И в сказках правды нет

Поначалу он делал это не нарочно. Ему никогда раньше не приходилось беспокоиться о слишком острых клыках, солнце, несущем погибель, и изнуряющей, неистовой жажде, которая охватывала с такой силой, что казалось, он чуял всех людей из деревни, полнокровных и пышущих жиз– Не то чтобы он делал это нарочно, по крайней мере, поначалу. Первые пару месяцев в сменившейся ипостаси это случалось нелепо и часто: стоило сглотнуть или открыть рот в попытке что-нибудь прошепелявить, как клыки удлинялись и впивались в губу. Потребовалось три недели, чтоб убедить Герберта, что тому не нужно его караулить, дабы вместе спуститься в склеп — он и сам предвещал наступление утра, понимал, чем это чревато, — и навещать в гробу его тоже не обязательно. Он старался не думать, что давно бы уже задохнулся, если б только еще дышал, и сколько слез впитала бархатная подушка, и как кощунственно восставать каждую ночь из последней человеческой колыбели. Вскоре его метания поутихли. Жажда крови сделалась пусть неприятной, но нормой, и язык маневрировал в обход клыков так легко, будто он с ними родился, — это привело его в ужас. Он был в ужасе от того, что монстр, для коего не нашлось отражения в зеркале, — это все, чем он ныне являлся. Он физически не мог себя вынести. Он не должен был стать таким, он никогда не хотел стать таким, но у него никогда не было права выбора. Все, что у него было, — девушка, которая его не любила, и профессор, для которого записи несли бо́льшую ценность, чем он. Однажды он все же забылся: склонился к зеркальцу на письменном столе в комнате, отведенной ему Гербертом, ожидая увидеть себя — бледного и несчастного. Изумления, когда в стекле не мелькнуло и тени, оказалось достаточно, чтобы проткнуть клыками губу. Так это и началось. Иногда, ощущая себя слишком естественно в обличье кошмарной твари, он кусал губу до тех пор, пока кровь не заструится из двух отверстий и не зальет подбородок. Это было премерзко, с резью и жжением, но помимо ядовитой пульсации он испытывал нечто близкое к гордости. Он знал, что уже никогда не станет опять человеком, что навсегда обречен мириться с жаждой и нетерпимостью света. Но еще он знал, он помнил, что так было быть не должно. Чего Альфред боялся пуще всего, так это дня, когда его богохульственное, тлетворное превращение подойдет к концу и он больше не будет чувствовать ни вины и стыда, ни участья и нежности, ни чего-либо еще, что делало его тем, кем он был. Боль оставалась единственной слабой нитью, которая связывала его с прошлым, тогда как прочные, казалось, веревки обратились в труху и подвальную паутину. Это все, что у него было.

*

Спустя четверть года со дня его смерти, с укоренившейся привычкой терзать себя и разгорающейся тоской, он задержался у слепо зашторенных окон. Солнце выглядывало из-за холмов, осторожное, теплое лишь за сказочным горизонтом, и он протянул к нему руку, раздвинув серые от пыли портьеры. Свет коснулся его не вспышкой очищающей боли, но покалыванием, нарастающим постепенно. Он смотрел, как блеклая трупная плоть наливается розовым, и вспоминал о румяных с мороза щеках, о жаре запала или смущения. Замечтался, пока боль не обернулась настоящей агонией, — пришлось стиснуть зубы, понукая себя прижать ладонь прямо к стеклу. В итоге самосохранение перевесило самобичевание. Позже он нашел странно волнующим и при этом закономерным факт, что рука ярко помнила прикосновение солнца, а ожоги заживали вдвое мучительней, чем губа. Он задался вопросом с точки зрения ученого, затягиваются на вампирах медленно все ожоги или же только солнечные. Он удивился с точки зрения человека, как то, что мертво, может так сильно болеть. К следующей ночи ожоги по-прежнему не сошли, и он облачился в перчатки, по счастью откопанные среди разномастной одежды, — в ней Герберт, верно, намеревался его погрести, однажды придя со словами: «Правда, mon ange, я тебя обожаю, но твой вкус безнадежен». Фон Кролок, заметив обновку, разулыбался широко и столь искренно, что Альфред испугался пораниться об эту улыбку. Он улыбнулся в ответ, и на губах засластил вкус чужой крови, запах университетской библиотеки и чеснока.

*

Герберт был очередным пазлом, который не вписывался в еженощную головоломку. За время, проведенное в замке, Альфред начал питать к нему… что-то. Он отмечал, как пустой и холодный желудок сжимался всякий трепетный раз, когда старший вампир одаривал его кивком или взглядом, и ловил себя на желании запустить пальцы в роскошные светлые волосы. Он полагал, что флирт Герберта был продиктован вполне предсказуемой целью — завлечь в изощренной манере, удержать и проследить, обеспечить, чтобы их с профессором план провалился. Теперь, когда они с отцом своего добились, Альфред был уверен, что эрбграф прекратит, — напротив, его ухаживания стали более пылкими. Он постоянно находил поводы, а то и вовсе не утруждал себя поиском, чтоб прикоснуться к Альфреду: рука на плече или вдоль поясницы, или бедро, прижавшееся к его, если они сидели вместе на софе, за столом. Подарки не были редкостью, как и то, что Герберт уточнял его мнение насчет незначительнейших вещей и ко всему, что он говорил, относился с преувеличенным интересом. Это льстило аккурат до тех пор, пока Альфред упускал, что во многом эрбграф инфантилен. Он вспомнил, насколько непостоянны были его собственные детские увлечения, будь то мечта о питомце или соседская девочка. В таком поведении имеется смысл, когда ты бессмертен и твое существование ограничено воротами замка. За декады лет вампир испытал так мало, меньше, чем, вероятно, за год земной жизни. Его порочное посмертие охватывало столетья — за это время сложно не прийти к заключению, сколь человеческий век переоценен. Альфред не мог винить своего поклонника в том, что привязанность вскоре угаснет, хотя и поражался тому, как глубоко его ранила эта мысль. Он не был особо умен, или красив, или чем-нибудь уникален. Он просто был новеньким, а новизна длилась недолго.

*

Он был почти убежден, что Магда догадывалась о происходящем, но беспокойство могло возникнуть лишь потому, что она его откровенно пугала. Будучи обращенной всего на день больше, чем он, она создала впечатление, что была таковой на протяжении десятилетий. И являла собой его полную противоположность: точно всю жизнь ждала свой укус — и наконец стала той, кем всегда должна была быть. Она не пыталась скрыть бюста и развратной ухмылки, когда наблюдала за ним — с кладбища, вперившись в сумрак задернутых штор, в склепе и любой другой точке замка. Магда знала, что он ничего ей не сделает, привыкший не доставлять неудобств, и в очередной раз смолчит, разбуженный характерными звуками. Он был не единственный, кто терпел ее выходки; некоторые из старших вампиров просили изгнать ее вместе с Шагалом. Герберт быстро положил этому конец. — Я никому не позволю причинить вреда тем, кто мне дорог, — пояснил он, интимно склонившись к уху Альфреда; сладковатый дух так приелся, что был неразличим под цветочной водой. — Скажи мне, если кто-то тебя потревожит, договорились, chéri? Он прокусил две новых ранки в губе, напоминая себе, что характеристика "дорог" к нему не относится.

*

Хуже всего было то, насколько голодным — жаждущим? — он чувствовал себя непрестанно. Это не имело ничего общего с тем, как когда он был маленький и не мог перекусить, потому что кончились все припасы. Теперь еда была всюду — это и являлось проблемой. Трудно было сдержаться, чтобы не сделать с ничего не подозревающими людьми то, что мир делал с ним годами, — беззаботно вцепиться и выпить, потрепав напоследок, до капли. Но он так, конечно, не поступил бы; он не поставил сухость в горле выше этики и сострадания. Он предпочел голодать и не жаловался, пока эрбграф не заметил, как он пошатывается при ходьбе, и не окружил суетливой опекой, отпаивая из бутылок. В детстве Альфред читал все, что попадалось под руку, — в основном это были сказки. Они вселяли надежду. В них бедный мальчик показал себя благородному королю, стал рыцарем, сразил дракона, взял в жены принцессу, и жили они долго и счастливо. И в самые мрачные, суровые дни он ждал великого приключения. Когда Сара пропала, он знал, что произошло. Злой король похитил красавицу, и герою, чистому сердцем и разумом, предстояло спасти любовь. Но в сказках принцесса любила героя в ответ. В сказках злодей проигрывал, а отважный боец побеждал даже самых свирепых чудовищ. Он им не стал. Он прочитал все сказки, он знал каждую строчку. Они так не завершались.

*

Его невинное развлечение нашло свой финал внезапно. Он стоял у окна в своей комнате, завернувшийся в одеяло — ему не было зябко и никогда отныне не станет, но потребность в тепле сохранялась, — и ждал восхода. Он не планировал заново умирать — грезил увидеть солнце в последний раз. Последний проблеск света перед вечностью тьмы. Сара не предоставила ему такой возможности, мигом вонзив клыки в горло, и это казалось ужасно несправедливым. Он знал, что робкие рассветные лучи не убьют его в одночасье. У него будет достаточно времени, чтоб осмотреться, задернуть шторы и прыгнуть в свой гроб, не повредив ничего, что могло бы затяжно не заживать. Дверь оставил незапертой, посчитав, что предосторожности ни к чему, и это стало его первой ошибкой. Солнце еще не взошло, но свет очертил горы белым, и у Альфреда сбилось дыхание. Он стоял и смотрел, как сияние расширяется, заполняя недосягаемый горизонт, и стремится до самой земли. Глаза начинали болеть, а кожу вокруг них покалывать, как в предвестье ожога, — он плотнее закутался в одеяло. Его взор помутнел от восторга, и это стало его второй и последней ошибкой. Захваченный светом, он не услышал шагов — перестук каблуков, а затем едва ли не грохот — и сокрушенного вдоха. Не понял, что в комнате не один, пока перед ним не задернули отвратительные портьеры. Через какое-то время он осознал, что его схватили за плечи и что на него кричат, но из-за звона в ушах и поплывшего зрения это казалось эфирным, таким далеким. Он нахмурился, пытаясь сморгнуть пелену с глаз и вспомнить, когда все вокруг потеряло привычную четкость. Давление на плечах ослабло, и рука Герберта — фамильные перстни на пальцах, запах фиалок и пудры — невыносимо бережно скользнула вниз по лицу, огладила шею и переплелась с его подрагивающей рукою. По дороге к склепу он спотыкался, но, придерживаемый, так ни разу и не упал; Герберт помог улечься. А потом в гробу сделалось уютно и тесно: он втиснулся рядом. Обнял и, гладя по волосам, зашептал на ухо вещи, которых Альфред пока не умел принять, но это не умаляло их важность. По всей видимости, он заплакал, пусть и не мог судить наверняка.

*

По пробуждении он обнаружил, что зрение практически восстановилось, но продолжала болеть голова. Герберт спал, зарывшись лицом ему в волосы. Тут он заметил, что его собственная рука сминает атласный манжет, а другая, не зажатая меж их тел, обнимает крепкую точеную шею. Нахлынуло осознание, в какой неудобной позе они сплелись; щеки, уши опалило фантомным жаром, и он попробовал отодвинуться. Эрбграф на его возню среагировал почти мгновенно. Альфред мог даже определить, в какую секунду тот вспомнил, почему они делят гроб. — Итак, дорогой, — приступил он к неминуемому разговору, — не хотел бы ты обсудить, как тебе пришла мысль, что ждать солнца — замечательная идея для нас, вампиров? О, недальнозоркий я. Я сформулировал это как просьбу, хотя следовало бы иначе. Почему бы тебе сперва не поведать, как долго все это тянется? Альфред с горестным вздохом потупился на кадык, на изящную резь ключиц, чей разлет прикрывали оборки. Было невежливо вот так молчать, но, с другой стороны, Герберт вряд ли рассчитывал на иное. — Что же, — пробормотал тот через пару мгновений, кивая себе. — Тогда это решает дело. Я буду сопровождать тебя. И добавил, стоило Альфреду захотеть воспротивиться: — Ровно до тех пор, пока не буду уверен, что ты не затеешь еще что-нибудь монументально глупое, радость моя. Ему до́лжно было бы разозлиться, что его и так призрачные свободы намеревались ограничить сильней, — вместо этого он ощутил себя сбитым с толку. Спустя минуту ошеломления удалось только выпалить: — Почему это Вас заботит? Герберт заерзал, устанавливая зрительный контакт, и чудом не приложился о крышку гроба. Сдвинул ее, разрешая сырому могильному воздуху дохнуть в лицо; шелковистые пряди защекотали Альфреду щеки. — Я ведь уже говорил, mon chéri. Я никому не позволю причинять страдания тем, кого я люблю. В том числе им самим. Альфред собрался было что-то сказать, — слова комом застряли в горле. Его брови вновь болезненно вскинулись; его рот бесполезно зашевелился, перебирая возгласы и вопросы, которые он никогда не будет в силах задать. А Герберт, продолжавший над ним нависать, выглядел так, будто сердце его разрывалось на части. — Думаю, в твоей жизни по какой-то ошибке было мало людей, которые говорили тебе, как ты прекрасен. — Потому что это неправда, — Альфред ненавидел то, каким сиплым стал голос и неизбежно чувство, что он вот-вот заплачет. Не то чтобы он считал себя совсем уж никчемным, нет, но это был просто он — невыдающийся, средний. С ним все было хорошо, ни единой причины для слез, а он так легко пошел на поводу у эмоций. Рот Герберта, без помады сухой и сиреневый, вжался в уголок его губ, прежде чем переместиться к уху, и Альфред втянул носом воздух, в коем уже четверть года как не нуждался. — Ты всюду следовал за стариком, который умалял твою значимость и не давал раскрыться талантам, и ринулся в замок, полный вампиров, чтобы спасти малознакомую девушку, которая тебе отказала. Ты добрый, храбрый и очень милый, — губы Альфреда дернулись на последнем эпитете, растроганно и иронично, — так разве сколько-нибудь удивительно, что я влюбился в тебя? — Ах, ну, — было сложно сосредоточиться, когда в груди распирало и словно бы даже болело, и от боли этой становилось приятно. — По моему опыту, любовь с первого взгляда не приводит ни к чему хорошему. Герберт сейчас же сел, оседлав его бедра. — О Альфред. А я думал, ты ученый. — Что? — Как можно делать выводы, основываясь на одной точке зрения? — Н-но… Герберт, это другое! — Альфред, послушай, — возразил тот уверенно и спокойно, — я люблю тебя. Если ты примешь меня, я буду любить тебя вечно. Я вампир не первое столетие и знаю, о чем говорю. Я обещаю тебе, mon trésor. И если ты не хочешь моей любви, это одно, но если ты продолжишь меня избегать, если ты продолжишь над собой издеваться, потому что вбил себе в голову, что ничего не стоишь, боюсь, я пока не могу оставить тебя в покое. — Герберт, — вышептал мальчик, не зная, что еще можно ответить, и позабыв все слова, кроме этого имени. Оно прозвучало подобно мольбе. А в следующий миг он уже был увлечен поцелуем — не грубым, не размеренно-нежным, а упоительным, страстным, точно Герберт давно его ждал. Альфреду смутно представилось, что, пожалуй, именно таким было бы ощущение, если б ему на язык попало немного света. Что же до поцелуев, он был совершенно неопытен, а потому зарылся пальцами в мягкость льняных волос и отдался на милость Герберту. Тот простонал, склоняя голову набок, добиваясь лучшего ракурса, и Альфред мимолетно полюбопытствовал, почему же чужой язык у себя во рту осязается славно и хочется раз за разом подтверждать этот факт. Они нескоро оторвались друг от друга; рот Герберта был порозовевшим, припухшим, глаза потемнели. Альфреду стало интересно, как выглядит он, и по тому, каким взором обласкал его Герберт, он догадался, что все не так плохо. — Я люблю тебя, — повторил фон Кролок, и Альфред ему безотчетно поверил. — Не твоя вина, что ты считаешь себя чудовищем. Когда все твердят, что что-либо нечестиво, и ты понимаешь, что теперь это твоя суть, нелегко видеть себя в прежнем свете. Но ты должен помнить, что есть чудовищные вампиры, чудовищные люди и чудовищные все, кто между. Монстром тебя делает то, кто ты есть, Альфред, а не то, что ты есть. И я могу заявить, что ты не являешься монстром. Однако тебе понадобится некоторое время, чтобы это усвоить. Альфред тяжело сглотнул. — А если это займет много времени? — Я разделю его с тобой. — А если это займет вечность? Герберт заключил в ладони его лицо, поглаживая большими пальцами скулы. — Я разделю с тобой вечность. И когда он прильнул очередным поцелуем, Альфред подумал, что, возможно, он читал не те сказки.