Пустошь

      «За всё, что человек берет, он платит собой: своим умом и силой, иногда — жизнью.»

М. Горький

      Надвигающаяся к центру города гроза заявила о себе молнией, затерявшейся в тяжелых слоисто-кучевых облаках. Гонимые несильным, но ощутимым ветром, они предвещали, что такие изменения в погоде пройдут вполне быстро. Но и этого было достаточно, ведь невыносимая духота, стоявшая уже неделю в столице, заставляла местных жителей молиться, чтобы дождь полил хотя бы пару секунд. И их молитвы были услышаны: тёплый сентябрьский ливень начал потихоньку накрапывать и вносить свои коррективы, разбавляя раскалённый воздух Москвы долгожданной прохладой.       Заметные изменения в погоде не заставили Антона удалиться со своего балкона. Более того, он даже не вздрогнул при виде молнии, а лишь продолжил отрешенно докуривать пятую сигарету подряд и уже задумывался о шестой, пока не услышал раскаты грома титанической мощи. Все свои движения он делал будто на автомате, и каждая новая затяжка не давала ни намёка на хотя бы какое-то расслабление. А оно было ему жизненно необходимо.       После очередного ночного кошмара Шастун больше не решался ложиться спать: мелкая дрожь от внезапного пробуждения всё ещё одолевала его, заставляя сильнее кутаться в подаренную мамой вязаную шаль. Но теплее Антону не становилось от слова совсем.       Ему уже вообще мало что помогало.       Бедняге снилось, будто он потерял сознание прямо на концерте. Прожектора в неожиданный момент направили прямо на него, и, ослеплённый их ярким светом, Антон попятился назад, но неожиданный шум в ушах заставил его остановиться и схватиться ледяными ладонями за голову. Снова открыв глаза, Шастун с ужасом отметил, что весь мир начал стремительно темнеть: яркий свет становился всё тускнее, а лица других импровизаторов Антон и вовсе перестал различать. Всё вокруг расплывалось, и в тот момент, когда Шастун почти полностью потерял связь с действительностью, он почувствовал, как земля уходит из-под его ног. Едва уловив возгласы испуганных людей из зала, он смог на долю секунды разглядеть, как вся импровизационная команда бросилась к нему, и кто-то из ребят даже успел протянуть руку. Но, к сожалению, она застыла в воздухе, будто ледяной экспонат, и так и не успела поймать Антона. А лакированный паркет, которым была обшита вся площадь сцены, стал очень хрупким. Когда Шастун приземлился на него спиной, этот паркет, словно стекло, раскололся под ним огромными острыми кусками, открывая путь в бездну. И, поворачиваясь в разные стороны, Антон понял, что все ещё падает, но теперь вокруг себя видит высочайшие многоэтажки, а внизу — длинную автомагистраль с кучей машин. От страха ему хотелось зажмуриться, но во сне не получалось этого сделать, и поэтому Шастун летел вниз, рассматривая мерцающие на темном небе звёзды. Кажется, он даже сумел найти созвездие Ориона и потом смотрел только на него, забыв о существовании других звёзд. А между тем автомагистраль становилась все ближе…ближе…ближе…       Антон подпрыгнул на кровати, словно ошпаренный кипятком, и чудом не свалился с неё. Испуганное сердце колотилось настолько сильно, что, казалось, непременно сломает Шастуну рёбра, а резкий скачок давления грозил порвать барабанные перепонки, если этого ещё не произошло, ведь Антону с трудом удавалось терпеть этот омерзительный шум в ушах, будто кто-то только что с размаха вдарил ему по голове. Порывисто обхватив трясущимися руками край одеяла, он отчаянно пытался нормально вдохнуть, но теснота в грудной клетке будто сдавливала легкие металлическим обручем, ограничивая доступ к кислороду. В его сознании он кричал о помощи так сильно и до невозможности громко, что явно не остался бы неуслышанным, но в реальности он лишь издавал едва различимые обрывистые звуки.       «Неужели это и есть мой конец? Чёрт, нет! НЕТ!»       И от своих мыслей он задыхался ещё сильнее.       Когда же Шастун наконец смог сделать полноценный вдох и тщетно старался выровнять дыхание, ледяной озноб прошёлся от его позвоночника до ног и обратно, приводя всё его тело в сильную неконтролируемую дрожь. А руки, до этого слабой хваткой державшие простынь, начало неприятно покалывать, словно он отлежал их во сне и кровь долго не приливала обратно. Антон просидел несколько минут в болезненном состоянии оцепенения, не в силах совладать с одолевшей его панической атакой. Когда же его немного отпустило, а потерянный взгляд перестал метаться по всей комнате в попытках отыскать невидимую точку опоры, Шастун медленно потянулся к прикроватной тумбочке, чтобы включить настольную лампу.       Непроглядную тьму комнаты моментально пронзил теплый желтый свет, и Антону стало немного спокойнее. На тумбочке рядом с телефоном лежала блистерная упаковка с четырьмя оставшимися таблетками сильного транквилизатора, а на полу рядом с кроватью стояла литровая пластиковая бутылка с водой, наполненная правда только наполовину. Трясущимися руками Антон положил две таблетки себе на язык, мысленно поблагодарив себя за то, что оставил только половину воды в бутылке, ведь, будь она полной, все ее содержимое моментально бы расплескалось по кровати.       Выпив лекарство, Шастун опустил голову обратно на мокрую от пота подушку и, уставившись на светлое пятно на потолке, пытался добиться спокойного, глубокого дыхания. Гнетущий страх постепенно уходил на второй план, и его место заняла тяжёлая головная боль в области висков. Он прислушивался к каждым все ещё оглушительно громким ударам своего сердца и терпеливо ожидал действия таблеток. И ждать, а в его случае это слово приравнивалось к слову «страдать», пришлось очень долго. По ощущениям даже час езды на автомобиле или два часа просмотра скучного фильма в кинотеатре не могли сравниться с жалкими десятью минутами, проведёнными им наедине с обжигающим холодом страхом и со своими безумными мыслями, тщетно кричащими о помощи.       Лучше бы он никогда не испытывал этот ужас. Такого даже самому злейшему врагу не пожелаешь.       Но кошмар наяву снова произошёл, ударив по Шастуну похлеще яростной молнии, попавшей в пышную верхушку какого-нибудь высоченного дерева. Причём эта паническая атака была вдвойне сильнее предыдущих.       Ну и какого это — пожинать посеянные тобою же плоды, — а, Шастун? Не понравилось? Может хоть теперь осознаешь, что натворил?       И во что превратил свою жизнь.       Когда Антон наконец почувствовал долгожданное облегчение, он попробовал привстать на локтях. Голова ещё немного гудела, но более не доставляла ужасной давящей боли как в самом начале. Сохранилась и неприятная дрожь во всем теле, но стала уже значительно слабее и не было ощущения, что от такого мощного озноба вот-вот начнутся болезненные судороги в руках и ногах. Чуть не задев блистер с оставшимися таблетками, Антон взял с прикроватной тумбочки телефон и посмотрел на время. Дисплей показывал половину второго ночи. Шастун обреченно вздохнул, в очередной раз потеряв надежду хорошо выспаться перед важным мероприятием, запланированным ровно на восемь. А ведь специально сегодня лёг пораньше, чтобы как следует отдохнуть перед ответственным днём. Но у его подсознания были свои планы, и в этих планах в обязательном пункте стояло: «Подкинуть очередной до одури страшный сон».       На самом деле у подсознания не было корыстных целей. Оно абсолютно точно не желало зла своему замученному хозяину и не добивалось от него панической атаки. Оно просто хотело, чтобы Антон уже в конце концов понял, что в его жизни что-то не так. И что с этим надо что-то делать. Так просто не могло продолжаться. Ведь иначе он загнётся окончательно.       Антон понял, что не может больше находиться в этой комнате, где стены доверху пропитались тягучей тревогой после пережитой ночи. Выложив в телеграм-канал пост о начале «ночного чата»* и вдоволь начитавшись удивленных комментариев пользователей о том, что он опять не спит полночи, Антон кинул телефон на кровать. Нашарив на столе красный «Parliament» и сняв со спинки белого кожаного стула мамину шаль, он открыл окно в комнате и вышел на балкон, плотно закрыв за собой дверь. Густые облака, повисшие над Москвой, нисколько не удивили его. Антон предвещал скорую грозу по раскаленному воздуху, которым трудно было дышать. Только кондиционеры спасали положение, но выход на улицу особенно днём и особенно во вчерашний день превращался в лютый ад. Поэтому глубоко внутри Антон даже радовался начавшемуся дождю, как и вся столица.       Творившееся в голове Шастуна за долгие 20 минут после панической атаки было похоже на метеорные потоки: Антон замечал какую-то мысль и старался ухватиться за неё, но она, словно падающая звезда, быстро сгорала и исчезала из разума, будто ее и не было никогда. Подобных внезапных мыслей было невиданное множество, и они создавали полную неразбериху в уже вдоволь натерпевшейся за эту ночь головушке. Но нетрудно было отметить, что все эти мысли в основном крутились вокруг последнего кошмарного сновидения.       Это далеко не самый страшный сон, который снился Антону. Некоторые из сновидений он желал бы навсегда вычеркнуть из памяти: даже вспоминать их было для него сравнимо омерзительной пытке. Но, тем не менее, за последнюю неделю ничто не пугало его до такой степени. Чтобы каждой клеточкой тела он ощущал все эмоции, испытываемые им во сне. Ладно бы это был какой-то беззаботный, счастливый сон, в котором бы все чувства приобретали позитивный окрас, и после пробуждения оставили приятное ощущение умиротворения. Но зачем ему кошмар? В нём даже головная боль перед обмороком начала физически ощущаться, а при падении железный ветер ударял ему в спину, и Шастуну действительно становилось холодно и даже будто больно. И уже во сне тревога начинала душить бедного Антона, переходя в жуткий страх и нарастающую снежным комом панику. А потом, проснувшись, испытать на себе все «прелести» панической атаки, было для него отнюдь не самым приятным завершением этого кошмара. Да он в реальной-то жизни такое нечасто испытывал, несмотря на его в край расшатанные нервы. А тут из-за какого-то среднестатистического сна про падение он будто скатился по адреналиновому аттракциону. И хоть он и любит острые ощущения, не получится найти человека, которому бы понравились такого рода «американские горки».       Каждая его ночь — это сплошное сумасшествие, с которым почти нереально справиться. И эта ночь не была исключением.       Но что же настолько сильно напугало его? Неужели обычное падение во сне способно довести до такого состояния? Даже учитывая плачевное состояние его нервных клеток. Наверное дело в том, что сновидение оказалось очень приближенным к его реальной жизни. А точнее — к его самому сокровенному страху: упасть с того пьедестала, для достижения которого он упорно трудился долгие годы, поставив на кон самого себя.       Но стоило ли это того?       Ничто не проходит бесследно. И теперь Антон убедился в этом на все 200%.       За искрящимся потоком своих неразборчивых мыслей Шастун даже не успел заметить, в какой момент его тонкие и бледные пальцы успели выхватить уже пятую сигарету из пачки, а затем и шестую. И он даже упустил тот момент, когда из густых облаков показалась первая молния, разрезавшая небо пополам и поразив ослепительно белым свечением. Вывести его из транса и даже немного испугать получилось только резкому, мощному удару грома, после которого в половине припаркованных в округе машин сработала сигнализация. Конечно, это испугало не так, как ночное сновидение, но дрожь в руках, уже почти прошедшая к тому времени, снова немного усилилась.       Антон в который раз начал проклинать этот день, в который раз с размаху выкинул в распахнутую створку окна сигарету, в который раз убедился, что его нервы работают уже на последнем издыхании.       И в который раз убедился, что доводить себя до такого состояния — сродни самоубийству.       Поставив локти себе на колени, он потянулся трясущимися ладонями к лицу. И словно почувствовал чистый лёд на своих закрытых веках. Будто только-только руки из морозильной камеры достал, а на коже — слой замерзшей воды. Будто его пробрало вместе с костями, и теперь между ними не суставы, как у всех людей, а прочные ледяные перепонки.       Господи, до чего же он себя довёл. А всё из-за простого слова — работа.       Излишняя зацикленность на чем-то одном никогда не доводила ни до чего хорошего, ведь рано или поздно ты непременно перестанешь придавать значение чему-то другому. И Антон забил на полноценный отдых, подписывая контракты за контрактом. Забил на здоровье, перестав нормально высыпаться и питаться. Забил на свои потребности, не умея отказывать людям и боясь подвести коллектив.       И Антон забил на себя. А когда забываешь про себя, все сферы жизни начинают рушиться, словно карточные домики.       Из-за постоянных недосыпов его настроение катилось к чертям, но уже привычный экранам образ рушить было непозволительно, и поэтому улыбка стала вынужденным его атрибутом. Но даже так не всегда получалось скрыть звенящую пустоту в глазах, и иногда Шастуновская маска на доли секунды спадала.       И ведь это состояние видно. Видно, если хорошенько приглядеться. Как бы он ни пытался его скрыть, временами оно всё же вырывалось на свободу в виде пульсирующих головных болей, ощущения «песка в глазах», а из-за частых волнений от его рук и лица кровь отливала интенсивнее, чем раньше, и тогда Шастун походил на бледную поганку с ледяными щеками и кистями. И счастье, если весь этот букет неприятных симптомов происходит не во время съёмок очередного проекта. В противном случае Антон либо несколько секунд сверлит стеклянным взглядом какую-то незримую точку, либо запечатывает свою боль в нервическом смехе, придумывая на ходу какую-нибудь остроумную шутку. Гримерам становилось всё сложнее скрывать его огромные мешки под глазами, которые с каждым разом становились все больше и выделялись на лице все сильнее.       В рабочем коллективе состояние Шастуна, конечно, не осталось незамеченным, и после тщетных попыток Стаса узнать у Антона, что же с ним происходит, и после его незамысловатых ответов: «Все хорошо, правда. Я просто немножко подустал сегодня.», команда поняла, что нужно дать Антону хотя бы небольшой отдых, пускай и незапланированный. Поэтому в начале весны Стас по-тихому отправил Шастуна «отлежаться дома на недельку».       Но это все тоже слабо помогло Антону, ведь даже на своём совсем маленьком отдыхе он продолжал беспорядочно ложиться спать, а затем, приехав на пару дней в Воронеж дабы повидаться с родственниками и хорошо провести с ними время, заметил, что часто мысленно тревожился относительно новых проектов и их успешной реализации в будущем. В итоге хорошее времяпровождение с близкими обернулось «витанием в облаках» и тревогой о будущем — его перманентными спутниками. Всё привело к тому, что Шастун совсем не смог нормально отдохнуть за отведённую ему неделю.       Но, вернувшись, он конечно же в своём привычном смешливом тоне сказал Стасу: «Нормаааально.»       Да уж, все-таки сложная у Арсения работа — быть актером. Шастун теперь на своей шкуре это прочувствовал.       И даже в свой июльский отпуск Шастун расслабиться и забыть обо всем так и не смог. Временами его вызывали на работу уже по поводу проблем с его личными, не подведомсвенными Стасу, проектами, будь то «Контакты», «Цитаты» или «Неигры» — это не имело большого значения, он нужен был везде. И Антон, как обычно находясь в сложных отношениях со словом «Нет» и с фразой «У меня отпуск», ехал на другой конец Москвы в офис разгребать проблемы на работе.       Жертвуя своим отпуском. Своим отдыхом. Своим здоровьем. Своим временем. Собой.       И что он имеет теперь? Что ему это принесло? Букет из разных болячек. Только и всего.       Мальчику нет и тридцати четырёх лет, а он бегает по врачам с кучей симптомов, словно недавно вышел на пенсию, и шагает домой с кучей диагнозов, будто ему стукнуло не меньше шестидесяти пяти. Из-за стресса он заметно похудел, и лицо его на камере стало выглядеть намного меньше и даже стало каким-то угловатым. Периодические скачки давления изрядно потрепали его, как и в принципе весь его образ жизни за последние полгода-год. Шастун уже заколебался бегать от врачей к врачам в попытках узнать, что с ним происходит на этот раз. И невролог это, кардиолог или гастроэнтеролог — неважно: Антон всегда получал один и тот же ответ:       — Сейчас я выпишу все необходимые лекарства, Антон Андреевич. Принимайте все по инструкции и следуйте моим указаниям. И самое главное — больше отдыхайте.       Различались только названия его бесконечных болячек. Из-за постоянной тревоги нервы начали сдавать, отчего желудок начал страдать в первую очередь, и медленным, но верным темпом Антон подвёл себя к гастриту. Теперь ему помимо горы таблеток нужно соблюдать диету, а также больше гулять на свежем воздухе. Ни то, ни другое Шастун особо не делал. У него ведь только одно слово «работа» в голове заело, вот он и кружит вокруг неё, словно мотылёк у светодиодной лампы.       И поздно замечает, что подлетел уже запредельно близко. Крылья вон уже подпалились.       Следом посыпалась артериальная гипертензия и остеохондроз шейного отдела позвоночника. Потом со словосочетанием «нервное напряжение» невролог отдал Антона в руки психиатру, где врач сначала очень долго крутился вокруг его эмоционального выгорания, но в итоге пришёл к неутешительному диагнозу — тревожно-депрессивное расстройство.       — А в вашем случае, Антон Андреевич, по причине отсутствия лечения расстройство дало осложнение в виде панических атак. Сейчас лечить весь этот комплекс будет намного труднее, дольше и дороже, — подытожил психиатр.       Этого ему ещё не хватало.       С каждым новым днём Шастун видит, насколько же сильно все изменилось, и неосознанно становится свидетелем того, как разваливается его жизнь и он сам.       Как сказал психиатр, для лечения этого расстройства нужны разнородные антидепрессанты и транквилизаторы, которые, к сожалению, подбираются индивидуально методом «тыкнул пальцем в небо», а также требуется регулярная психотерапия и работа над собой. И Шастуна это совсем не обрадовало — снова придётся покупать тысячу и одну таблетку для лечения нового диагноза, да и ещё тратить свои кровные на то, чтобы где-то час просто говорить с человеком о своих мыслях, тревогах и волнениях.       Просто супер.       Серьезно, он потратил огромное количество денег на посещение врачей, разнообразные обследования и покупку всех необходимых лекарств. И повторять все это ему ой как не хочется.       Но радовало одно — после лечения расстройства он перестанет мучиться от удушающей тревоги, которая из раза в раз накрывала его с головой, а панические атаки больше не будут его вечным перманентным спутником по ночам. И рано или поздно он сможет вернуться к нормальной жизни.       Так ведь?       Очередной раскат грома подвёл точку в бесконтрольно летающих мыслях Антона. И в своих размышлениях он наконец переключился на следующую часть своей жизни — друзья.       А что друзья? Шастун не мог похвастаться большим их количеством. Знакомых — хоть отбавляй, но близких друзей — от силы человек пять, и он их безмерно любил и ценил, старался проводить с ними как можно больше времени. До тех пор, пока едкий, но заманчивый запах карьеры не захватил его своими цепкими лапами.       И Шастун слишком увлёкся. А потом больше не мог остановиться. Видел же, видел, что не справляется, но брал на себя все больше и больше работы. Он же Антон Шастун, справится со всем сам! Да уж, Антон Шастун уже справился. Как минимум с тем, что снова забил на самого себя болт. Как раз в его стиле.       Антон прекрасно понимал, что люди вокруг него — не марионетки, что и у них есть свои чувства, убеждения, потребности, личные границы — и все это вне его контроля. Он не в праве решать за людей что-то, будь то выбор продуктов в магазине или намерение прервать общение с человеком, который переступил черту. В случае с Антоном, человек, переступивший черту — это он сам.       Со знакомыми он держался хорошо: здесь немного корявая актёрская игра его не подводила, и он старался улыбаться как можно более непринужденно. Но на вопросы все равно отвечал сухо и постоянно погружался в свои размышления. На съёмках «Контактов» он совсем не был вовлечён в истории гостей, потому что внезапно либо снова заболит голова, либо в сознании появится какая-нибудь тревожная мысль, и он просто не сможет он неё отвязаться, и станет прокручивать её в голове последующие несколько часов. А перед съёмками «Громкого вопроса» Антон всегда выпивал обезболивающее, потому что боялся, что его черепушка треснет от оглушительной музыки в дорогущих наушниках и от тупой головной боли, действующих одновременно. И с каждым разом ему приходилось искать анальгетик более сильного действия, потому что предыдущие переставали работать.       Камеры будто по щелчку заставляли его оживать — на экранах он сиял и радовался. Улыбался Антон и малознакомым людям, а смех уже давно вошёл в привычку, и Шастун даже перестал различать, когда ему действительно весело и он смеялся от всей души, а когда смех был лишь защитной реакцией.       Когда камеры отключались, к Шастуну возвращалось чувство горькой обречённости. Он надевал одежду чернее самой черноты, закрывал лицо кепкой и очками, и почти ни с кем не разговаривал. Сросшаяся с его лицом маска срывалась и с близкими друзьями. Чаще всего это открытые холод и незаинтересованность, полная погруженность в свои мысли и состояние, либо вываливание на них своих накопившихся эмоций, которые, как стальное острие копья, могли серьезно задеть человека.       А Антон искренне не хотел никого этим задевать. Но у него не получалось не срываться. Слишком в его голове много всего, что он просто не в силах был терпеть. И другие тоже.       Взять в пример Поза. Раньше Дима старался списывать все, что происходило с Антоном, на обычное переутомление, пока не заметил, что дела становятся все хуже и хуже: Антон проявлял всё больший холод и нежелание разговаривать, а в перерывах между съёмками и концертами нервно хрустел пальцами, стучал ногами и сверлил взглядом пустоту. Выглядело это всё совсем жалко. Дима беспокоился за друга, оказывал ему необходимую поддержку в сложный период, рекомендовал ему хорошенько отдохнуть, а затем, когда он один из первых заметил его резко изменившееся состояние, посоветовал обратиться за помощью ко врачу. А потом Шастун сорвался на него просто из-за того, что Дима нашёл в офисе ракетку для настольного тенниса и начал ею отбивать вверх белый теннисный шарик, создавая монотонные звуки. И Антона это дико взбесило. Он накричал, перенаправив свою постоянную тревогу в неконтролируемую агрессию и вывалив на бедного Димку все свои подавленные эмоции и переживания по поводу работы, которые копились у него очень продолжительное время. Слава всем Богам, что тогда в комнате офиса они были одни. И этот контраст эмоций Шаста ощущался, будто сразу же после морозильной камеры Позова кинули на горячий песок приходить в чувство.       От шока Дима едва ли не выронил ракетку из своих рук, но успел среагировать, а игральный шарик тем временем уже подавно закатился куда-то под диван. Он не особо вслушивался в то, что говорит Шаст, но его истошный крик болезненно резал по ушам. И Позова словно парализовало от его воплей, и поэтому только когда Шаст успокоился и снова сел на диван, не сводя с друга колкого взгляда, Дима спокойным тоном произнёс:       — Я надеюсь, ты все сказал, и тебе наконец после этого полегчало. Что ж, я рад. Но теперь скажу я. Не смей со мной так больше разговаривать. Я — не выгребная яма, куда можно вылить все нужное и ненужное. И вообще никогда бы не подумал, что ты сорвёшься на человека, который все это долгое время тебя поддерживал, делал все для твоего благополучия и желал только добра. Вот уж спасибо, Шаст! И затем Позов вышел, оставив Антона раздумывать о только что сделанном в полном одиночестве.       А Антон раздумывал. Очень долго раздумывал. Чувство вины пожирало его весь оставшийся день, не оставляя в покое ни на минуту. Поселившиеся в голове мысли о том, как он отвратительно поступил с лучшим другом, возрождали в Антоне чувство лютой ненависти к себе, которое Шастун глушил прописанными ему таблетками. Кажется, в тот день он выпил больше высшей суточной дозы своего антидепрессанта — и потом очень сильно боялся побочек. И не зря боялся — они всё-таки были: Шастун не смог нормально спать аж два дня, зрение будто немного упало, тошнило всю ночь и голова жутко болела. Хорошо, что хоть галлюцинаций не было — а то от них и такое бывает. А потом Шаст ещё дней пять ходил с постоянными перепадами настроения, которые никак не мог контролировать. На следующий день после происшествия Шаст извинился, и Дима его, конечно, простил, но тяжелый осадок от ситуации все ещё остался. Но, если Дима отошёл сравнительно быстро, то Антона же эта ситуация не оставляла в покое ещё неделю, напоминая о себе в ночных кошмарах.       После этого Шаст понял — дела действительно плохи.       Антон и сам не понимал, почему его настроение настолько изменчиво. Почему он сначала обдаёт холодом, а затем переходит на агрессию? Антон списывал это на одну из побочек от лекарств, а потому надеялся, что он очень скоро перестанет принимать эти злоебучие таблетки и вернётся к нормальной жизни без них.       Наивный. Не понимал ещё тогда, что без таблеток он бы окончательно загнулся.       Периоды от холодности в общении до состояния крайней тревожности и раздражительности и до этого напрягали Позова. А после того, как Антон сорвался на него, Дима немного отдалился от друга. Подумал, что, если он понадобится Антону, то тут же приедет и поддержит друга в любое время дня и ночи. Но пока что Шастун отвергал любую помощь и поддержку. И Позов просто ничем не может помочь, пока сам Шастун не скажет, что просто уже не вывозит. Пока сам не признает, что ему хотя бы моральная поддержка не помешала бы. Позу было так отвратительно, так больно смотреть, как друг медленно убивает себя. Он был с Антоном очень долго, и делал все, что мог, всегда был и будет готов прийти на выручку. Но что Диме оставалось, если Антон сам искусно отрицал и обесценивал свои же проблемы, ставив на первое место пьедестала работу, но никак не своё состояние? Шастун словно был компасом: как ни крути, стрелка все равно повернута на север, и с этого положения никуда не сходит. Поэтому от Димкиных советов толку не было совсем никакого. Единственный, которого Шастун не ослушался — это направился ко врачу, да и то пошёл туда с лицом, будто делает другу великое одолжение. А Позу одолжение делать не надо. Он не для себя старается, а для Антона, которого здоровье мало волновало. Он уже давно стал пленником бесконечного переутомления и стресса, но работа его беспокоила даже больше, чем собственная жизнь.       Даже в состоянии дикой тревоги Шастун упорно отрицал проблему, хотя Дима в который раз и ему, и Стасу говорил, что это из-за огромных перегрузок, и что Антону нужен полноценный отдых. Позов буквально призывал друга очнуться, оглянуться вокруг и посмотреть на своё ужасное состояние. А Антона ничто не прошибало: до недавнего момента он видел только лишь «небольшую усталость после рабочего дня». И бесконечную тревогу свою не связывал с работой вообще, говоря только, что «спит плохо, режим сбит». И Дима правда устал говорить с глухим. Уже в который раз ничего не менялось. И каждое слово пролетало мимо ушей Антона с протяжным свистом.       Макару Шастун тоже почти не писал, ведь все это продолжительное время Антон порциями глотал таблетки от разных болячек, старался не свалиться в обморок от головной боли на съёмках и будто по новой проживал очередные приступы панической атаки ночью. И почти от всех встреч приходилось отказываться, ведь Шастун заперт в клетку из бесконечных проектов, и если даже на себя времени не находится, откуда оно возьмётся на других.       Антон отдалялся от друзей. А они — от него. И от этого становилось всё паршивее.       Отложив пачку с сигаретами в сторону, Антон начал усиленно растирать друг о друга свои по обыкновению ледяные ладони. Его тусклый взгляд устремился вверх — на беспросветное небо — и в этот же момент огромная молния насыщенного голубого цвета сверкнула прямо на глазах Антона, стремительно разрезав небесный купол напополам. А затем так же быстро исчезла, как и появилась, словно и не было её вовсе.       Антона это зрелище по-настоящему поразило. Такой огромной молнии он давно не видел. Но особенно его привлёк цвет: ярко-голубой, переходящий в насыщенно-синий. Такой же кристально-чистый, как и ЕГО глаза.       До одури красивые глаза.       Когда Антон смотрел в них, забытый блеск мелькал в его уставших, давно померкнувших глазах. Он смотрел — и сердце делало очередной кульбит будто с удвоенной силой, отзываясь болью в грудной клетке. Смотрел — и чувствовал хотя бы что-то, кроме разъедающей внутренности пустоты или постоянной тревоги о будущем. Он чувствовал, что хочет смотреть на своего коллегу бесконечно.       В его сознании Арсений Попов оставался чем-то близким и далёким одновременно. И так было ещё с самого начала их знакомства. Невообразимое притяжение, которое Антон чувствовал, вводило его в ступор и полное непонимание. Антон был ещё таким маленьким, неопытным, словно не распустившимся цветочком, чтобы осознать и принять тот факт, что его тянет к своему коллеге.       И нихуёво так тянет.       Зрители — самые опытные сыщики, и то, что в действительности сложно изобразить или сыграть на сцене, они подмечали в два счёта. Поэтому в интернет стали без труда просачиваться фотографии и видео постоянных «залипаний» Антона на Арсения, их касания на шоу, когда Антон буквально боялся пошевелиться или отойти даже на сантиметр, дабы не спугнуть эту долгожданную секундную близость. И каждый раз, когда пронзительный взгляд Попова устремлялся на скованного Шастуна, заставляя молодое сердечко трепыхаться и изворачиваться, Антон понимал — внутри него происходит что-то, с чем он ещё никогда в жизни не сталкивался.       К моменту выпуска первого пилота Антон уже несколько месяцев встречался с Ирой. Как Шастун любил говорить на всяких интервью: «Мне прикольно в отношениях с ней, весело, интересно. Нравится с ней переспать.» Они часто появлялись на различных мероприятиях, проводили вместе много времени, поддерживали и ценили мгновения, проведённые друг с другом. Нельзя сказать, что Ира Антону не симпатизировала. Наоборот — девушка ему действительно нравилась, и долгое, очень долгое время Шастун считал, что именно Ира станет его спутницей по жизни, и что именно с ней получится создать счастливую семью.       Ключевое во всём этом — слово «нравилась» в голове Шастуна звучало в прошедшем времени. А для счастливой семьи нужно как минимум самому быть счастливым.       Появление Арсения в жизни Антона словно ударило последнего электрошокером. Шастун отметил про себя, что никогда ещё не встречал такого удивительного человека. Его шутки, смех, жесты, мимика, внешность — всё с самого первого дня западало прямо в молодую Шастуновскую память, и коренилось в ней годами. Сначала Антон списывал трепет души на восхищение — и оно там действительно присутствовало: Шастун был словно неогранённый алмаз, только что вылупившийся птенчик в мире шоу-бизнеса. Ещё испуганный внешним миром и стремительно нарастающей популярностью, он просто нуждался в устойчивом авторитете. Арсений в его глазах стал назидателем, проводником в этот ещё новый для Шастуна мир, ведь Попов уже долго и много выступал на публике, и чувствовал себя «в своей тарелке» на сцене. Антон с непередаваемым восхищением в глазах наблюдал за импровизационными шутками Арсения, и разносило Шастуна буквально с каждого слова, с каждой каламбурной фразы, брошенной даже ненароком.       Но время шло, Шастун набирался опыта, становился старше и развивался как комик и импровизатор. Количество успешных шуток и удачно отыгранных импровизаций становилось всё больше, а неудачные дубли отходили на второй план. Антон становился харизматичнее, раскованнее, веселее, в прочем, раскрывался для зрителей с новых самых положительных сторон. Шастуну предлагали контракты, приглашали побыть гостем в шоу — карьера медленными темпами пошла в гору. Но не менялось одно — Антон всё так же беспардонно застывал рядом с графом, просверливая в нём дыру своим цепким взором, всё так же палевно старался коснуться почаще и находиться как можно ближе, и всё так же палевно сыпался с каждого слова Арсения. И это было уже далеко не просто восхищение.       С Арсением тема их отношений никогда не обсуждалась. Они были «просто коллегами», затем «просто друзьями», и вроде как всех всё устраивало. По крайней мере, в этом старался уверить себя сам Антон.       Он тянул отношения с Ирой, словно густую тягучую патоку, не в силах до конца понять и определить, что ему действительно надо и что же он действительно чувствует. Мозгом он был с ней — в просторной квартире, с двумя детишками, кошкой и семейными заботами. Проблема в том лишь, что Шастун не хотел детей от неё, и мысль о создании семьи с Ирой не доставляла ему радости. Всё его четырёхкамерное целиком и полностью направлялось к Арсению. С Ирой такого никогда не было.       В конечном итоге тема шипперства Антона и Арсения коснулась не только самих импровизаторов, которые лишь ловко подтрунивали над всей ситуацией. Она коснулась и саму Иру, на которую полилось невероятное количество хейта из-за бесконечных догадок фанатов. Неадекватные шипперы умудрялись кидаться на девушку просто из-за того, что она находилась с любимым человеком рядом. Ира невероятно переживала по этому поводу, ведь буквально всё, что бы она ни выложила, подвергалось обесцениванию и жестокой необоснованной критике. Мало кто из подписчиков воспринимал ее как отдельную личность — в глазах аудитории Ира славилась как просто «девушка Антона», а чаще всего — как «помеха на пути артоновского счастья». На девушку подписывались из-за Антона, наблюдали и искали доказательства расставания, но, не находив ничего такого, обливали грязью и уходили с эфиров.       Антон часто заставал девушку в слезах, и боль за Иру защемляла всё внутри него. Антон никогда не понимал и вряд ли когда-нибудь понял бы, чем же такой прекрасный, солнечный человек заслужил огромный шквал негатива.       Но ещё больший ужас вызывал у Шастуна другой застрявший в воздухе вопрос. Как объяснить Ире, что догадки фанатов вполне возможно оказались вовсе не ложными?       И вот однажды, далёкого 17 марта 2018 года** Шастун сделал, как ему показалось, свой окончательный выбор. Он пригласил Иру на съёмки шоу «Импровизация», а затем познакомил её со всеми участниками их большой команды. В тот день Арсений был сам не свой, и Шастун никак не мог понять, почему. На съёмках он держался угрюмо и отрешённо, редко смеялся с шуток и ещё реже шутил сам. Это изменение в настроении насторожило Антона, и весь день он старался не сводить глаз с Попова.       После съёмок все ребята собрались выпить, отдохнуть и повеселиться. Ира произвела хорошее впечатление на всю команду, и была этому неимоверно рада. Да и Антон под действием алкоголя смог немного расслабиться, окунувшись в приятную атмосферу вечера.       Приятную для него. Но не для Арсения. Попов ни разу не улыбнулся: сколько бы взглядов не кидал на него Антон, ни разу он не смог разглядеть даже мимолетное движение уголков рта вверх. Весь вечер он чувствовал лишь холодную отчужденность Арса от общей компании, а на его невозможно красивом лице, которым Антон втихую любил любоваться где-то из угла комнаты, проступали тяжёлые морщины от постоянно нахмуренных бровей.       Где-то в середине вечера Шастун решил, что им с Ирой пора уединиться в отеле. Он начал потихоньку прощаться с людьми, которые вовсе не ожидали, что Шастун уедет так рано. В один момент Антон вдруг почувствовал несильные хлопки по своему плечу. Обернувшись назад, он увидел огромные голубые глаза, внимательно и как-то тоскливо смотрящие прямо на него.       Арсений.       Сердце пропустило удар.       — Антон, можно тебя на минутку.       Ещё один удар.       Антон повернулся к Ире. Она сидела вдали комнаты и доигрывала в «Морской бой» с Катей. Бросив мимолётное: «Ир, я сейчас вернусь» и получив удовлетворительный кивок, Шастун направился вслед за Арсением, который вывел его из комнаты, держа за руку.       Из холла, откуда только что вышли Арсений с Антоном, приглушенно долетали заразительный смех, энергичные песни, громкие разговоры — всё, что создавало атмосферу этого яркого вечера. Но в коридоре было всё по-другому: одинокая перегорающая лампа слабо освещала пространство белым светом, а из-за отсутствия батарей и ещё относительно «зимней» погоды на улице в помещении было достаточно прохладно, и без тёплых кофт простоять здесь долго вряд ли получилось бы.       Но тем не менее, Антону тепло, почти что жарко от нежного прикосновения Арса к его руке. Он ловил каждый момент их уединения, будто пловец ловит воздух перед тем, как снова занырнуть под воду. И потому сейчас Антон был просто в тихом восторге от их нового взаимодействия. Словно зачарованный, Шастун шёл, ведомый Арсением, всё дальше и дальше от дверей, где царило всеобщее веселье.       Попов остановился в пяти-семи метрах от холла. Развернувшись лицом к Антону, он медленно поднял голову.       Блять.       Как же давно Антон не видел этих кристально-чистых голубых глаз так близко. Эти невообразимой красоты глаза обычно смотрели на Шастуна радостно, но не в этот раз: сейчас Антон заметил в них лишь лёгкую тень печали. А ещё Арсений находился на крошечном расстоянии от него и смотрел чуть ли не в самую душу. Ну просто издевательство какое-то. Шастун еле сдерживал всех бурлящие внутри него эмоции при виде этого пиздецки красивого лица, красивых плечей, шеи…красивого Арса.       — Антон, я…       Арсений вдруг запнулся и отвёл взгляд, будто начал предложение не так, как хотел, но очень скоро продолжил.       — Останься сегодня с нами, пожалуйста.       Антон пытался как-то переварить в голове те слова, которые только что услышал, но сделать это было крайне трудно, ведь Арсений всё ещё держал его руку, и отпускать вряд ли намеревался. Это просто убивало Шастуна, который чувствовал себя словно 13-летний пацан, пригласивший девчонку на дискотеку. Весь его ход мыслей двигался только в направлении «Арсений — рука, рука — Арсений».       — Погоди, в смысле?       — Не уезжай так рано. Останься ещё, — прошептал Арсений, умоляюще глядя на Антона, и взгляд его пронзал самые отдалённые и неизученные уголки Шастуновского сердца.       Антон встряхнул головой, стараясь отделаться от посторонних мыслей, и тихо произнёс:       — Арс, но я не могу, я уже со всеми попрощался. Что-то случилось?       Но Арсений ничего не ответил, а лишь понуро опустил взгляд вниз. А затем сделал то, о чём Антон ещё будет вспоминать чуть ли не каждую ночь перед тем, как лечь спать. Он выпустил ладонь Антона из своей, чтобы робко обвести руками талию Шастуна и скрепить пальцы за его спиной в замок. Сам Арс чуть отклонил голову вбок и аккуратно прислонился к тонкому плечу Шаста подбородком.       И эти невесомые объятия просто снесли Шастуну крышу. Словно на атомы разложили каждую клеточку его тела и пустили по ним электрический ток. От такой неожиданной, но в то же время такой желанной близости Шастун ещё несколько секунд стоял, не в силах даже поднять рук.       — Просто…останься, — едва слышно прохрипел Арс куда-то в сторону.       Антон почувствовал, как Арсений немного усилил хватку и обнял ещё чуточку сильнее, отчего у Шастуна бесконтрольно пробежали мурашки по холодной коже, сконцентрировавшись где-то в районе живота, а поток хаотичных мыслей в его голове всё никак не хотел успокоиться, и Антону казалось, что он просто сейчас сойдёт с ума.       Арсений. Обнимает. Его.       И это не какая-то импровизационная шутка, где любой жест — часть сюжета. Нет. Сейчас объятия Арсения абсолютно искренние. Это именно АРСЕНИЙ обнял его, а не отыгрываемый им персонаж. И это реальная жизнь, а не юмористическая сценка. От осознания этого факта Шастун просто таял.       Ещё секунд пять Шастун просто пребывал в немом ступоре, да и сам Арсений ничего больше не говорил. Наконец длинные руки Антона всё-таки потянулись к спине Попова, чтобы обнять его в ответ. Но неожиданно длинные пальцы дрогнули, так и не коснувшись спины и повиснув где-то на уровне лопаток. В груди Антона что-то противно щёлкнуло, будто кто-то переключил старую заржавевшую кнопку, и едкое забытое чувство начало стремительно просачиваться в его мышцы, залезать под кожу и заполонять разум.       Страх.       В тот момент он кажется…снова…       Испугался?!       Под влиянием внезапного чувства, пересилившего всё то светлое, что испытал Шастун за последние пару минут, Антон сделал то, чего сам от себя не ожидал и что вряд ли сможет себе простить. Он так и не обнял Арсения в ответ, а только мягко отодвинул его от себя, легонько положив побелевшие пальцы на хрустальные плечи Попова. Потупив взгляд, дабы не смотреть на удивлённого напротив Арса, Антон выдал короткое:       — Я не могу, Арс. Извини.       А затем, медленно развернувшись, он начал возвращаться обратно в холл, оставив Арсения одного позади себя.       Боже, что же ты наделал?!       Антон поймёт это ещё не скоро. Очень нескоро.       А пока что он помогал надевать Ире пальто, прощался со всеми ребятами ещё раз.       И пытался осмыслить, что же блять такое только что произошло.       Вызванное Ирой такси подъехало к другой стороне здания, а потому они пошли через другой выход в холле. Антон уехал очень быстро после произошедшго, и в последние минуты своего пребывания в холле Арсения он больше не застал.       От переизбытка самых противоречивых эмоций, Шастун как будто бы перестал ощущать мир, когда уезжал вместе с Ирой в отель. Будто всё, что с ним произошло — просто нелепый сон, в котором ему просто посчастливилось поучаствовать. А уже глубокой ночью, лежа с девушкой в белоснежной двуспальной кровати отеля и наблюдая за тем, как сладко она спит, Антон сделал неутешительный для себя вывод.       Он понял, что больше не влюблён в Иру. И видимо уже давно он ничего похожего к ней не испытывал. В его душе медленно угасала симпатия, и оставалась только жалость. Жалость, за которую впоследствии Антон отчаянно цеплялся, словно за последнюю соломинку. Жалость, которую Антон хотел превратить обратно в утраченные яркие чувства.       Жалость, которая подчинила его себе и заставила играть по своим правилам.       После ситуации, произошедшей 17 марта, отношения Арсения и Антона на несколько недель обдало холодом. Антон больше не ощущал приветливого расположения Арсения к нему: Попов старался как можно меньше пересекаться с Антоном, и в «Импровизаторах» Шастун уже успел вдоволь изголодаться по их невесомым прикосновениям, ведь в совместных сценках они практически перестали играть.       И Антону было даже будто физически больно от этого.       Однажды Арсений даже огрызнулся на него в гримеркё, сказав что-то едкое и обидное, когда Антон спросил у него чисто рабочий вопрос. Все остальные уже разъехались домой, а потому в комнате их было только двое. Шастун вскипел моментально, злость и обида переполняли его, и он чувствовал всем своим нутром — если он не выпустит всё это наружу сейчас, дальше будет только хуже. Причём не только Арсу, но и всем, кто окажется в поле Шастуновского зрения. Однако, несмотря на весь запал, Антона хватило лишь на отчаянный выкрик:       — Да что я тебе сделал-то?! Может уже прекратишь вести себя со мной как скотина?!       Антон в один шаг преодолел разделявшее их с Арсением расстояние. Последний явно не ожидал такого резкого ответа, а потому впал в ступор, вопросительно глядя на разъяренного Шастуна и ожидая его последующих действий.       Чтобы не разораться на всё здание, Шастун подошёл запредельно близко. Сантиметров десять — и их носы бы уже изобразили «эскимосский поцелуй». Но Арсений почему-то даже и не думал отходить.       Во всей этой ситуации был один нюанс. Малой немного подзабыл, что при виде Арсения его сердце всё ещё живёт отдельной жизнью. При виде Попова так близко, четырёхкамерное явно засуетилось и принялось перекачивать кровь ещё интенсивнее и быстрее, отчего на щеках Антона появился заметный румянец. Уши заложило от резко скакнувшего давления, а глаза… огромные зелёные глаза метались по лицу Арсения, изучая каждую его родинку, пытаясь запомнить каждый штрих, которым природа рисовала это идеальное лицо.       Это даже не лицо, а произведение искусства. Оставить бы дома, как экспонат, чтобы только Антон мог на него любоваться, и никто больше. Отметив резкую смену мыслей, Шастун нервно сглотнул, пытаясь вернуться к тому, с чего он начал несколько мгновений назад.       — Ты не забывай, что нам ещё работать вместе, причём ещё достаточно долгое время, — процедил сквозь зубы Антон, строго глядя в бездонные сине-голубые глаза, изо всех сил стараясь не утонуть и не раствориться в них без остатка прямо здесь и сейчас. — Так что давай постараемся друг друга перетерпеть.       Арсений лишь ухмыльнулся на его слова и повернул голову вбок, сделав вид, что продолжать этот разговор ему абсолютно не интересно. Но затем так же резко и неожиданно, как подошёл к нему Антон, Арсений приблизился к уху Шастуна и прошептал резко и отчетливо, выделяя чуть ли не каждую букву:       — Прежде чем думать о том, что ты делал, подумай сначала о том, что ты НЕ сделал.       После этих слов Арсений отошёл от Антона и схватил свой излюбленный пакет, с которым он ездил на все командировки и который заменял ему все рюкзаки мира. Открывая дверь в вестибюль, Арсений напоследок повернулся на Шастуна, всё ещё стоящего в том же положении посередине гримерки, и кинул ему:       — Выключи свет, когда будешь уходить. Надеюсь, уж это ты соизволишь сделать.       После чего дверь громко закрылась, обдувая лицо Антона прохладным потоком воздуха.       Арсений ещё с недели две старался не контактировать с Антоном и разговаривал с ним крайне редко, безэмоционально. Но затем он, видимо, понял, что взаимодействовать с коллегой всё-таки как-то надо, и потихоньку их отношения выровнялись, по новой проходя все этапы от «сугубо рабочих» до «теплых дружеских». И занял этот путь очень долгое время. А светлые, тёплые чувства в Антоне росли и крепли с каждым днём, вырываясь наружу всё чаще.       Шастун был рад, что все цепкие ссоры с Арсением остались где-то позади, и им удалось вновь добиться прекрасной дружбы с прилагаемыми к ней взаимопониманием и поддержкой. Но Антон навсегда запомнил тот далёкий мартовский день, в который всё изменилось между ними, словно по щелчку чьих-то пальцев. Запомнил он и скользкое чувство страха, внезапно переполнившее его и взявшееся не пойми откуда, причину которого Шастун будет искать внутри себя ещё не один год.       Через некоторое время после того, как в отношениях Антона и Арсения всё нормализовалось, Антон совершенно случайно узнал от Сережи Матвиенко то, о чём, оказывается, знали уже все, кроме него самого.       В тот роковой вечер Арсений развёлся с женой.       Снова раздался оглушительный грохот небес, и жгучая боль в висках заставила Шастуна взяться за голову и отойти от своих воспоминаний.       Боже, да когда уже это всё закончится? Шастун уже просто хотел хотя бы высыпаться нормально, а не жить в бесконечной бессоннице, жутких головных болях и панических атаках.       Антону было дико страшно признать, что всё происходящее с ним — из-за бешеного рабочего графика. Ведь, признай он это — сразу получит разочарованные взгляды других, отвержение, разрывы контрактов, падение с карьерной лестницы. По крайней мере, он сам так считал. И даже не осознавал, что этот страх иррациональный, что его жизнь не закончится, если он прекратит столько на себя взваливать.       И плевать, что он уже по врачам забегался, что как-то от окружения близкого отдалился, что всеобъемлющие тревога и страх своими чудовищными лапами душат его по ночам — плевать. Главное, что «гастроли вроде удались на славу, и проект оказался даже результативнее, чем планировалось!»       Да, главное. А здоровье подождёт.       И Шастуна, как ему самому казалось, все более-менее устраивало. Ровно до того момента, пока от него не начали отворачиваться близкие, и пока очередной ночной кошмар не ударил его огромной кувалдой по голове, показав всю плачевность ситуации. И пока сквозь ужас, испытанный им во сне, Шастун не разобрал, что с разбитой сцены летит вниз не только он, а вся его жизнь.       Раньше Антон по собственной инициативе выходил на работу в выходные дни потому, что очень любил своё дело. А сейчас его пробирает новая волна тревоги от осознания, что, возможно, теперь он будет приходить в выходные дни потому лишь, что ничего в его жизни другого, кроме работы, не останется.       Сегодняшняя ночь стала точкой невозврата. Антон наконец перестал бежать от очевидного. Наконец взглянул и проанализировал свою жизнь со стороны, смог сказать, да хотя бы признаться самому себе в том, в чём признаться оказалось нереально сложно: «Да, я могу потерять большую часть своей работы. Но, если я не остановлюсь сейчас — я потеряю не только работу, я потеряю всё то зыбкое, что пока ещё живёт во мне.» А оставалось у него очень мало. И почти всё он сжег самостоятельно.       Антон как будто потерял все цвета своей личности. Будто в один прекрасный момент ни с того ни с сего непроглядной стеной хлынул ливень и смыл к чертям все те качества, из-за которых его прозвали «солнышком коллектива». И осталась одна серость. Он стал тенью, прикованной к земле. Зияющей пустотой. А на сцене же он продолжал успешно отыгрывать роль веселого и жизнерадостного мальчика, которым был когда-то.       Ему так хочется вернуться в то беззаботное время, когда он радовался, смеялся, и наивно верил во все, не зная почти ничего. Когда тёплое солнце грело ему спину и лицо, освещало путь и заставляло лучезарно улыбаться.       Почему же сейчас солнце такое холодное?       По внутренним ощущениям Антон будто стоял в центре выгоревшей от пожара пустоши — огромной заброшенной территории, на которой раньше существовало что-то живое, яркое, процветающее, пылающее страстью и бесконечной энергией. Но теперь Антон протаптывал под собой погоревшую мёртвую почву, со всех сторон его обдували ледяные ветра, а он так наивно подставлялся под каждый из них, не чувствуя абсолютно никакой защиты. Всё самое важное, самое ценное сгорело в лучах славы и порывах изматывающего трудоголизма, а он лишь пассивно наблюдал за этим, медленно потухая вместе с распростертым перед ним природным пейзажем.       Почва под его ногами плыла и уходила вниз, заманивая на дно, и Антон едва успевал замечать, как становиться составной частью своей пустоши.       Пустоши, которую создал он сам.       Антон немного испугался всплывшей в воображении картинки погорелой земли, и отпрянул назад, пару раз повертев головой в разные стороны в попытках отделаться от остатков образов и мыслей.       Но один из образов всё же оставался в его голове перманентно.       «Антош, ну хватит.»       Арсений.       Настолько резкий, но снова настолько желанный образ, что у Шастуна проступили слёзы на уставших глазах.       Он так соскучился по нему.       Уже несколько дней как импровизаторы разъехались после очередных съёмок на неделю. И уже неделю как никто не догадывался, что Антон расстался с Ирой.       Он просто никому ничего не сказал. Пытался отойти от всего этого.       Шастуну понадобилось очень много времени, чтобы всё обозначить в своей голове, наконец-то расставить там всё по полочкам и понять — так продолжаться больше не может. Его чувства к Арсу крепли с каждым днём, а бездействием Антон мучал и себя, и Иру. Несколько лет он потратил, пытаясь построить отношения на чувстве жалости и зыбкой симпатии, а Ира жила вместе с ним, радовалась и верила, что Шастун действительно влюблён.       А ведь они оба могли бы быть счастливы с другими людьми. Оба могли не терять время друг на друга. Ира нашла бы себе прекрасного любящего парня, достойного её.       Как же Антону всё-таки противно от того, что он не разорвал эти отношения раньше. Теперь горечь расставания ещё долго будет отравлять и ему, и Ире жизнь, а Шастун не мог смотреть на то, как ей больно. Ведь она ни в чём не виновата. Она просто хотела быть любимой. А Шастун не смог ей этого дать, а лишь заставил верить, что может. И какую же огромную цену они оба заплатили за все эти годы… Эта цена дороже всех заработанных Шастуном денег.       Пару дней назад Ира съехала в другую квартиру. Обида, разъедающая всё внутри девушки, не позволила ей попрощаться на счастливой ноте. Она просто молча ушла, поспешно стирая солёные ручейки слёз со своих щёк.       Антону так сильно хотелось, чтобы Ира в конечном итоге была счастлива.       Ему и самому хотелось быть счастливым. Счастливым с тем самым человеком, по которому сейчас безумно скучает, образ которого возникает самым первым в его сознании. У Антона будто натуральная ломка начинается: всё тело болит и ноет в ожидании, когда же ему дадут дозу «Арсения».       Столько всего хочется ему сказать. Но слова просто не формулируются. Все свои безумные чувства Шастун не смог бы передать одной короткой и ёмкой цитатой. Тут хоть часовой монолог начинай.       Чёрт, и почему всё так сложно?! Почему Антон просто не может позвонить и сказать ему всё напрямую? Почему же так чертовски страшно?!       «Ну сколько можно блять бояться?! Как много драгоценного времени снова спускается в утиль?!»       Вдруг очередной раскат грома, гулко отразившийся на рассвирепевшем небосводе, резко подкинул из долговременной памяти Антона одну занимательную цитату:       «Когда не можешь сказать вслух — пиши на бумаге».       Шастун вспомнил, что однажды он вычитал эту фразу в каком-то психологическом паблике. «А это идея, — подвёл он заключение в своей голове. — Может хоть так я найду невесомую нить и распутаю клубок мыслей в своей голове? Может хоть так я смогу выразить всё, что чувствую к Арсу, пускай и не напрямую.»       Обернувшись назад, Антон заметил на балконном стеллаже небольшой блокнотик на пружинке и карандаш. Пролистав пару страниц, Шастун вспомнил, что раньше, когда он курил по нескольку часов на балконе, часто набрасывал в блокнот план к предстоящему дню или какие-то пролетающие в голове мысли по поводу рабочих проектов. Сейчас же почти всё Шастун записывал в телефонные заметки. Но не сегодня. Телефон остался там — в глубине страшной комнаты, в которую Шастун всё ещё не готов был возвращаться. Написать что-то от руки было для него проще, чем войти обратно в квартиру и окунуться в воспоминания о пережитом этой ночью.       Антон выкинул очередную сигарету вниз, на пустынную улицу, взял блокнот и открыл на первой попавшейся пустой странице, коих было очень много. Вновь погрузившись в тяжёлые размышления и чётко держа образ Арсения перед собой, Шастун принялся писать.

«Дорогой Арс,»

      Рука дрогнула. Шастун протяжно выдохнул и понял, что дальше будет ещё сложнее. Пальцы уже было потянулись за очередной сигаретой, но Антон вовремя одернул себя и вернулся к письму.

«Я даже не знаю, с чего начать. Так много хочется сказать, но за мной будто собаки гонятся и торопят написать это. Не знаю почему, от волнения, наверное, я так реагирую. Меня даже потрясывает немного. Но, может, это просто от холода. Не знаю, так и не понял. Торопиться мне правда некуда. А потому постараюсь быть искренним. Почему я пишу тебе это? Потому что я больше не могу носить в себе то, что так давно хочу сказать. Это рвёт меня изнутри, и мне хотя бы нужно выписать на бумагу и проанализировать ещё раз всё то, что я копил в себе не один год и откладывал на дальнюю полку.

      Очередной раскат грома вывел взволнованного Шастуна из равновесия, но устойчивый образ Арсения в голове быстро вернул Антона обратно к письму.

«С самого начала нашего знакомства я был восхищён тобой. Ты виделся мне чудесным актёром с большим опытом, классной игрой и яркой харизмой. Я всегда подражал тебе и мысленно следовал твоему примеру, а потому на протяжении долгого времени я списывал все свои чувства при виде тебя именно на восхищение. А потом я уже начал встречаться Ирой, моя карьера начала стремительно набирала обороты, я приобрёл свою индивидуальность, но… Но я всё так же зависал при виде тебя, и с каждым разом сильнее. Я ждал твоих прикосновений, взглядов, да даже случайно брошенные в мой адрес шутки или фразы просто сводили меня с ума. Я всё ещё пытался убедить себя в том, что это такое своеобразное «восхищение». Но нельзя блять просто восхищаться человеком, когда в реальности то и дело ждёшь нового «случайного объятия» на сцене. Нельзя, Арс. Моё сердце уже вовсю кричало, что никакое это не восхищение, а что-то явно другое. Наверное, на мое такое восприятие сказывалось ещё то, что я испытывал тёплые чувства к Ире, и именно их я принимал за влюблённость долгое время (или опять-таки убеждал себя?), так долго отрицая то, что у меня могут быть хоть какие-то особые чувства к парню. Эта полярность ощущений со временем привела к тому, что меня захватил страх. Я начал бояться своих чувств к тебе, принимал их за что-то чужеродное, отвергал и запихивал куда-то подальше, чтобы никто не видел, чтобы даже самому мне эти чувства не мозолили глаза и не волновали сердце. Но нельзя спрятать то, что так отчаянно вырывается каждый божий день рядом с тобой. Когда я снова понимал, что откровенно залип, одергивал себя, ради Иры. Будто напоминая себе, что я в отношениях, а то, что я испытывал к тебе — какая-то ошибка, жалкая шутка, которая рано или поздно закончится, и всё встанет на свои места. Потому мозгом снова пытался вернуть себя в «правильное русло», и всё убеждал, убеждал и убеждал себя в абсолютно в ином, не связанном с реальным положением дел. Особенно ярко это проявилось в тот злополучный день — 17 марта. Когда ты обнял меня, миллион светлых чувств ожили во мне вновь, я буквально светился внутри, и был невероятно счастлив от нашей близости в тот момент. Но снова цепкий страх зажал мне горло, не дав спокойно насладиться временем с тобой. Он напомнил мне об Ире, которая сидела там и ждала меня, напомнил мне о той жизни, которую я уже мысленно построил в своей голове, он убеждал меня в том, что «это неправильно, ненормально», и именно он тогда не давал мне обнять тебя в ответ. Я оттолкнул тебя в тот день, Арс. И это повлекло свои последствия, о которых я тогда не задумывался. Я окончательно понял, что не испытываю к Ире ничего, кроме взаимного уважения, небольшой доли ещё не остывшей до конца симпатии и…жалости. Именно жалость и затаённый внутри страх своих чувств к тебе держали меня все эти годы рядом с ней, а я так наивно пытался построить на этом семейный быт и какую-то «счастливую историю». Но если пропали мои чувства к Ире, кто сказал, что они пропали и к тебе? Кто сказал, что я больше не хочу оказаться в тех тёплых объятиях хоть на миг, почувствовать родное дыхание на своей шее, и услышать твой бархатистый голос — такой спокойный и родной? Кто сказал, что я не хочу видеть твои глаза каждый божий день и просто радоваться тому, что в моей жизни существует такой удивительный человек? Даже когда ты стал холоден ко мне, мои чувства не угасали ни на миг. Я болезненно смотрел на твою отчуждённость, на то, как ты игнорируешь и отвергаешь меня, и не понимал, чем заслужил всё это тогда. Вот дурак, да? Я начал теряться, метался из стороны в сторону, не зная куда себя деть, меня разрывало на части между двумя дорогими мне людьми. Мозг и сердце играли на разных инструментах, разные композиции в разных ладах и тональностях, а я долго не мог понять, кого же мне блять слушать. Я выбрал мозг, Арс. И думал, что не пожалею об этом. Наивный. Разум заставил меня переключить внимание с чувств на карьеру — и все эти годы я заполонял своё свободное время съёмками новых проектов, запрятав свои «ненормальные» чувства в самые дальние уголки сердца и заперев их там на засов. Теперь я понял, что ДЕЙСТВИТЕЛЬНО ненормально — это убивать себя на работе по 16 часов, ловить панические атаки почти каждый день, обойти за свои 33 года чуть ли не каждого врача, глотать таблетки пачками, просто чтобы у тебя не раскалывалась голова, и спать по несколько часов в сутки с перебоями на кошмары. К чему я так отчаянно стремился? Я ведь просто убегал от тебя и самого себя в работу, запер то, что делало меня счастливым и радостным. И сколько же времени, сил и здоровья я потратил на бесконечный бег по кругу от своих страхов, истинных чувств и желаний. В моей башке переключатель «карьера» сработал на ура, но видимо кнопка сломалась в тот момент, когда уже пора было выключить нахрен механизм. Мне вполне бы хватило парочки проектов — но нет, надо добить себя умопомрачительными графиками и работой без нормального отдыха. Ну вот куда полез, а? Что ж, я пожинаю свои плоды. Выбрав карьеру, я потерял намного больше, чем получил. Здоровье, друзья, время с близкими — всё скатилось в глубокую бездонную яму. На смену пришли одиночество, бесконечная тревога за будущее, психические расстройства и отсутствие вкуса к жизни. И неужели я всегда добивался именно этого? Я ведь всегда хотел просто быть счастливым. Но сам отталкивал счастье от себя. На днях мы разошлись с Ирой. Я сказал, что не люблю её. Закрыл дверь в мои представления о счастливой семье с ней, которую, как я думал, мог с ней создать. А на деле — не мог никогда. Меня душит огромный пласт чувства вины, ведь столько лет водить её за нос, заставляя думать, что у меня есть чувства, которые построят общее счастье — дорогого стоит. Да что уж говорить, даже САМОГО СЕБЯ я заставлял так думать. Что ж, протяжный зов сердца всё-таки не подавить. Рано или поздно сердце одержит верх. У меня это произошло очень поздно, и мне так чертовски больно от этого. Но я даже представить не могу, насколько больно сейчас ей. Пытаюсь прийти в себя после расставания. Ира не была моей любимой девушкой, но была моим другом и товарищем, а теперь я потерял и это. Никогда не желал ей зла, и даже наоборот — желал и буду желать только самого лучшего. Она больше никогда не появится в моем поле зрения, никогда не подарит свою улыбку, и это ощущается будто новая отколовшаяся частица от картины моей жизни. А картина и так уже почти вся разбилась. Не знаю, сколько времени мне понадобится, чтобы снова подстроиться под новые условия быта, который перестал быть совместным. Но я больше не мог тянуть время, больше не мог его впустую тратить. Поэтому я и рискнул, и был готов к новой порции жгучей боли. Знаешь, Арс, в глубине души мне ведь всегда нравилось то, что я чувствую к тебе, но я никогда не давал этому пробудиться до конца. Что ж, даю волю своим чувствам сейчас, хотя бы на бумаге. Арс, я никогда не был ни в чём уверен, но теперь я уверен по-настоящему только в одном. Что я хочу быть с тобой. Прости меня, что оставил тебя в неведении тогда, в марте 2018 года, прости, что не остался, когда ты в этом так нуждался, прости, что тогда настолько сильно запутался, что ничего не видел, ничего не признавал и отвергал в себе всё самое ценное. Прости, что не признавался тебе ни в чём так долго. Вернись я назад, я даже не раздумывая остался бы тогда стоять с тобой в обнимку хоть целую вечность, я бы остался столько, сколько бы ты пожелал, и ни на секунду не оставил бы. Прости меня, Арс, я такой конченный дурак. Теперь я всё знаю, я всё понял, но сколько же времени блять потребовалось на это! Не слишком ли поздно уже говорить об этом? Не похерил ли я всё тогда, ещё той ночью? Я так заебался, честно. Сейчас я хочу лишь одного — приехать к тебе, увидеть хоть на секунду, почувствовать твоё невесомое дыхание на своей шее. Я бы положил свою голову тебе на колени, и завороженно наблюдал, как лунный свет в тяжёлой темноте комнаты освещает твоё идеальное лицо. Ты бы аккуратно и нежно гладил мягкие волосы на моей голове, и ослеплял бы меня своей уютной улыбкой. Той, которую я так жажду поскорее увидеть. Сейчас у меня почти ничего нет, я всё потерял, всё сам разрушил, понимаешь, Арс? И не знаю, потеряю ли тебя. Не могу я позволить этому случиться. Я понял, что время — это критик, который никому не прощает ошибок. Оно идёт своим чередом, никого не дожидается, его нельзя остановить или поймать в ладонь, словно маленькую пёструю бабочку. Я больше не хочу тратить своё драгоценное время, проживая жизнь так, как я бы не хотел её проживать. Время — самый дорогой подарок. И я хочу подарить его тебе, а не погоне за деньгами. Раньше я много думал о том, что для признания в чувствах нужен подходящий момент. Но теперь я думаю, что нет и никогда не будет подходящего момента, чтобы быть счастливым. Вся жизнь — и есть подходящий момент. И теперь я точно в этом уверен, ведь я… Я по-настоящему влюбился, Арс.»

      На бумагу упало несколько капель, которые размазали пару букв последних написанных строчек. Но это был не начавшийся ливень, который непроглядной стеной отрезал балкон Антона от всей остальной Москвы, ощутимо снижая видимость.       Это были слёзы.       Антон плакал, до скрежета стиснув зубы и сжав карандаш в руках с такой силой, что пустил по нему продольные глубокие трещины. Он резко отбросил блокнот с письмом в дальний угол балкона. Туда же в следующую секунду полетел и карандаш.       Сколько же эмоций он выплеснул за эту чертовски долгую ночь. Боль, разъедающая внутренности, копилась в нём годами, и теперь он освободился от неё хотя бы частично, перестав укрывать в потаённых уголках своей души. И наконец-то освободил своё сердце, которое так долго держал в заложниках у разума. Он хотя бы СЕБЕ признался окончательно в своих чувствах к Арсу. Ждать дальше и правда было глупо.       Где-то через пятцадцать минут сразившая Антона истерика начала медленно стихать, оставаясь лишь в воспоминаниях, и Шастун с нескрываемым удивлением отметил, что после вырвавшихся наружу эмоций ему стало… действительно легче дышать. Отголоски прожитых чувств всё ещё давали о себе знать, но это ощущалось совсем по-другому. Было в разы легче, будто огромный камень весом в пять тонн, не меньше, упал с его хрупких плеч, перестав ломать кости. А ведь Антон скинул этот огромный булыжник только что самостоятельно.       И сделал наконец-таки неуверенный, но полноценный вдох.       Бросив последний беглый взгляд на блокнот в углу балкона, Антон медленно встал и подошёл к открытому окну. А затем закрыл свои заплаканные глаза и протянул руку ледяному дождю.       «Нужно снова начать чувствовать жизнь, Антон. У тебя получится.»       В своей голове он сказал это словами Арса. И теперь ради себя и ради него он изо всех сил старался ответить себе на вопрос: «А что я ощущаю сейчас?»       И на его лице проступила едва заметная улыбка, когда он понял, что ЧУВСТВУЕТ.       Он ощущал прикосновения слишком быстро падающих капель к своей руке и холод, распространившийся по всему телу. Он прислушался, и распознал шум ливня в кронах деревьях, на крышах и асфальте, уловил едва различимый гул редко проезжающих машин. Он открыл глаза и увидел, как жёлтый, ещё не упавший осенний листочек, гнётся под ударами беспощадных капель, рассмотрел окно соседнего здания, в котором дверца было распахнута настежь, и белый тюль потяжелел от впитавшейся в него дождевой воды. А ещё Шастун снова увидел молнию исполинских размеров, разрезавшую небосвод — яркую, насыщенного синего цвета. И снова улыбнулся.       «Жизнь — она здесь, Антон. Жизнь есть во всём видимом и невидимом, она дышит внутри тебя. Ты и есть — ЖИЗНЬ.»       И снова слёзы проступили и потекли тоненькими ручейками по его бледным щекам. Но это были уже не слёзы боли и отчаяния.       Это были слёзы облегчения.       «Больше не будет как раньше.» — Антон дал себе такое обещание. И он его обязательно сдержит.       Шастун вошёл обратно в комнату, уже не испытывая тревоги при виде кровати, на которой у него часом назад случилась паническая атака. Антон хотел доказать себе, что он намного сильнее страха, сковавшего его, и наконец понял, что с любым страхом нужно бороться, а не слепо ему подчиняться.       И он будет бороться, правда будет. Антон теперь знал, что делать.       Ведь когда перестаёшь избегать проблему и выбираешь столкнуться с ней лицом к лицу, то понимаешь, что решение всегда было прямо у тебя перед глазами. Нужны лишь смелость и желание его увидеть.       Неожиданный звук пришедшего на телефон уведомления разрезал тишину комнаты. Антон немного удивился тому факту, что кому-то понадобилось писать ему в столь позднее время. Может, кто-то из блогеров увидел его запись о «ночном чате» и решил постебаться?       Но, когда Шастун подошёл к телефону и включил его, губы расплылись в глупой улыбке, а всё внутри будто на секунду сжалось и снова расправилось, отчего рой мурашек пробежался по всему телу Антона с головы до ног. Ожившее сердце ликовало в груди, ведь теперь оно могло снова наслаждаться всем спектром светлых чувств. Антон больше не собирался их подавлять. Антон выбрал сердце, пошёл по зову души. А потому сейчас, в этом самом моменте, смог испытать настоящее счастье, которое стало для него давно забытым чувством.       На экране блокировки красовалось сообщение:

Арс 02:25 «Привет. Как ты, Шаст?»