Славное время

      Вечерний Петроград в своем мрачном обличие, струящийся светом из окон многочисленных бараков и именитых зданий. В нем было столько всего лишнего, мешающего доблестный столичный портрет с грязью. Доблестный столичный портрет утопал в тине подлости, аморальности многих населявших его уродов — и Карл Иванович с великим удовольствием себя бы к ним отнес. По крайней мере, так думал Господин Дамантов. В сей смутный час пытающийся найти упокоение в жизни под этой крышей.       Карл Иванович разливает довольно по бокалам коньяк, хитро бросает своими темными глазками взгляд. И Лев в эти минуты начинает его ненавидеть еще больше. Он чувствует к чему идет этот вечер. Он знает к чему тот идет. Он чувствовал это затылком, шеей, которую щекотали чужие усы. Они отбывали от Виктора Гаева и Бес недвусмысленно намекал о своих намерениях, он был упоен тем, что напротив не было никакого откровенного сопротивления, лишь: «отвратительно, глупо». Отвратительная пошлость. Глупая мысль, что это действительно тот замысел. Но какой же это может быть тогда замысел? Очередная кокетливая игривость, где шаг назад и инициатива уже будет лежать на его плечах — на плечах Льва Дмитриевича.       Что, интересно, на подобную игривость вдохновило? Новый костюм, иль Лев на диете из щей и алкоголя потолстел, зарумянился? Он не понимал ничего в этой забаве и румянец одолевал, когда целовали костяшку пальцев эти тонкие белые губы. Греческий профиль, романский французский, кружева манжет итальянские. Только подтекст здесь классическая готика — дьявольский эротизм, тонкость слова.       — К чему это все, Карл Иванович? Светлана Федоровна, — прерывистый вздох. Гостиная черно-белая мутнеет, диван ядовито желтый, огонь свечи обжигающе белый. Только цвет.       — Светлана Федоровна мужем своим меня боле не считает, Лев, — от него пахнет табаком. Хорошим табаком. Последние деньги полученные от своего товарища Виктора видно ушло на какие-нибудь американские сигары.       — Какое это Вам, верно, облегчение? — голос неподходяще тосклив. Бес сочувственно пытается встать, сидя на подлокотники софе, но его хватают за рукав, за пальцы худые. Коварный блеск на дне черных глаз, подлость в движение губ.       — Левушка, Вы ведете себя, как нежная барышня. Что это за кокетство?       — А должен ли я слепо доверять Вам? — подбородок его хватают, увенчанный щетиной он идет в великий контраст о пальцы Карла.       «Фамильярность.» — думает Лев, когда его нижнюю губу очерчивают нежным, но властным движением руки.       — Нет, Лева. Обязать я Вас к этому не могу.       — При желание, можете.       — Ну я же не зверь, мой мальчик, — смех хриплый, бари-тенор старый. Карл Иванович говорил, что в юности вроде бы часто пел, теша тем на вечерах разномастных девиц. Барышень. Льву было малость досадно, что он под эти два слова не подходил — не доведется услышать райских арий. Зато он был рад, что время на все эти завоевания тратить не будут. Его губу сожмут, как следует — страстно. Сожмут плечи, как жмут их врачи при осмотре, проявляя настоящие искусство в лобызание, и в том, как легко он умудряется руки запустить под рубашку белую.       — У Вас очень ловкие пальцы, Карл Иванович, — он пытается прикусить чужую шею, дабы проявить хоть какую-то активность, держась за чужие бедра, укладывая чужое тело на этот злосчастный диван.       — Я баянист, — верится с трудом. Лев загадочно пытается схмурить лицо.       — Я бы пошутил.       — Это ужасная пошлость, Лева. — насмешка толкает к очередному милованию. Неподходящие слово, но подбирать подходящие не хочется. Это просто страсть. Весьма приятная, особенно, когда позиция меняется и Льву удается просто покорно отдаться рукам опытного… любовника. У того столь мягкие губы, грех не поддаться.       Только после он вовсе не мягок, после он легок. Он словно забывает вовсе об этом страшном акте, позволяя забыть и соутописту. Тот благодарно кивает, допивая коньяк в бокале.