гроза

Хоумлендер ненавидит это — ненавидит, что он идеальный человек из пробирки во всех смыслах. Идеальный, а потому лишённый вторичного пола за ненадобностью, лишённый его из-за множества побочных эффектов и ненужного влечения, которое — это понимает даже Хоумлендер — отвлекало бы от суперской деятельности. Хоумлендер — бета. И это единственное, что он ненавидит в себе. Для общества он, конечно же, альфа: сильный, доминантный и властный. Для общества он пахнет грецкими орехами, свежим кофе и грёбаной мятой. Он говорит обществу нужные вещи и часто акцентирует внимание на своей «натуре», обещая защитить слабых по природе, по-дружески общаясь с «равными» по той же природе. Такому альфе хочется верить, в такого альфу хочется влюбиться, за таким альфой хочется идти. И люди верят. Люди любят. И никто — никто — не знает, кроме самого Хоумлендера и пары десятков людей, что всё это — очередной ход ради имиджа, что весь его запах был выведен в таких же пробирках, в какой зародился он, а теперь представлен ему в виде маленькой гигиенички. Твёрдые «духи» действительно увлажняют губы, а ещё раскрывают аромат только в контакте с его кожей и можно не бояться случайной потери с последующим скандалом. Минус одна паранойя, но плюс одна зависимость — себя без запаха Хоумлендер ненавидит ещё больше, а потому пользуется им всегда — даже в редкие выходные, даже перед сном, после душа и, в общем, действительно всегда. Впрочем, это меньшее, что он может сделать, чтобы хоть на редкие секунды забыть о своей природе. Это чёртова капля в море — он лишён базовой сути, как был лишён матери в детстве, — и то и другое сводит с ума, выводит из себя слишком часто, неправильно и не по статусу. Он ненавидит себя за эту слабость, но ненавидит себя и за ненависть к себе же. Круг замыкается. Хоумлендеру слишком часто хочется почувствовать себя живым по-настоящему. Он иногда вспоминает об истинной паре — редкость в их мире и скорее очень приятная неожиданность, чем закон, но всё же она есть, мнимая и местами надуманная, но люди верят, ждут и надеются, как верят в добропорядочность и защиту суперов. Это смешно, но им хотя бы можно позволить себе эту слабость — Джон о ней даже не может мечтать. Конечно, он успокаивает себя другими аргументами, и вскоре ему кажется: будь он настоящим, то на истинного особо не расчитывал бы, наверняка ведь мир подготовил ему щуплого и слабого омегу, которого только и надо, что оберегать (будто всего этого мира недостаточно), а такое Хоумлендеру — лишь очередная обуза. Хоумлендер вообще уверен, что был бы альфой, уверен в этом на все сто процентов, и в его фантазиях это — непоколебимая константа. Он был бы таким же идеальным, только, наверное, пах бы по-другому. Может, вместо кофе был бы зной пустыни? Горячий, обжигающий песок и просторы свободы. Омеги бы шептали про редкость запаха, а Хоумлендер бы гордился этим, как и всем остальным в себе. Он бы обязательно долго выбирал подходящую омегу для ребёнка — достаточно сильную, но достаточно покладистую, обязательно с невероятной любовью к детям, обязательно желающую этих детей и обязательно ему, Хоумлендеру, преданную. Идеальную омегу для его идеального сына. Или девочки. Или обоих. Хоумлендер бы воспитал лучших людей всего мира (после него) и никогда бы не прятал себя настоящего за такой мелочью, как гигиеничка и отрепетированные повадки альф — инстинктивные, рвущиеся наружу, но недоступные ему. Хоумлендер был бы собой. Иногда, когда становилось особенно плохо, ему казалось, что он бы согласился быть и омегой. Этих мыслей за всю его жизнь пересчитать можно не выходя за сотню — но они были. Наверное, он бы всё равно пах достаточно сильно, а к выбору альфы подошёл бы ещё категоричнее, чем к выбору омеги. Хоумлендера не надо было бы действительно защищать, но по желанию — защищать, любить и оберегать; его партнёр должен был бы как минимум готов переплыть океан. И он бы такого нашёл, он уверен. А потом тоже родил бы ребёнка — заботился бы о нём сильнее, чем о всём мире, и подарил бы всю свою любовь без остатка и до конца. Даже его альфа не получил бы столько любви, сколько дети. А ещё он пах бы молоком. Пах бы домом и счастьем. Хоумлендер думает, что это было бы прекрасное время. Но в настоящем времени у него ничего из этого нет, разве что разнополый конвейер в постели — омеги все как один поддатливые и тающие в его руках, часто просят заполнить узлом и воют от боли, когда на их просьбу Хоумлендер кусает до открытых ран. Альфы же берут его грубо, жёстко, на грани физической выносливости, но всё равно недостаточно — они недостаточно властны с ним, на грани сознания боятся за свою шкуру, и это чувствуется. Это такая же фальшь, с какой Хоумлендер потом улыбается им, даже не пытаясь вспомнить чужое имя. Постоянных любовников он забывает за ненадобностью — что говорить о первых встречах. Что говорить о тех, кто попрощался с жизнью сразу после секса. Джон не особо любит такое — убивать после выматывающего оргазма какого-нибудь случайного парня или девушку, подцепленную пару часов назад, но по некоторым видно сразу — побегут рассказывать СМИ тут же, что альфа-то и не альфа на самом деле. Таких не жалко. Его постоянные — и проверенные — любовники другое дело: после секса максимум скажут о хорошей встрече, прежде чем уйти и улыбнуться напоследок так, будто не они под страхом смерти хранят тайну супера. Впрочем, на то они и проверенные. Джон не жалуется. Джон их ненавидит. Они могут быть теми, кем не может быть он, они живут и даже не ценят этого, неспособные оценить по достоинству. Джон их, возможно, убил бы ради успокоения нервов, но мороки с вызовом уборки потом слишком много. А потом случается Бекка. Потом случается Райан. Маленькое, невозможное чудо — он не мог иметь детей ни по статусу супера, ни по статусу беты, но... Но Райану восемь лет, он очаровательный и наивный, любит свою покойную мать и приёмного отца и не любит родного. Такой глупый. Хоумлендер не может заставить его поумнеть мгновенно, но может воспитать его достаточно умным, чтобы Райан сам понял кто ему действительно нужен. И всё было бы проще, если бы не Бутчер. Тогда всё наконец-то действительно идёт к чертям — впервые в жизни у Джона проблема не маячит на фоне, как затяжная головная боль, а конкретно здесь, в его жизни мешает ему же жить. Бесит его, выводит из себя, портит всё что можно испортить и чуть ли не плюётся ядом на один только взгляд алых глаз, обращённых даже не в его сторону. Проблема — Билли Бутчер. Мудак, подонок, сволочь и слабак, потому что простой человек. И альфа. Невероятно сильный, авторитарный, уверенный и влиятельный в своих кругах. Властный. Пахнет деревом, железом и почему-то ягодами. Ещё пахнет алкоголем, потому что беспробудно пьёт, но ягоды не перебить ничем. Свежий запах ежевики с малиной. Завораживает настолько невольно, что Хоумлендеру становится от себя тошно. Хоумлендеру вообще слегка некомфортно признавать (и от этого тошнит ещё сильнее), но именно таких альф он выбирал себе в любовники — не по запаху, конечно не по нему, но по натуре и характеру, да даже по типажу фигуры и внешности — непробиваемая суровость и брутальность, встречаемая разве что в порно и его кровати. Кто же знал, что Билли Бутчер встретится в совершенно других обстоятельствах. Ещё и в таких мерзких, таких ненавистных и глупых — Бутчер всерьёз думает не то что сравнять счёт в их «войне», а одержать победу над ним, над Хоумлендером. Смешно. Глупо. Но почему-то цепляет. Джон мог сжечь его давным давно или в любой удобный момент, нет человека — нет проблем, а без своего лидера команда бы развалилась за секунду; но вместо этого он позволил принять их противостоянию действительно жуткий оборот. Позволяет. Копит напряжение, злость, презрение к слабой человеческой жизни и даже зависть к природной натуре. Копит ненависть, и теперь она не только к себе и множеству людей вокруг, но и конкретная к конкретному Билли — эта сволочь кажется повинным буквально во всём плохом в его жизни. И эта сволочь всё ещё восхитительный альфа. Хоумлендеру теперь стыдно только через раз за слово «восхитительный» в адрес Бутчера, но слишком трудно себя сдерживать, когда ненависть давно уже бурлит вперемешку с возбуждением. Восхищением? Чужая наглость и уверенность восхищать не могут, этого слишком мало, но вот отсутствие страха и привычного уважения, а ещё совершенно искреннее презрение ко всей суперской натуре, заставляют гореть глаза не только алым, но и чёртовым восхищением. Его не боятся, а презирают и ненавидят — это так непривычно, что подкупает. Отвратительно. Хоумлендеру не должно это нравиться. Хоумлендера никто не спрашивает, когда его прижимают к стене и целуют. Их очередная перепалка не должна была закончиться так, она должна была пройти по всем им понятным клише и правилам — хамству, дерзости, возможной драке, возможному обещанию убить друг друга чуть позже. А потом его толкнули в стену, прижали к ней со всей силы и заткнули справедливый шок поцелуем. Мокро. Влажно. Слишком пошло и напористо. Слишком глубоко, сразу с языками, стукаясь зубами о зубы. Бутчер сжимает его волосы в кулаке, другой рукой удерживая за бедро — так сильно, что больно даже Хоумлендеру, и так больно, что вырывается стон. Бутчер выглядит довольным, даже пролетев через всю комнату в противоположную стену — отброшенный ударом, он поднимается, улыбаясь, смотрит с вызовом и облизывает губы. Хоумлендер хочет ему врезать. Хоумлендер бьёт его по лицу, подлетая в следующую секунду, и видит, как из уголка губ течёт кровь. Когда они целуются, то кровь отдаёт ягодами. Когда Бутчер валит его на пол, Хоумлендеру, честно говоря, абсолютно плевать, что будет дальше. Возьмут его прямо здесь и сейчас, унизив после, сказав, мол, даже человек сильнее тебя, или и вовсе не трахнут, а сразу перейдут к словам, какой он слабак, раз поддаётся банальному возбуждению — Хоумлендеру поебать. Хоумлендер чувствует исходящую от Бутчера силу и волны ебанутого спокойствия поглощают его целиком. Это неправильно. Это очень хорошо. Бутчер смотрит с прищуром, когда отрывается от искусанных губ. С его собственных капает капелька крови — Джон буквально вгрызается в чужой рот, не считаясь с человеческим телом, — падает на голую шею, расплываясь ярким пятнышком. Хоумлендер дрожит, когда Бутчер широко слизывает её, проходит языком до края волос и кусает в чувствительное место рядом с ухом. Так сильно, что у Джона выбивает весь воздух из груди. Они снова пьяно целуются, в этот раз уже Джон жёстко хватает Бутчера за руки и плечи, грубо тянет волосы, впивается ногтями в шею, которую обхватывает ладонью. Его глаза горят алым, и Бутчер снова ухмыляется. — Красный цвет возбуждает, ты в курсе? Бутчер его не боится, Бутчер над ним шутит, откровенно лапает и сжимает руки — вновь слишком сильно — где-то в районе талии. Одна рука скользит ниже, сжимая упругую ягодицу под латексом. Бутчеру нескрываемо похуй на лазеры, как Хоумлендеру — на абсурдность ситуации. — Цвет не будет важен, если я выжгу тебе мозги, — это не угроза, даже не констатация факта, просто надо продлить их паузу, во время которой Бутчер так чертовски приятно оставляет на нём синяки и раздевает взглядом. — Я бы предпочёл всё же потрахаться, а не умереть. Или альфы не подставляются альфам, а, Хоум? Хоумлендер хочет выть. Это действительно нечестно и даже обидно, это именно сейчас выбивает из состояния покоя — вечная погоня за статусом альфы наконец припечатывает резким финишем от издёвки другого альфы — сюр. Будь Бутчер очередным просто любовником — уже лежал бы без глаз. Но вместо того, чтобы остаться без глаз, Бутчер всё так же издевательски смотрит, вдруг склоняясь ниже и грубо утыкаясь носом в сгиб шеи — туда, где сильнее всего пахнет кофе, орехами и холодной мятой. Хоумлендер чётко знает дозировку, а потому уверен — «его» запах такой же силы, каким чувствуется аромат ягод. И всё равно нервно дёргается, когда чужие ладони снова с силой хватают бёдра, а Бутчер глубоко вдыхает фальшивку. В его голосе слышится улыбка, когда он говорит прямо в шею, заставляя мурашкам обдать жаром все тело. — Я давно знал, что ты пустой, Джон. Твои запахи так же лживы, как и весь ты, — Бутчер колет бородой ключицы, мажет губами по адамову яблоку и склоняется к другой стороне шеи, снова вдыхая пустой запах, пока Хоумлендер пытается побороть в себе холодную дрожь ужаса и шока. Его буквально раскрыли с головой, и кто? Жалкое подобие самодовольного альфы? Ёбаный враг, которого он не прикончил из спортивного интереса? Хоумлендер теперь точно свернёт ему голову, прямо сейчас сожмёт шею так, что звонко треснут все кости и по руке побежит чужая кровь. Он действительно сжимает ладонь, всё ещё лежащую на чужой шее, он слышит это — слышит, как стучит кровь в венке под пальцем и как замедляется дыхание Бутчера. А ещё он видит, как Бутчер улыбается. Говорит: — Но ещё я чувствовал твою грозу, Джон. Я восторгался её мощью. Алое перед глазами от разрывающих эмоций. Хоумлендеру послышалось. Наверняка. Он замирает сломанной куклой и Бутчер ощутимо шлёпает его по бедру — ломаться не время, его вообще-то собирались душить тут, да и хоть что-то надо выяснить. Обстановка, конечно, оставляет желать лучшего, ещё и возбуждение чертовски мешает серьёзным словам, но лучше явно не будет. Бутчер берёт, что дают. — Твои духи отдают химозой, Хоумлендер, инстинкты альфы похожи на ужимки клоуна, а про омегу даже не заикаюсь — в тебе добра больше, чем омежьей натуры. Но я чувствовал запах грозы в нашу первую встречу. Ты же помнишь, что её не было? Хоумлендер помнит. Он помнит едва заметный запах Бекки — такой «едва», что в памяти даже не осталось её наверняка сладких нот, и помнит сильный — Билли. Аромат Бутчера с его банальным деревом тогда поразительно хорошо лёг в общий шквал запахов, дав приятное ощущение дома, и добил послевкусием приятного железа — как будто случайно попала в рот капля крови. И Джон всё это помнит, знает, что даже тогда он отметил именно запах Билли, а не своей будущей любовницы на один раз. И почему только обратил внимание на эту девку? Райан видится единственным плюсом того секса. Бутчер, возможно, теперь тоже. Он ухмыляется в своей манере, с каким-то странным наслаждением сильнее вжимаясь шеей во всё ещё раскрытую ладонь Хоумлендера. Зрачки у него расширенные, а пульс — учащённый. — И я помню. Помню какофонию запахов и как пахла Бекка, когда ты, сволочь, посмел к ней подкатывать у меня на глазах, — Бутчер всё же перехватывает руку Джона, подавляя теперь уже совсем слабую угрозу и прижимает кисть к полу над головой, — помню чистый запах озона, которому мешала эта искусственная дрянь. И улыбается. И всё становится вдруг таким понятным, ну прямо как в ёбаных сказках — принцесса воскресла благодаря любви и только из-за любви. Это смешно, но, блять, так логично, что Джон стонет в слабой улыбке. Окей, он действительно сейчас в неком приятном трансе, Билли действительно цеплял его всё это время как-то неправильно сильно и он действительно не пытался ни разу убить Билли по-настоящему (самый важный пункт по его мнению). А каждая их встреча отдаёт нестихаемым шквалом эмоций, и эти ягоды... — Ты пахнешь малиной и ежевикой. — А я думал, только деревяшками да железом. Буду знать. Хоумлендер обязательно даст потом знать, что Бутчер так же может идти, вообще-то, нахуй, и что он является всё ещё последним ублюдком, врагом и всего лишь человеком, а на перемирие, как и на Райана, вряд ли может рассчитывать, но это — потом. Сейчас вся его вроде бы невозможная природа рвёт и мечет внутри, осознав, наконец, кто перед ним. Его альфа. Его истинный, с истинным запахом, учуявший его невозможный озон и так легко подчинивший его не потому что Хоумлендер вдруг решил сдаться — а потому что своему альфе можно сдаться. Теперь можно. Хоумлендер никогда не будет изнывать от дикого, болезненного желания, как омега, никогда не устроит бой за право обладать другим альфой в свой собственный, гипотетический, гон. Зато он всегда будет знать, что действительно идеален — избежал всех побочных эффектов, заполучил истинного и даже успел сделать ребёнка. Да он ёбаный везунчик! Привычный мир самоненависти моментально становится идеальным целиком и полностью, нахуй эти метания и жалкое самобичевание он, чёрт возьми, выше этого. Билли напротив скалится, как обычно скалится сам Джон, и цепляет застёжки костюма, нагло его снимая. Он не боится Джона ни капли, раздвигает его ноги, проводит насухую по члену, царапает ногтями нежную кожу. Хоумлендер всё же зеркалит оскал, приподнимаясь на локтях и всматриваясь в чужое лицо — лицо своего альфы. Альфы, которому в истинного подпихнули врага и бету в одном лице, а он собирается во всех смыслах взять, что дают, и, видимо, попросить добавки. Ебанутый. Хоумлендеру он и вправду подходит. Он разводит ноги сильнее.