Переступая через себя

Медленно темнеющее ночное небо прекрасно. Солнце уже скрылось за горизонтом и не слепит глаза, но всё ещё светло, пускай этот свет как будто притушен, прохладный ветерок освежает, а облака лениво плывут по небосводу, никуда не торопясь. Вид, открывающийся с крыши одного из невысоких домов просто великолепен, его созерцание приносит успокоение в душе. Смотря на то, как всё меньше и меньше людей бродит по улицам, и как всё больше огней разгорается в окнах, чувствуешь что-то, что словами не передать, что можно лишь ощутить. Жану нравилось стоять на крыше небольшого дома, в одной из комнат которого он жил, и наблюдать за тем, как медленно наступает ночь. Это помогало отвлечься от усталости и боли в теле, хоть и ненадолго. Мышцы ныли при каждом движении, а при резких движениях голова кружилась, грозясь перестать нормально работать. Но такое состояние было привычно, поэтому он просто игнорировал всё это. Кирштейн привык к тому, что ему тяжело, больно, порой просто невозможно. Привык, потому что по-другому просто нельзя. Работая шестнадцать часов в день, он по многу раз за день переступал через себя, через свои возможности, снова и снова выполняя тяжёлый физический труд. Работать на двух заводах при нечеловеческих условиях тяжело, но так надо. Иначе денег может не хватить, учитывая его скудное образование и отсутствие каких-либо феноменальных талантов. А деньги сейчас нужны. Нужны, как воздух, как глоток воды, как лишний кусок хлеба. Поэтому Жан экономит на всём: на еде, на одежде, на жилье и на всём другом, на чём сможет. Уже вошло в привычку ощущение голода, когда живот урчит битый час во время работы, но в ответ парень только хмурит брови и продолжает работу. Он сильный, он сможет дотерпеть до вечера, чтобы утолить потребность пищи. Порядком испачканная и изношенная одежда не добавляет ему шарма, но пока дыры можно зашить, а подошвы прибить - всё нормально. А маленькая комнатушка на окраине города используется своим обладателем крайне редко, поэтому минимальное количество мебели и вещей не мозолит глаза. Прикрывая глаза, Кирштейн медленно выдыхает, на секунду замирая, словно стараясь запечатлеть этот момент в своей памяти. Но время скоротечно, поэтому уже спустя пару мгновений его тело снова в движении, когда он торопливо покидает крышу, немного хмуро глядя прямо перед собой. Он быстро преодолевает хлипкую лестницу, даже не взглянув на обшарпанную дверь, ведущую в его комнату. Сегодня и так порядком задержался, поэтому времени на переодевание или что-то в этом роде нет. Жан умело петляет между улочек, нисколько не выделяясь на фоне домов с обсыпавшейся штукатуркой и побледневшей краской. Людей на улицах практически не было, что было даже к лучшему — напороться на воров сейчас хотелось бы меньше всего. Красть у него, конечно же, было нечего, но это бы сильно задержало его. Да и лишние траты на медикаменты в случае ранений он себе позволить не мог, поэтому старался избежать неприятностей как мог. Кирштейн считает себя глупцом. Это неизлечимо, поэтому он смирился с этим чуть раньше, чем с работой и экономией денег. Особенно явно он показал это несколько недель назад. Его сослуживец, с которым он периодически перебрасывался парочкой фраз и от которого один раз принял помощь, пострадал в несчастном случае. В его рабочем станке выявилась неисправность, и когда он попытался исправить его, он взорвался. Пострадавшего доставили в больницу, которая, слава Богу, была на соседней улице. Его спасли, но было одно но: для дальнейшего лечения нужны были деньги, которых у бедняги не было. И тогда Жан вновь проявил свою глупость — сказал врачам, что он будет всё оплачивать, лишь бы те продолжали лечение. Возражений не возникло, так как им было без разницы откуда идут деньги, главное, чтобы их платили. Почему парень так поступил он домыслил нескоро, просто понял, что так надо. Марко Ботт, так звали пострадавшего, был чем-то светлым, чистым и невинным настолько, что язык бы не повернулся сказать о нём что-то плохое, не то что оставить в беде. Всегда улыбающийся, готовый помочь и поддержать, выполняющий свою работу на ура — он был таким человеком, которые представляли собой вымирающий вид. Он не мог бросить такого, он не был таким же эгоистом, как сотни других, просто отвернувшихся от искалеченного тела. Порой парень задумывался о том, что если бы он не помог, то ему жилось бы намного проще. Не было бы ни доводящей до обмороков работы, ни мешающего думать голода, ни беспокойств и переживаний о его состоянии и качестве работы врачей. И эти мысли преследовали его особенно сильно, когда он заходил в здание больницы, проходил мимо палат и стоящих в коридоре коек с больными и раненными. Когда он видел белую дверь с номером пятьдесят шесть, желание развернуться и уйти было просто невыносимо. А когда рука ложилась на шероховатую поверхность, толкая вперёд, он мечтал закричать, что больше не может и не будет, что не выдержит. Но все ненужные слова и предложения тут же вылетали из головы, стоило зайти в палату. На самой ближней койке, полусидя, опираясь на подушку, задумчиво смотрел в окно он. Правая половина лица и голова были надёжно перебинтованы, так же, как и обрубок руки с грудью, скрывая ранения и повреждения за белыми лоскутами ткани. Он немного бледный, из-за чего веснушки на щеках видно ещё более отчётливо, чем раньше, благодаря чему их можно без труда пересчитать. Он красив, даже больной и опечаленный он красив. И Кирштейн знает это. Глядя на него, видя его тёплую улыбку и живой блеск во взгляде, когда он интересуется, как прошёл его день и не перетрудился ли он на работе, чувствуя, как невесомо скользят пальцы по единственной руке, переплетаясь с чужими и замечая слабый румянец на щеках, Жан понимает, что он чертовски глуп. Нужно быть идиотом, чтобы допустить мысль об отказе от него. Он будет бороться, переступая через себя. Он никогда не бросит Марко, даже если ему придётся работать до конца дней.