоть что-то, для понимания своего парня. Чашейко выпрямился и потянул руки, чтобы увалиться всем телом на Бумагу, понадеявшись на его заботу, как в прошлые разы. Но Влад отошёл назад, дав упасть Гленту. Запах перегара был слышен на весь дом, как думал сам Бумага. —Мне тебя жаль, — ледяные, что на цвет, что на несущий характер, глаза взирали сверху вниз на продезинфицированного внутри и, возможно, снаружи парня. Владу и в правду было до боли жаль своё счастье, свою любовь, но… Он также его презирал за душевную слабость. —Когда ты придёшь в себя, мы с тобой серьезно поговорим. Сегодня ты спишь на диване, — сказал, как отрезал. Он был впервые так строг с его солнцем. —Блять, извини меня, я урод, я-я, сука… Пожалуйста… Не думай, что я посмел, ты меня понимаешь, да? Я бы не смог. Я люблю тебя, Влад, … блять, — через затуманенный рассудок, через запинки, через маты, идущие почти после каждого слова, Глент говорил, изливая душу, пытаясь заглушить поступающие слезы, перекрывшие ему горло давящим комом. Бумага промолчал, уходя в их общую спальню. Он знал, что эту ночь не сможет спать. Ему также больно, что слёзы разъедают глаза, что желудок наполняется острыми бабочками, разбивающихся стеклом об стенки, пронзая его изнутри. Он надеется, что это лишь такой «этап» их отношений. Утро порадовало бы многих, как новый день, новое начало. Смотря на Влада и Глента, настроение меняется к хуям: один мучается от раннего похмелья, аж с пяти утра, а другой поддерживает его, помогая с тазиком и влажными салфетками. Бумага переживает за парня, желая ему всего наилучшего, в особенности, спокойствия на душе. Влад считает себя виноватым, что не смог поддержать в нужный момент, вовремя не заметив участившиеся ухудшения в моральном состояние Глента, но больше он был зол на Чашейко, ибо тот никогда не обсуждал с Владом свои проблемы, порой, напившись, мог поведать незнакомцам. Белые, отливаемые серебром волосы, взъерошенные с самого пробуждения и без укладки, каждый раз поправлялись рукой Влада, из-за его нервозности. Он ждал того момента, как Глент покинет душ. Губы будут в кровь искусаны, пока заветная дверь не откроется, выпуская влажные пары в коридор, развеивая запах фруктового геля для душа, выбранного последний раз Бумагой, по комнатам, доходя до кухни, где, заварив кофе партнёру, сидел Влад, уткнувшись взглядом в синюю скатерть, шикарно смотрящуюся с интерьером самой кухни. Он переживал, понимая, что они к концу разговора могут и расстаться. Глухие шаги последовали с ванной комнаты, томно отдаваясь вибрацией в сердце Влада, сидящего на иголках. Зрачки расширились, перекрыв голубую радужку, встречая входящего Глента. Он словно не спал несколько ночей, забывшись в алкоголе, сигаретах и наркотиках. —Поговорим? — Бумага вступил первым, поднимая на обсуждение эту ночь и женскую помаду. —Влад, почему ты ещё со мной? Мне тяжело принимать твою любовь, заботу, ласку, я не заслуживаю даже твоего прощения, — сев напротив, Глент поднял пустые глаза, утерявшие свою сладость в печали. —Ты же знаешь, что я тебя люблю и я надеюсь, что это такой этап, из которого мы вырастим во что-нибудь крепче и лучше. Но если ты мне изменил… —Нет! Такого не было, я… Она ко мне лезла, ко мне пьяному. Я ей говорил, что в отношениях с парнем, но она решила иначе. И она… Я не хочу дальше продолжать, я был не в силах её оттолкнуть…– Чашейко отвёл взгляд в сторону, ощутив себя последним ублюдком, который на уровне с оправданием «я не выбираю, что мне чувствовать, сказал день в день». Он знал, что начал скатываться вниз из-за горечи утраты, но так и не мог выкарабкаться из удушающего ада лишних эмоций. —Хорошо. Я тебя понял. Влад, мне очень тяжело наблюдать, как ты гаснешь, не рассказывая ничего мне. Ты держишь свои эмоции под замком, поэтому мне очень тяжело тебя поддержать. Если ты не можешь мне рассказать, то давай решим проблему твоего состояния? Я очень хочу тебе помочь… —Я тебя люблю, пиздец, как люблю и мне противно от самого себя, что я тебе делаю хуже. Я хотел предложить расстаться, но я не могу… Ты у меня всё сейчас. Извини меня, пожалуйста, что мог тебя расстроить, обидеть, я буду стараться стать лучше, я хочу быть достойным тебя. Я полностью согласен пойти на помощь психиатра. Влад, прости меня, гниду, — первые слезы при Бумаги текли ручьями по щекам Чашейко. Он склонил голову, чтобы Влад не видел его краснеющее лицо. Подушечки пальцев прогибались, постанывая болью, сжимая мятую футболку. Бумага встал со стула, подходя к Гленту, заметив подрагивание голоса и нервное дыхание. —Ох, Влад, — парень аккуратно положил руку на спину Чашейко, поглаживая вверх и вниз. У него у самого из-за глубокой эмпатии начали наворачиваться слёзы. Влад спустился на одно колено, стараясь обхватить за талию сидящего парня, приобняв и подарив своё тепло. По окну постепенно усиливали свой грохот капли дождя, погода хоть и портилась, но она смывала грязь с дорог. Прохлада освежает рассудок, успокаивает видом и растворяет в себе переживания. Это была идеальная атмосфера для утешения горячих сердец.