черти

Все же знают, что такое — дно? Да? Это когда на учёбе в оценочном листе одни «н», а дома всем так-то, в общем-то, наплевать, где ты целыми днями обычно пропадаешь, но влетает потом за каждый проёб, который сдаст учитель. Когда под ночным небом в другом конце города понимаешь, что друзья твои (все на машинах) не могут тебя забрать, потому что и не друзья они вовсе. Человек, который нравится, одним из первых над тобой начинает насмехаться и, отчего-то зная, что не прилетит, даже не за спиной, а тыча пальцем прямо тебе в лицо. Когда последнюю сигарету случайно уронил и новые бог знает когда купишь. Когда телефон с трещиной. Или нет, вот так. Когда начальник срать с высокой своей колокольни на тебя хотел, оттуда же тебе летит три копейки зарплаты и десять папок бумажной работы до середины рабочего дня. Когда дома всегда не убрано, никто не ждёт, пусто и холодно. Отопление включат, если чертовски повезёт, через две недели, а на дворе минус тысяча, или сколько там? Все твои друзья не то, чтобы плохие, они просто живут другой жизнью и забот у них больше: семья, дети, хобби. И в большинстве случаев им не до тебя. А у тебя даже сил кота завести нет. Себя-то лень содержать. А для кого-то дно — кровать с красными шёлковыми простынями, но пустая с правой стороны, ближе к панорамному окну с видом почти на весь мир; ещё хранит тепло человека, что разложил тебе по полочкам и тщательно разжевал: деньги, благодаря тебе, недотёпе влюблённому, у меня есть, в услугах больше не нуждаюсь. Спасибо и прощай. А дальше уже любой аспект в жизни — такое дно, что ниже только самооценка. Но давайте ещё представим: простыни. Синие. Пододеяльник зелёный, выцветший. Подушки две, но наволочки на них тоже не из комплекта постельного белья. Всё как тетрис, разное и разных цветов. Кровать на полтора человека (решение производителей). Едва светлое, благодаря окну под самым потолком, подвальное помещение какого-то коммерческого общежития в один этаж. Без крыс, мышей и жуков. Здесь чуть прохладно, но не сыро. На небольшом деревянном столе покоится чайник, несколько книг, ноутбук с наушниками, разбросанная мелочёвка типа ручек, колечек, упаковки таблеток, а также стоят две неизменных чашки. Рядом стул, один. Удлинитель протягивается белой змеёй из квартиры сверху. Это тройник, вообще-то, но больше одной розетки использовать опасно. В углу стоит тумбочка, около полуметра в высоту, но широкая, с одеждой. Никаких разделений на двух человек, только так: это футболки, это штаны, это бельё. На полу самодельный низкий столик из досок для приёма пищи, две промятые века́ми плотные подушки, на которые они садились вместо стульев. Стены без обоев, выкрашены в серый цвет. Холодильник, старый и маленький, но работающий, рядом с ним полка для долгохранимых продуктов и некоторой посуды. Полы из непокрытых лаком досок, по которым только в тапках, чтобы избежать заноз. Довольно пустая комната, но наполненная своим уютом, который собирать приходилось по крупице в воздухе. Из ничего. И Чимин… Не думал, что это конец, что это дно. Юнги научил его широкой улыбке. Научил его ярко улыбаться, даже если на улице самый поганый день в этом столетии. Поэтому Чимин улыбался так сильно, что было неясно с годами — подростковые щёки у него не сошли или накачал? Юнги всегда рассказывал эту шутку, как новую, и улыбка лезла на лицо младшего так неизменно, как восходит солнце утром, а ночью — луна. Жить не так уж и сложно; не то, чтобы испытание. Утром выпить чай, чаще всего приятный и вкусный, которым делится Тэхён. Иногда Чимин пьёт чай с самим Тэхёном, что и живёт, кстати, в квартире наверху. Они тут вообще благодаря ему; будь всё иначе — Чимин не знает, где бы сейчас был сам и где бы сейчас был Юнги. Когда родители выгнали последнего из дома за провал в поступлении в колледж, он жил у Чимина. Тётя Чимина и его дядя были против такого расклада, и всё покатилось к скандалу чёртовым колесом, стоило Паку напомнить этой женщине, что она ему ни разу не мать. Вот и вышло так: я не я, корова не моя. Не мать — не забочусь. А Тэхён, добрая душа и ангел во плоти, предложил жить здесь, стоило Паку промямлить всё это сквозь слёзы в углу туалета академии. Скрывать от хозяина общежития их и не приходится — никто сюда никогда не заглядывает. А они обустроились. Нашли, что смогли, немного докупили и неплохо. Первая зарплата Юнги ушла на два обогревателя. День Чимина продолжается. Он шагает на пары в академию искусств. Не будь он в составе танцевальной группы и не учись на круглые пятерки — не учился бы здесь вообще. Но получаемая стипендия покрывает учёбу и даже немного остаётся на жизнь. Юнги в это время работает. Уходит рано утром, раньше самого Чимина, и возвращается вечером, когда сонный младший уже пьёт чай перед сном. После учёбы Чимину разрешают остаться в зале и танцевать до закрытия, но он всегда уходит на час или половину раньше. Что-то вроде негласного закона, о котором знает только он, и который заключается в том, чтобы вернуться чуть раньше, чем Юнги, чтобы застать несколько минут вместе: просто увидеть друг друга и побыть осязаемо рядом, помимо сна и выходных. Они друг другу опора. Их дружбе около семи лет, начиная со школы, где они влетают друг в друга головами и валяются потом под деревом, хныча и причитая. Пак помнит, словно этот день записан на киноплёнку и пересмотрен им сотни раз. Юнги ругался, не грязным матом, как сейчас, а скорее нудно и с родительским упрёком. Ведь это Чимин на всех пара́х нёсся на ужин с дядей и тётей за обещанное мороженое, сбив его, смотрящего за гусеницей на асфальте, с ног. Юнги, потом выяснится, старше на четыре года, и не склонись он ближе к несчастной гусенице, младший влетел бы ему просто в грудь. А потом Чимин громко пытался извиниться сквозь сопли и слюни (не судите его строго, ему десять и он приложился головой будь здоров сначала о другую голову, а потом об асфальт, ещё и содрав коленки с ладонями). День был солнечный, жаркий до невозможности. После того, как сумбур слёз, ругани и извинений спал, они оба отсели в тень дерева, под которым упали, к самому стволу, и начали… дружить. Вот так. Слово за слово, протянутая рука Юнги и «пошли, провожу», переплетённые мизинцы в обещании. — Я обещаю тебя защищать, — говорит Юнги, имея в виду его сбитые коленки и руки, и что такого он больше не допустит. — Я обещаю стать лучше для тебя, — имея в виду осторожнее, аккуратнее, умнее и предусмотрительнее. Но исполняется ведь лишь обещанное вслух? У Юнги день другой: сложнее, по мнению Чимина, и дольше. Он встаёт раньше, почти сразу уходит, не завтракая. Утром его ждёт работа в кафе, где он лишь, слава богу, находится за стойкой и принимает заказы, выбивая чеки с очевидно натянутой улыбкой. До трёх дня он, почти не присаживаясь, находится там. После небольшой передышки и скорой поездки на автобусе — он уже не кассир, а мойщик автомобилей. И его третья работа имеет очень плавающий, но всегда в ночь, график. Просто один друг очень часто просит подменить его за барной стойкой на несколько часов в одном месте. Этот клуб неплохой, спокойный: люди со средним и высоким заработком приходят немного выпить и склеить кого-то на ночь, а не напиться вдрызг и разнести кому-нибудь лицо. В такие дни он спит два часа вечером после мойки и час утром перед сменой в кафе. Выходные означают для них свободу. Суббота — общий день сна. Они просыпаются после полудня, разбитые и опухшие, немного сонные из-за переизбытка этого самого сна. Уходят прогуляться, когда хорошая погода, чтобы немного проветриться мыслями и телом. В плохую погоду (или когда откровенно хочется подомоседить) они закрываются внутри: Юнги работает над музыкой за столом, Чимин тихо играет в телефон на кровати, убирается или тренируется. Благодаря тому, что подвал просторный, а их вещей не так много, находилось место даже для танцевальной практики для одного человека. Здесь у него был коврик, гантели, и его тело, готовое работать. Он бился над формой, закрепляя рельеф торса, поддерживая крепость ног и рук, чтобы скрыть приобретённую бедностью худобу. Когда глаза Юнги начинали слезиться от монитора, он переползал на кровать и нескромно наблюдал за тренировками Пака, отводя взгляд только тогда, когда ему хотелось, а не когда Чимин ловил его ленивый прищур. Скрывать было нечего: они знали друг друга так долго, спали вместе, пусть и не имели другого выбора, видели друг друга не в лучшие времена. Они были семьёй, пусть такой, маленькой и не кровной, но семьёй. В воскресенье Юнги, когда не оставался дома, уходил к Намджуну, другу, и продолжал заниматься музыкой. У этих двоих было несколько треков, даже можно сказать много. Сольных, общих. Какие-то улетели за жалкие воны в интернет, какие-то лежали на жёстких дисках их ноутбуков. Они грезили о большем, мечтали о сцене и тысячах рук, им протянутых. Чимин мечтал о том, чтобы желания Юнги исполнялись. Сам Чимин никогда не имел чёткого плана на воскресенье. То Тэхён, то танцы, то друзья из академии, которые не смотрели на бренд его куртки и потёртость кед. Иногда природа, река Хан, милый продавец мороженого Хосок, с улыбкой-сердечком, который как-то с первого раза угадал, что его любимый вкус — обыкновенная ваниль. Очень редко, позволяя себе минуты меланхолии, он гулял в районе, котором живут его… тётя и дядя. Это ничем не заканчивалось особо, просто грусть, немного благодарности, ласкающий жёлтые стены дома взгляд. И никаких обид. История долгая. Чимин любит ту часть, где они с Юнги встретились и пошли по одной дороге, пусть и в никуда. Возможно, день, когда он встретил Юнги, испортил его жизнь, но он ни за что об этой встрече не пожалеет. Испорченная жизнь, спасённая — неважно; этот человек… Чимин к нему слишком привык, прикипел. Это единственное, он знает, что навсегда. Если его ноги откажут, он перестанет танцевать; если его вдруг охватит деменция, он закончит учиться; но если он потеряет всё, Юнги никогда его не бросит. Он может уходить после ссоры, но он всегда возвращается. Не за неимением других вариантов. Он никогда не возвращался к дому и месту сна, он возвращался к Чимину, хоть после скандала и драки, хоть после обычного трудового дня. Обычно, поздним вечером Чимин наблюдает за ним, откинувшись спиной на подушку и прибившись к стене. Юнги снимает свою тяжёлую обувь и шелестящую куртку так тихо, будто съедает звуки сам, чтобы не тревожить младшего, хоть тот и не спит. Может, сохраняет атмосферу. Комната подсвечивается старым ночником Тэхёна, в форме жёлтого месяца с дырочками, так мягко, что кажется, будто предметы совсем не отбрасывают теней. Чимин тихо сёрпает чай, передает старшему в руки, наблюдает за его горлом, пока Юнги делает глотки, а после ставит чашку на стол. Чимин знает, что первым делом завтра утром он её вымоет. Тихие звуки заполняют комнату невесомо и даже приятно, за бесполезностью слов между двумя людьми в ней. Они уже на ментальном уровне всё знают: все «спасибо», все «спокойной ночи» — каждое слово, которое они хотели бы сказать. Юнги исчезает на десять минут, чтобы принять душ у Тэхёна, а возвращается, когда Чимин уже спит. Он нежно улыбается, каждый раз машинально, почти инстинктивно, и забирается в постель. Старший всегда поджимает к себе коленки и прячет мёрзнущие ладони между бёдер. Лбом Юнги упирается меж чужих лопаток, иногда притираясь, как кот, в попытке выразить нежность хоть так. Чимин пахнет уютно: чаем, который пил перед сном, порошком, которым стиралось бельё и одежда, и цитрусовым шампунем Юнги. Как всегда. Эти чувства так велики в груди, чтобы описать их, что Юнги даже в абстрактных текста́х не решается за это браться. Чимин его семья, его надежда на будущее. Лишь ради него он будет пытаться снова и снова пробиться в этом мире выше. Хотя бы выше подвала.

-‘๑’-

Переживаний сейчас было больше, чем воздуха на земле. И даже больше, чем вне земли, если он вне земли вообще есть. Мысли Чимина судорожно катались по голове, точно в масляной сковородке, отпрыгивая от каждого угла и шипя. Ему было страшно, но нетерпеливое ожидание в нём искрилось, что тело даже потряхивало. Сегодня будет первый день, когда он пойдёт на работу. Она казалась идеальным вариантом: недалеко от дома останавливается автобус, который идёт почти до самого здания; выходить из дома утром во столько же, во сколько на занятия, а возвращаться чуть позже, чем они заканчиваются. То есть у него оставалось время на танцы в зале! И Юнги никогда и никак не сможет его поймать. Не то, чтобы Юнги был благородным рыцарем и твёрдо был намерен обеспечивать их двоих сам, но вообще-то… он был. Старший присекал на корню мысли Чимина даже о небольшой подработке — учёбой. Он хотел, чтобы Чимин высыпался, чтобы у него было свободное время на себя самого, чтобы он успевал делать задания, а не тупил над ними второпях в свои свободные от работы минуты. Даже одна оценка ниже «отлично» могла стоить Чимину места в академии. Чимин же хотел покупать Юнги его любимую курочку и хоть когда-нибудь покрасить волосы в чистый серебряный цвет. Пока что он вообще их ни разу не красил. У Юнги на голове была темнота, щедро перекрывшая бывший рыжий на жжёных волосах. Чимин рассчитал всё. Он будет пропускать два дня из пяти в академии, всего два, и лекции в электронном виде будут у него через Тэхёна. Также он может заниматься прямо на работе, потому что нахождение за стойкой библиотеки и раздача книг под запись не требует особых усилий и концентрации. Юнги работал в другом конце города, что было важно. И вот, что выходило: у Пака, за небольшие усилия, будет немного денег, которые он будет складывать на чёрный день. У них уже были такие. В чёрные дни молчание было мрачным, они ели самый дешёвый пустой рамён и боялись друг на друга смотреть. Юнги чувствовал вину; Чимин боялся, что старший увидит в его глазах жалость, когда там было «всё хорошо, мы это переживём» и желание поблагодарить за всё то, что он делает для них двоих, не покладая рук. Его работа не причинит ни учёбе, ни Юнги вреда. Всё складывалось донельзя хорошо, каким и был план. Гравий хрустит под подошвой кроссовок, люди всё куда-то бегут, поспевая за утренней суетой. Ветер заставляет Чимина чувствовать себя зябко и закрывать нос шарфом, дабы не отсох и не отмёрз; небо по-осеннему серо-голубое, без видимого солнечного круга. Красивая пора сезона, навевающая романтику в голове творческих личностей. Даже если Чимин не чувствует этого, он это понимает. Улыбка, то нервная, то счастливая, просится на лицо, и Чимин просто даёт ей волю. Он ненароком смотрит на людей и только по внешнему виду определяет, кто куда идёт. В школу, на работу, в магазин. Это необъяснимо радует его и отвлекает. Доброй улыбкой его встречает женщина средних лет, провожая от самого входа до рабочего места. Ему приходится запомнить несколько вещей из компьютерной программы, в соответствии с которой идёт учёт книг; где находятся полки с книгами на продажу и для местного чтения; как сканировать штрих-коды с обложек и заносить новых читателей в базу. Он даже получает совет насчёт одного мужчины-постояльца: не давать ему заносить стаканчики с кофе внутрь. Он обязательно их проливает. Через час с небольшим ему доводится обслужить уже первых двух гостей библиотеки и получить похвалу Сонми, его непрямой начальницы. Теперь определенно радость бурлит в нём, как в переполненном сосуде. Он бы так хотел рассказать об этом Юнги, но знал, что этим рассказом всё и закончится. Вместо этого он пишет Тэхёну, и уже вечером тот яростно отвлекает его от работы бесконечными разговорами, засев за высокой стойкой, будто она барная. Если честно, Чимин не жалуется, лишь растирает между пальцев ткань толстовки, которую вчера носил Юнги и которая пропахла кофе, и мечтает вернуться домой. Но впереди у него несколько часов танцевальной практики в зале, и он надеется не порвать застывшие от недостатка движений мышцы ног. Всё-таки в академии он бегал с этажа на этаж и вечером его мышцы были просто напряжены, а тут восемь часов либо стояния, либо сидения в небольшом пространстве между книжными полками и стойкой. Уже дома, когда он прижимается спиной к стене и греет руки о чашку, его охватывает какой-то панический мандраж. Даже сама мысль о том, что Юнги по его поведению смог бы понять, что он не ходил сегодня на занятия, казалась глупой. Но это не мешало ей существовать в его голове и с каким-то подозрительно неровным даже дыханием дожидаться Юнги. Старший щелкает замком в тот момент, когда чашка в руках Чимина становится чистой. От нервов он опустошил её неприлично быстро. Это был всего лишь чай, но он почему-то так сильно себя винит, что хочется по-глупому расплакаться. — Хэй, — Юнги устало улыбается, немного оглянувшись через плечо. Он разбирает пакет с продуктами, стоя к Чимину спиной. Вид хёна успокаивает младшего. Юнги тих, умиротворён. Заметно уставший с работы, он дарит Чимину ласковый прищур, цепляясь за него лисьими глазами, пока раскладывает вещи на свои места в комнате. Чашка кочует из его рук под извиняющийся излом бровей и поджатые губы. Но Юнги не против. Даже не обращает внимания на нарушенный вечерний ритуал. Видимо, он слишком устал до таких мелочей. Чимин не знает: радоваться ему или волноваться. — Ты спать? — Чимин ложится с хёном лицом к лицу. Секунды назад Юнги щёлкнул выключателем, и темнота в комнате стала до такой степени поглощающей, что контуры всех предметов перестали быть видимыми. Чимин подвинулся ближе, соприкоснувшись с Юнги коленями, чтобы прогнать это пугающее чувство пустоты вокруг. — Кимарить, — Юнги громко зевнул, — Намджун снова пойдёт на андеграунд. — Может, мне с тобой? — цоканье слетело с языка Юнги, стоило Чимину договорить, — да ты ноги еле переставляешь, один раз вообще можно и пропустить! — Чимин-и, — Юнги нашаривает плечо младшего и сжимает. По спине пробегаются мурашки от контрастной с его плечом температуры ледяной руки. — Я не буду учить тебя танцевать, а ты меня жить. Ладно? Я не хочу спорить. Не сейчас. — Но, Юнги-я… — слышатся шорохи, и тело старшего с кряхтением скачет на другой бок, отворачиваясь. Чимин немедленно ловит хёна за плечо, возвращает в предыдущее положение и сжимает его руки между ладоней, поближе к своему тёплому животу. — Спокойной ночи. — смиренно пришлось пожелать шёпотом сквозь сжатые губы. Спор, как всегда, вышел бы ни о чём. Юнги никогда не уступал. Юнги мог сделать миллион вещей, которые желал Чимин, пока это не касалось его собственных убеждений. И младшему оставалось грустно вздыхать и до последнего не тревожить Мина, когда тот отдыхал, будь то сон, будь то создание музыки в своём отдельном мире из ноутбука и наушников на твердом стуле. Юнги переплёл с ним большие пальцы, позволив остальной части ладони греться в клетке чужих рук. Прохладное дыхание через нос задевало чиминов подбородок. — Ночи.

-‘๑’-

Самым, в прямом смысле, тяжёлым в работе были дни привоза новых книг. Мало того, что будучи единственным молодым мужчиной в штате, Чимин разгружал фуру, так и ему же предстояло эти книги раскладывать по полкам. После, естественно, их учёта в программу и присваивания им штрих-кода. Это были утомительные дни. Привоз книг был раз в неделю, и ему пришлось пережить уже два. Он всё равно не бросал танцы и зал, ключ от которого ему с таким пониманием и уважением в глазах безмолвно отдавал охранник. Сегодня был тот самый тяжёлый день, третий за период его работы. Радость приносила мысль, что совсем скоро будет зарплата, и Чимин сможет её отложить. С появлением работы ему стало тяжело принимать деньги у Юнги, когда тот протягивал ему несколько купюр утром перед учёбой на обед. Старший уже рассматривал идею просто класть их ему в куртку, так как от его глаз не уходило, каким становился Чимин только при виде несчастных бумажек. Вечерами Чимин метался в грустных мыслях, желая держать Юнги стальной хваткой рядом с собой по ночам. Вечные синяки под глазами не становилось светлее. Всё шло своим чередом. Глаза щурились от ярких солнечных лучей в преддверии заката, в нос забивался холодный ветер, и листва с деревьев уже успела опасть. Под ногами стоял приятный хруст сухого клёна, пока он торопливо направлялся в академию. Неприятности в списке событий на день не числились, и беззаботная улыбка слетела с лица Чимина, когда охранник невесёлым тоном ему сообщил, что зал занят. Место ключа действительно пустовало, а из глубины здания эхом от стен отдавалась громкая музыка. Холод ударил по рукам от неожиданности. Либо студент, что был там, танцевал современные направления танцев, такие как хип-хоп или стрит, либо разминался. Музыка была наполнена басами и шумом, необычными для классики, традиционно принятой в академии. — Можно я загляну? — охранник пожал плечами, и Чимин прошёл внутрь, следуя привычному пути. Спрашивать и обвинять мужчину не хотелось, да и смысла не было. Но обида всё равно неприятно полоснула в груди. Остановившись в метре от зала, Чимин мог стопроцентно сказать: за дверью был не один человек, а точно больше десяти, но никто не танцевал. Точнее не так, как полагается в этом зале. Чимин открыл дверь, но её скрип быстро исчез за музыкой. Картина открылась просто ужасная. Толпа подростков, поглощённая темнотой, музыкой и цветным лазерным световым шаром, вели себя в танцевальном зале так, точно были в подпольном клубе Итэвона. Запах алкоголя угадался не сразу; видимо, было открыло окно. Взгляд Чимина слишком застыл на всех этих парнях и девушках, чтобы заметить что-либо ещё. Тут были все клубные типы молодёжи: парочки, целующиеся в танце, назависимо от того, медленный он или нет; люди, сидящие на ковриках, вместо барных стульев, и потягивающие алкоголь, точно некие наблюдатели; сугубо мужские и сугубо женские кружки. На парте, только богу известно откуда украденной, играли в пиво-понг. Удачно попавший мячик и упавший красный стаканчик, пиво из которого потекло на парту, а затем на пол, заставили Чимина скривиться. Кто-то крикнул, чтобы включили другой трек. — Эй! Все комично оборачиваются на громкий крик Чимина. Музыка продолжает источать басы и дёрганный рэп, запах алкоголя неприятно забивается в нос вместе с табачным дымом. Чимин просто не мог поверить, что из-за этого всего он сейчас пропускает танцы. А как здесь будут заниматься завтра ученики?! — О-о, — парень, игравший в пиво-понг, с узнаванием растягивает слова, выходя и раскидывая в приветствии руки. Он очевидно пьян. — Пак Чимин. А мы тебя заждались. Будешь пиво? — Что вы тут устроили? — не обращая внимания на чужие слова, возмущается Чимин. Держаться по-горделивому ровно не проблема для него; в отличие от большинства здесь присутствующих, Чимин мог это делать. — Вы? — парень высокомерно скалится, делая небольшие шаги навстречу; гордо подняв палец в потолок, он продолжает: — я. — Кто ты? — Чимин скрещивает руки на груди, и парень правильно расценивает сигнал, оставшись на расстоянии пяти метров. Его кудрявые волосы липнут ко влажному лбу, но, судя по всему, не мешают. — Чон Чонгук, — Чимину не нравится этот человек, покрытый слоем чего-то липкого и грязного только на вид. Начало их знакомства показывает, что под обёрткой не лучше. — Фотограф. — Почему здесь вечеринка, Чон Чонгук? — Чимин прикрывает дверь позади себя, прижимаясь к ней спиной. Он всё больше задаётся вопросом, как же так вышло, что некоему, теперь известно, фотографу отдали ключ от танцевального зала в недопустимое время для занятий. Возможно, Чимина даже больше задел тот факт, что не одному ему было подобное позволено. — Я захотел, — Чонгук пожимает плечами и хитро улыбается. — Хорошо, что ты зашёл. Хотелось, чтобы ты знал, почему тебе сюда больше приходить не надо. — С чего ты взял, что я не буду? — между бровей пролегла хмурая складка, и Чимин вдруг чувствует все взгляды вокруг на себе. Это правда, все пялились на них двоих, ожидая, чем же закончится перепалка, в которую, Чимин едва понимал от спутанных чувств, он охотно вступал. Лицо Чонгука стало ещё более насмешливым. — А вот те… — Подвальные мышки разве агрессивны? — из толпы послышался довольно высокий юношеский голос. Он чем-то был похож на чиминов, но был чуть более хриплым. Парень, что затушил сигарету в чужой стакан и прорвался вперёд, был худым, его волосы неоново светились розовым в полумраке помещения. Он обходит ухмыляющегося Чонгука и личных границ не соблюдает. Парень толкает Чимина в грудь, прижимая того к закрытой двери ещё больше, из-за чего последнему неприятно прожигает болью позвонки на уровне лопаток и шеи. Чимин прочно сжимает зубы, чтобы не показывать боль, чтобы не вызывать чувство превосходства в чужих глазах. Он не ниже и не слабее, и он знает это. — Маленьким нищенкам не место здесь, — рычит парень в лицо, с неизвестно откуда взявшейся кучей злости. Это здорово путает мысли. Чимин никогда никому не переходил дорогу. Его могли не любить из-за его материального положения, но не ненавидеть. Он толкает парня в ответ, не желая дальше терпеть боль и чужие нападки. А потом с его лицом встречается кулак.

-‘๑’-

Смех, разговоры и аплодисменты слышались глухо, точно через пелену, но на самом деле через потолок. Кто-то на первом этаже смотрел телевизор, прямо над ним. Чимин знал, там жила молодая пара, может, семья. Смотря в потолок, он попытался представить себе их быт в данный момент: как бы он, мужчина, прижимал её, свою возлюбленную, к своему боку, пока она укладывала бы голову ему на грудь, а телевизор вещал бы романтический фильм, интересный только девушке. Чимин видел её всего пару раз, в отличие от молодого человека. Тот был высок, широкоплеч; ярко и воздушно улыбался в разговоре с другими. Без презрения улыбался Юнги и Чимину. Уютно ворковал со своей девушкой перед входной дверью. Возможно, жили они всё же не вместе, а просто часто находились тут вдвоём, в квартире этого парня. Это было не его, Чимина, дело, но никто не запрещал ему просто размышлять. Чимин хотел отвлечься. Тональный крем неприятно стягивал лицо, будто на скулу был прилеплен кусок мокрой туалетной бумаги, но это было единственным способом укрыть произошедшее от Юнги. Незачем ему это знать, у него и так забот много. И ругани не хотелось больше; Тэхён его уже осчастливил, пока помогал с маскировкой последствий. Чайник громко бурлил, доходя до кипения, и через секунды щёлкнул. Комнату заполнил звук льющегося в чашку кипятка. — Чимин-и, — Юнги улыбается, с дверей здороваясь с младшим спустя около десяти минут. Он бросает чёрный пакет прямо на кровать и присаживается, забирая кружку из рук Чимина и быстро отпивая. Чимин, честно говоря, опешил от пристального взгляда и настроения Юнги, хоть те и несли в себе позитивные волны. Хён давно не выглядел таким вдохновлённым. Последние недели шли несуетливо, монотонно, они оба выглядели как два выжатых лимона бо́льшую часть времени. Старший подначивающе кивает на пакет между ними, — Ну? Внутри оказываются две пары тапок в виде игрушечных котов и собак. Чимин округляет глаза, не пытаясь сдержать улыбку. — Ты помнишь! — неловкими движениями он прыгает по кровати задницей, отодвигая покупку в сторону, и налетает на Юнги с объятиями. В начале лета он заметил эти тапки, пока они с Юнги прогуливались по торговому центру в ожидании Намджуна. Сейчас Чимин даже и не вспомнит, куда они собирались тогда все вместе пойти, но эти игрушечные милые мордочки даже снились ему в каком-то глупом сне. Тогда у них не было возможности их купить. А сейчас и холода наступали, и старые сланцы пора было выбросить: протёрлись до дыр. — Конечно, я помню, — с теплом пробубнил старший в плечо, сжимая донсена в своих руках, и шумно облегчённо выдыхая. Будто он вообще смел сомневаться, что Чимин будет рад. Они отодвинулись друг от друга, ослабляя объятия, но не разнимая рук. — Спасибо, — Чимин надул губы, потому что знал, что Юнги считал милым, когда он так делал. Его взгляд уцепился за желтеющее пятно крема, что отпечатком осталось на бледной коже Юнги. Всё-таки младший был загорелее, и тон его лица был более тёмным. Брови старшего чуть напряглись, как-то настороженно, при прикосновении. Чимин большим пальцем стёр пятнышко, несколько раз аккуратно скользя по щеке. Он почувствовал лёгкую щетину, сухую кожу, и пальцами, кроме большого, заметил движение линии челюсти: Юнги сглотнул. Пак проследил за его дрогнувшими длинными ресницами, почти боясь оторвать взгляд. Внутри появилось странное и томное чувство, которое он раньше никогда не ощущал. Ему казалось нужным провести рукой дальше, очертить пальцами ушную раковину. Широкую бровь. Мозг слишком закоротило, чтобы это действительно сделать, оставались лишь мысли и ни капли понимания. — Грязь? — спросил старший. Тихий голос нёс непонятные Чимину эмоции, которые он и не пытался расшифровать, но немного опешил. Этот баритон отрезвил и ввёл в какое-то другое, с нотами паники и страха, состояние. — Нет, показалось, — Чимин постарался непринуждённо уйти из появившегося напряжённого пузыря, но губы сами собой поджались, пока он вставал с кровати и относил кружку на стол. Было счастьем, что Юнги не обратил внимания на синяки на его загривке. Возможно, футболка удачно перекрыла их горловиной. — Я погрею тебе ужин. Юнги издал согласный звук и разделся, намереваясь пойти в душ, и Чимин пока не спешил поворачиваться к нему лицом. Щёки ярко щипало. Пак ненароком подумал, что на него свалилась простуда, так не вовремя, и глубоко вздохнул, прогоняя этот жар со всего тела. Микроволновка жалобно пискнула, как в последний раз, и Чимину хотелось удариться об неё лицом, но вместо этого он оставил всё как есть. Вне микроволновки еда остынет, а Юнги вернётся лишь через несколько минут. Всё казалось неправильным, будто Чимин что-то где-то перепутал, а теперь не мог поставить на свои места. Тапки расположились с двух сторон от кровати, со стороны Юнги — серые котики, с его стороны — оранжевые щенки. Это выглядело подобием порядка хоть где-то, что создал мозг и руки Чимина машинально перед тем, как лечь спать и укрыться почти с головой. Даже вода не смыла задумчивость и смятение с лица Юнги. Настроение его донсена было переменчивым. Он был совсем уставшим, когда Юнги лишь вошёл, после был обрадован (хоть это и обусловлено подарком), а потом в один момент между ними двумя пробежало что-то, о чём Юнги не посещали мысли доселе. Чимин был его братом. Он сам назвал его таковым, привязал к себе, как мог. Его милый донсен, что прятался за широким уже в детстве плечом от хулиганов, которые трясли с него обеденные яблоки в школе. Он хотел защищать его этим плечом весь остаток жизни, этого несносного мальчишку. Они оба выросли с определённой установкой в голове и обещаниями друг другу. Но воздух, который нагрелся от невинного касания (причин для которого Юнги назвать не мог), притягивал его кожу к чужой, его губы тянулись вперёд, его глаза норовили закрыться и отпустить всё. Это испугало. Его не пугало то, что они были мужчинами оба. Юнги всегда нравились мальчики, но никогда — Чимин. Возможно, причина в том, что Чимин больше не был мальчиком? В ду́ше хотелось совсем не мыться; может, сесть в угол под струи тёплой воды и подумать, может, попеть. Лишь бы мысли другие в голову, не об этом. Но он не хотел тратить воду на такие пустяки, как его душевные метания. Пусть цена была всегда одинаковой, и они скидывались напополам с Тэхёном, он чувствовал бы себя виноватым. Очень хотелось сделать какую-нибудь глупость, но он не сделал. Всё было слишком неожиданно и быстро для него. Чтобы Чимин смотрел на него так… заинтересованно. С чего бы это? Невымытая чашка стояла на столе, микроволновка источала запах еды. Чимин сопел под одеялом, никак не реагируя на возвращение Юнги. Их тапки стояли с соответствующих им сторон кровати, и это навеяло нежную улыбку у Мина, пока он неторопливо жевал запоздалый ужин. Несмотря ни на что, взгляд у него был печальный. Очевидно, что Чимин не хотел это обсуждать, но на его коже были синяки. Они темнели под слоями блестящего под лампами тонального крема и несколькими точками выделяли позвоночник в районе шеи. А ещё Чимин никогда не грел ему еду. И Юнги это беспокоило.

-‘๑’-

Удивительно, как человеческий мозг стремится развивать полученные навыки. Узнавая что-то новое, он спешит найти аналогию и развить новоприобретённую мысль, применяя её всё чаще и чаще к происходящим вещам. Внося в лексикон новое слово — человек начинает чаще его встречать, чаще использовать. Ребёнок, узнав как выглядит и называется зелёный цвет, будет хаотично тыкать в каждый зелёный предмет пальчиком: это больше не «машина», это «зелёная машина». Зелёным цветом Юнги стал чиминов взгляд. Теперь Мин обращал внимание на каждое его действие: касания, мимику, жесты. Казалось, будто не изменилось ничего. Он всё так же грел его руки в своих, если случайно к ним прикасался; помнил количество ложек растворимого кофе и уровень кипятка в чашке; мыл посуду чаще, потому что Юнги любил только часть с приготовлением еды; изредка обнимал. Но всё стало ощущаться другим. Как вообще отличить дружбу от симпатии? Юнги не знал, что делать со всем этим, и стоит ли этот вопрос обсуждать. На самом деле, Юнги всё больше казалось, что у него просто случились галлюцинации. Чимин всего лишь… коснулся его щеки. И никаких взглядов и искр не произошло. Если это было ложным дымом, почему Юнги загорелся? Прикосновения вызывали волны в животе, взгляды глаза в глаза — желание мягко столкнуться лбами, чтобы близко-близко и воздух на двоих. Руки Чимина слишком правильно лежали в ладони. У них были парные тапки. Носить одежду после Чимина стало почти невыносимо. Ни запаха, ни каких-либо деформаций после него не было: они одинаково пахли и были схожих комплекций; но знание того, что вчера эту вещь носил Чимин… Юнги просто нужно успокоиться. Чимин был ребёнком. Его ребёнком, если угодно. Парню всё ещё было семнадцать, когда ему — двадцать один. Он чувствовал, будто вырастил его, что, по сути, является правдой. Самой большой ошибкой будет — испортить всё. Они друг у друга последняя надежда. Такое терять нельзя; всё равно что научиться ходить, а потом самостоятельно отрезать себе ноги. Больно и бессмысленно. Начальница Юнги в кафе, в связи с открытием новой точки, выписала всем сотрудникам премии, это было очередным поводом для радости. Не так давно была зарплата, а теперь это: можно было снова отложить. Юнги не имел большого понятия, на что копит. И копит ли, или же просто оставляет заначку на дни, когда всё будет плохо. Но деньги были, сейчас всё было в относительном порядке. Возможно, если всё будет так же продолжаться, однажды он и Чимин переедут в небольшой домик, где-нибудь на краешке этого большого города? Юнги бы хотелось этого. Обрести бо́льшую независимость, стать более нормальной ячейкой общества. Его самого никак не задевали комментарии о его статусе бедняка и ему было всё равно, если на него как-то не так смотрели, но он знал: с Чимином иначе. Чимин был мягче и добрее, более восприимчив к грязным словам и выпадам в его сторону. Он всегда супился, стоило Юнги в чём-то его наругать: за непомытую посуду, за оставленные не там носки, за беспечность в учебе или перенапряжение в танцевальном зале, когда Чимин не видел меры и танцевал так, что валился в обморок прямо на деревянном полу посреди зеркал. Если такие незначительные вещи, как упрёки Юнги, делали его грустным, что говорить о злых языках, не видящих меры? Холодный воздух обдувал лицо, пока Мин пытался просто идти к своей небольшой цели. Его друг, Намджун, любил читать и знал все книжные магазинчики города. Его домашняя библиотека (коробка в углу комнаты) пополнялась каждые несколько месяцев, благодаря удачным баттлам в андеграунде и регулярной работе в клубе. Юнги же просто нравилось читать; он не был одержим этим, как его друг: не был зависим от физического воплощения историй в книгах, с древесным запахом и твёрдым переплётом, вполне наслаждаясь экраном телефона и электронными вариантами строк. Но премия и очередная беседа с Намджуном всё-таки сделали своё дело и воодушевили его купить несколько книг. У него уже был маленький список произведений от друга со своими мотивационными ключами. Также была ещё одна книга, вне списка. Прочитанный несколько лет назад «Маленький принц»; Чимин прочитал её сразу после знакомства с Намджуном, Юнги немногим раньше. Намджун стал называть Чимина маленьким принцем, как только два рэпера стали близкими друзьями, продвинувшись дальше рэп-поединков и ночных алкогольных коктейлей у барной стойки. Чимин был принцем не от большого сходства с персонажем: он просто был маленьким принцем Юнги. Его вечным маленьким сокровищем, вот и всё. Намджун говорил это с долей шутки и воркованием над заботливой стороной Юнги, и сам Юнги знал, что это всего лишь правда. Он заботился о младшем, как только мог. Колокольным перезвоном его встретил запрятанный в конце улицы книжный магазин. Руки быстро заболели от смены температур: на улице был ледяной и сухой ветер, от которого вечером непременно потрескается вся кожа на руках. Место было светлым и просторным, с читальным залом и секцией для покупателей. Тёплый коричневый цвет дерева гармонично оттенял бежевые стены. За кассовым аппаратом стояла девушка, определённо старше него, которая приветливо улыбнулась и безмолвно опустила взгляд в бумаги под стойкой. Юнги порадовал такой расклад, меньше всего он любил навязчивых помощников в магазинах. Рассматривая книжные полки в поисках рекомендаций, Юнги потирал руки о друг друга и сильно дышал в шарф, возвращая чувствительность покрасневшему носу. Нужные книги нашлись не сразу. Он прошёлся между стеллажами три раза туда и обратно, прежде чем найти первую книгу в своём списке. В процессе поиска второй, Юнги неожиданно для себя посмотрел наверх, наконец заметив алфавитный указатель, и лишь тогда ускорился. В принципе, долгие поиски не вызывали раздражения, у него было время перед работой на автомойке, а здесь было тепло и уютно. Читатели казались крошечными, затянутыми в свой небольшой придуманный мир, стоило глазам Мина зацепиться за них на мгновение. «Маленький принц» лежал внизу его небольшой книжной стопки, так как был найден первым. Юнги водрузил ношу на стойку и замер, оторвав взгляд от цвета корешка верхней книги. В голове раздался щелчок. Пухлые губы раскрылись в удивлении, как и глаза — широко распахнулись. Чимин едва поднял взгляд от телефона, на разбитом экране которого читал вчерашний конспект от Тэхёна, как его окатило холодом и жаром одновременно, будто он нырнул в ледяную прорубь и следом очутился на пляже Чеджу в середине лета. Воздух забыл нужный путь и закрутился в горле колесом, что Чимин едва удержался от кашля. Сомкнутые губы Юнги не давали надежд на позитивное разрешение ситуации, а его взгляд, преданный, презрительный и колючий, только ухудшал положение. — Юн- Ю-, — Чимин напуганно и жалобно изогнул брови, дрожащий голос разнился с тихим ужасом во внешних проявлениях. Надо было сказать ему, ошпаренно размышлял Чимин, надо было поговорить, а не так вот опозориться: он чувствовал себя маленьким обманщиком под большим прозрачным колпаком. Юнги толкнул книги чуть ближе, делаясь всё больше оскорблённым. Младшего пробивало на слёзы от его безразличного, но каким-то образом злого лица. — Я тороплюсь, — голос резал по ушам даже самого Юнги. — Извини, п-пожал… Я-, — обняв себя руками, Чимин топтался на месте, как виноватый малец, которым он и являлся. Юнги взялся одной рукой за стойку, крепче нужного сжав на ней пальцы. — Меня дома ждёт моя семья. Честная, маленькая и любящая. — Чимин всхлипнул, закусив губу, но не проронил слёз. — Не задерживайте меня. Горечь топила грудь Юнги, его живот, лёгкие, даже в ногах собиралась тяжесть. Он не знал, как быть. Чимин, обманывающий и скрывающий, был наравне с Чимином, который хныкал и трясся, пытаясь выдавить хоть слово в оправдание. Это был двойной удар; два пересекающихся надреза, причинившие в отдельности общую боль. Вот каково это было. Просто отвратительно. — Они сто́ят-, — Чимин пробил все книги и пододвинул их к краю. Его речь стала тихой, на грани шёпота, будто шла сквозь зубы, чему бы старший не удивился (Чимину всё ещё тяжело давалось брать себя в руки, но он умел это делать), и дрожала, хоть и ощутимо меньше. Не успел Чимин договорить, Юнги положил на стойку несколько купюр. Они были ровными, будто только со станка, и Чимин не спешил тянуть к ним руки. Он печально смотрел вперёд, на своего хёна, пока последний со всей злостью Сеула смотрел на три книги и мысленно их проклинал. Он ведь так бы и жил в неведении, если бы не этот незапланированный поход, будь неладен Намджун и новое открытое кафе, за которое он получил премию. Он толкнул «Маленького принца», так как тот оказался вверху после пробития штрих-кодов Чимином, вперёд, с шумом уронив на стойку поверх купюр. Младший вздрогнул, его лицо выглядело, будто всё в мальчике было в секундах от слез: брови, не то нахмуренные, не то изогнутые в мольбе; поджавшийся в уголках рот; глаза, бесконечно виноватые и грустные. Но Юнги так и не поднял на него взгляд. Взял книги и торопливо ушёл. Чимин даже не знал, что ему теперь делать. Рабочий день закончился сложно, запутанно. Он трижды перепутал ключи, закрывая отдел, несколько раз проверял один и тот же отчёт, не мог закрыть кассу из-за неправильных комбинаций. Ему было тяжело. К глазам подступали не то слёзы, не то огромное чувство вины за свою ложь. Предстояло провести вечер дома, как-то встретить Юнги с работы и вместе уснуть, либо после громкой ссоры, либо с бетонной преградой промеж. У него уже был небольшой план, вместо потерянных танцев, спасибо Юнги: «Маленький принц» была одной из самых вдохновляющих для него книг. Он был не против её перечитать и был искренне благодарен за подарок, которого не заслуживал. Улицу прошибло ледяным холодом, в отличие от утреннего морозца, слишком колючим даже для середины ноября, и дорога домой заняла, по ощущениям, десять минут, вместо настоящих сорока. Когда нос начинал саднить из-за вдыхаемого холодного воздуха, останавливаться и идти нарасшаг не хотелось; он, наоборот, почти бежал. Чимин даже не успел обдумать свои дальнейшие действия. В голове гуляла пустота по поводу того, чтобы хоть как-то загладить свою вину перед хёном. Ужин был приготовлен с утра, комната чиста, все вещи стираны, а посуда вымыта. Он, очевидно, собирался извиниться, но не желал увольняться, как того хотел Юнги. Других решений в голове у него просто не было. Оставляя купленный пакет какао на столе, чтобы заварить по приходу Юнги и серьёзно поговорить со старшим, он ещё не подозревал, что не то, что уснёт — проснётся — один.

-‘๑’-

Мороз вчерашнего дня превращается в метель и ещё более ужасный холод, от которого стынут не только руки и ноги — косточки. Солнце, даже в полдень, кажется всё ещё не вышедшим. Сплошное серое небо с морем облаков создают ощущение вечного вечера в любое время суток этого дня. Будто у Чимина и так не было ужасного настроения со вчера, приправленного тем, что к его пробуждению кровать даже не была тронута ничьим, кроме как собственным, теплом. С работы он возвращался в скверном, больше разбитом, чем злом, настроении, пиная рассыпчатый первый снег. Всё лежало на своих местах, когда он зашёл внутрь. Вновь. Он знал, что Юнги не приходит домой между двумя своими работами, но это всё равно его задело и поселило мысль о том, что старший не собирается возвращаться вовсе. Приходилось себя отвлекать и тихо шептать утешения под нос. Эта ссора не была той, из-за которой бы не стоило возвращаться. Чимин просто драматизировал, а Юнги пытался остыть. Это было хорошо, правильно. На трезвую голову всегда легче говорить; когда на первом месте в памяти не злость, когда рассуждения даются легче и никто из вас не пытается сдержать слёзы за деревянной стойкой библиотеки. В этот раз Чимин решил занять себя танцами. Места было достаточно для его широких движений и ярких выпадов, после которых саднили колени, но сияла душа. Танцы были тем, что вело его, что было важной частью его жизни. И то, что Юнги с возрастом заинтересовался музыкой и стал её создавать, делало из них отличный дуэт. Будто два кусочка пазла. Не было ничего удивительного в том факте, что под музыку своего хёна Чимин не раз создавал хореографию. У него была любимая. Грустный и тягучий трек, который так и не стал полноценной песней, оставшись мелодией в сорок секунд без слов. — У меня вопрос, Чимин. Пак оборачивается, срывая дыхание, и через несколько безмолвных секунд трек затихает, погружая комнату в тишину. Юнги стоит одетый, явно замёрзший, у двери, которую едва успел закрыть за собой. На шапке и шарфе тонкий слой снега, на лице — маленькие капли расстаевшего. Лицо целиком раскрасневшееся. Чимин даже не знает, где старший всё время был, но не успевает и подумать о каких-то претензиях из-за нетерпеливого тона и вопроса, заданного хёном с самого порога. Он растерянно хлопает ресницами, поднимаясь с одного колена, на котором застыл в танце. — Привет, хён, — он говорит на сносной громкости, не мямля, и садится на кровать. Он почти выглядит спокойным и взрослым, если не брать в расчёт его распахнутый безотрывный взгляд, которым он жгёт в хёне дыру. Юнги развязывает шарф и кидает его на стул вместе с шапкой. — Какой вопрос? Старший грузно дышит и вешает куртку на спинку того же стула. Он не кладёт шарф и шапку на батарею и не растягивает куртку по вешалке, чтобы просушить. Его взгляд направляется прямо в глаза Чимину. — Нахуй мы? Слова подвисают в воздухе, будто вспышка. Если каждая фраза Юнги будет подобна этим, Чимин сойдёт с ума. — Мы?.. — подвисает Чимин. — Да, Чимин-и, — ласковое обращение не впервой звучит неприятным тоном, но младший не собирается к этому привыкать и ожидаемо сжимает губы. Он не понимает откуда в Юнги столько злости спустя сутки. — Мы. Нахуй? Из глубины живота, даже не лёгких, вырывается пустой смешок. Чимин думает подобраться ближе и понять, трезвый ли Юнги, но тот остаётся на ногах около стула, немного на него опираясь. — Что ты имеешь в виду? — Чимин несмело подбирает ноги на диван, накрепко прижимая колени к груди. Одеяло собирается гусеницей под голыми ступнями. — Ты и я. — Юнги трёт руки друг об друга, прогоняя из них заледенелость, но подпитывая свою нервозность. Чимин забывает моргать. — Вместе-то нахуй? — Мы с детства вместе, — брови Чимина дрожат, но он не даёт себе нахмуриться. — А зачем? — Юнги в секундах от крика. — Зачем мы тут вместе? В подвале в этом ебучем, как крысы, вдвоём, а не в разных? Кровь, точно лава, разгоняется в венах. Давит на виски, стучит в ушах; вина этого в крике или нервах, а может в попытках что-либо понять? Чимину хочется позвать Юнги к себе и обнять, чтобы это закончилось. Тот наверняка наблюдает лишь его абсолютно красное лицо и уши. Молчание затягивается. — Ну?! — не выдерживает Юнги. — Хватит орать… — Чимин пытается поднять на него взгляд, но проваливается, — Мы и так… — Да говори, блять. — выплёвывает Юнги. — Так легче. Мы привыкли друг к другу, — говорит Чимин, наблюдая за переминающимися ногами старшего. Наверняка замёрзли пальцы в ботинках и теперь болят, но тот не спешит раздеться. — Мы помогаем друг другу. Нам не один- — Именно! — Юнги не даёт договорить. Почти по слогам продолжает говорить: — Помогаем. Я хочу, чтобы ты занимался нужными вещами. Чтобы ты хранил силы, был молодым и здоровым. Чтобы ты получил образование! Я счастлив, когда знаю, что ты в порядке! Твои мешки под глазами не помогают мне! Я думал у тебя завал на учёбе! Чимин поднимает взгляд и изучает чужое злое лицо; оскорблённый, он чувствовал себя отчего-то увереннее и был готов защищаться. — А мне дохуя помогают твои? — голова трясётся со словами, не укрывая эмоции, вместе с тем поджимаются и плечи, — Что за тупые аргументы, Юнги-хён? Я хочу и буду работать, нам нужны деньги. В чём моя помощь, если не в этом? — Учись нормально, — голос Юнги внушительно низкий. — танцуй нормально. Вот твоя помощь. Готовься к итоговым тестам. Итоговым концертам. — Я и так… — Чимин не успевает договорить. — Сколько раз в неделю ты работаешь? — на этаж выже раздаётся топот, и так же быстро он прекращается. — Три… — Чимин не решается врать. Это действительно так, парень сам не заметил, когда стал выходить на смены чаще и не помнил, в какой именно день это началось. Он отпускает глаза вниз, после короткого взгляда на потолок, куда посмотрел из-за шума, — иногда четыре. — Из пяти-то учебных дней, — в тоне Юнги яд. Он плавит Чимину уши, проникая, и пускает неприятный холодок. Младший едва замечает, из-за своей вновь резко опущенной головы, как у кровати с грохотом становится стул и на него садятся. Голос всё ещё едко продолжает: — Отличник. Добытчик. Много заработал? — Перестань, — невольно пытается Чимин снова притормозить старшего. Его мимика и голос, даже скрюченная поза говорят об абсолютной лжи в следующих словах, — Я не ребёнок. — Конечно, — легко соглашается Юнги. — Ты абсолютно взрослый, сформировавший свои взгляды на жизнь и существование, идиот. — Чимин плотно сжимает губы. Юнги продолжает с внезапной печалью и отчаянным желанием достучаться. — Это не оно. Не то, что тебе надо сейчас, эта работа. Ты не хочешь. Ты не готов, понимаешь? Чимину хочется возразить. Конечно, он взрослый. Конечно, он готов. Он понимает как никто другой, как нуждаются они оба в дополнительном заработке. Как нуждается Юнги в драгоценных часах отдыха и что ему, Чимину, даже не дают попытаться обеспечить их старшему. Но когда Чимину выдаётся шанс что-то сказать и он даже поднимает для этого глаза, этот шанс от него ускользает. — Твой руководитель не звонил бы мне с просьбами найти тебя и вернуть, будь ты готов действительно. — обрывает Юнги его незадавшееся «Я готов», — Если ты вылетишь — вот тут-то и будет конец, понимаешь? Чимину нечем крыть. — Вот и тишина, да, Чимин? — улыбка сквозит в чужом голосе, и остаётся только задохнуться собственным проигрышем. Неприятно. Они проводят минуты в молчании. Чимин мастерски не поддаётся изучающему взгляду старшего, стараясь придумать хоть одну причину, почему ему не должно быть сейчас стыдно, но все причины ожидаемо горят от тепла его румяных щёк и ушей. Вот каково это, быть ребёнком, не замечая этого, думает Чимин. Юнги делал всё, лишь бы его будущее было хорошим. Лишь бы его будущее было. Да хоть на тринадцать работ устройся Чимин, Юнги он этим не отплатит. Но гордость всё ещё где-то над головой, гораздо выше его выводов и желания творить правильные поступки, наподобие извинений. Когда он приходит в себя, с тяжёлой от стресса головой и искусанными в кровь губами, Юнги почти одет. Его сырые вещи тяжело поддаются несогретым рукам, но он терпеливо продолжает их надевать. Чимин поднимается, возмущённо подходя. Только не снова. — Куда ты? Не уходи. — Чимин тянет шарф на себя, распутывая, но Юнги бьёт его по рукам, заставляя вздрогнуть. — Хён? — К Намджуну, — Юнги отрешённо глядит на него вновь, ничего не объясняя. Жёсткая чиминова хватка за воротник куртки и почти панические требования объяснить заканчиваются ответным грубым толчком на кровать. Чимин поднимает глаза на Юнги, будто не верит ничему из происходящего, но всё это здесь: прямо перед его глазами. Юнги глубоко вздыхает, выглядя и сам напуганным тем, что сделал. Кажется, старший даже не ожидал, что позади младшего окажется кровать, и это почти пугает. Толкнул наотмашь, лишь бы от себя. Давно они не дрались, действительно давно, и хорошо, что не подрались сейчас, хотя были близки. Если не напрягаться, то даже вспомнить не удаётся, когда подобное было в последний раз. Чимин держится приподнятым на локтях, широко распахнув глаза. Юнги скрипуче открывает дверь, но не уходит, смотрит на несколько ступенек вверх, на коридор и общую комнату общежития, своеобразную гостиную. Из комнат слышится мелкий шум, много где горит свет. Из душевой — шум воды. — Я постоянно так хочу исправить всё за тебя. — говорит он в пустоту. Но Чимин рядом, он здесь, стоит только повернуть голову, и он слышит. Ему больно, как и самому Юнги. — Но не мне же за тебя жить. Дверь закрывается, и Чимин беззвучно всхлипывает, желая удержать старшего с собой рядом, хоть теперь и понимает, почему тот так сильно хотел уйти. За ошибки надо не извиняться, надо их исправлять. И Юнги не робот, ему тоже хочется понимания и поддержки, как хочется ласки бездомному коту. Только коту приходится надеяться на удачу и добрых людей, в то время как рядом с Юнги всегда был хотя бы один человек, способный дать ему необходимое. Хотя бы один. Каким же он был глупым, думая, что поступает как лучше, и каким же он глупым является сейчас, понимая это так поздно. Так не вовремя, когда Юнги уже где-то не здесь, а ушёл, и впереди ещё одна ночь без него за спиной. Чимин больше не мог. Даже если это позорно в семнадцать лет, он рыдал громко и долго, пока не отрубился в объятиях прибежавшего Тэхёна. То ли злость, то ли грусть перемешались в одно. Намджун разрешил ему разбить тарелку. Очень хотелось, но Юнги лишь яростно на неё посмотрел. Со смехом друг поинтересовался, дабы разогнать плотный воздух, как она не треснула лишь от взгляда, но всё было гораздо сложнее. Намджун, да будет известно, был отличным парнем. Он всегда знал, что правильно, а что нет, даже если ломал кофемашины одну за другой и не всегда в ту сторону открывал дверь. После неудачной попытки расслабить друга, становится ясно — предстоит разговор. На удивление, он проходит быстро: Намджун был в курсе ситуации, так как Юнги вывалил всё как на духу ему прошлой ночью, на ходу натерев барную стойку до такой чистоты, что та, кажется, стала ниже. Что угодно, лишь бы не смотреть другу в глаза во время исповеди: пустит слезу. Маленький принц — отчасти Намджун разделял его мнение — взглядов Юнги не принимал. Хотел расправить крылья и лететь не позади, но наравне со своим старшим. Когда Намджун поставил себя на место Чимина, то понял, что желал бы того же: не всегда приятно идти за чьей-то спиной, особенно, когда ты молодой парень. Но на месте Юнги он чувствовал… боль. Слишком много боли. Мину не нравилась его жизнь: не нравилось так уставать, не нравилось так мало времени уделять себе, не нравилось валиться с ног в кровать и засыпать, вместо того, чтобы побыть с Чимином. Он гонялся между тремя работами, точно белка в колесе, и никогда, блять, он не даст тому, кто ему дороже и ближе всех к сердцу, пойти по той же дорожке, что и он. От разговоров о Чимине Юнги хотелось вернуться скорее домой. Так противоречиво с тем, как нежеланно было видеть младшего часами назад, но приказать сердцу успокоиться было сложнее, чем надеть ботинки. Намджун поддержал его затею и дал тёплую шапку. (Ни одна вещь Мина не была сухой до конца, но, в оправдание Юнги, он не собирался ничего брать и шапку на него натянули силком. Просить большего — верх наглости.) Младший спал на спине, накрытый одеялом до шеи. Голова была чуть откинута в сторону, но даже это не скрывало опухших глаз и покрасневшего носа. Юнги нежно поднял его за подбородок, осмотрев лицо. На скуле почти неразличимо желтел синяк, и был бы незаметен никому, кроме того, кто наблюдал постоянно. Юнги прикрывает глаза и целомудренно касается губами чужого лба, не реагируя на скрип двери, и без того зная, кто бы это мог быть. Не нарушая момента, Тэхён окидывает недружелюбным взглядом лицо спящего друга, не решаясь смотреть подобным образом Юнги в глаза. Он всегда побаивался чужой суровой натуры и никогда не верил оправданиям Чимина, как бы тот из раза в раз не повторял о мягкости своего хёна. Когда Тэхён поднимает глаза на старшего, то уже кажется нахохлившимся птенцом, а не свирепым тигром, но всеми силами старается показать своё неодобрение. Он ставит на тумбу стакан воды, который принёс для Чимина, и Юнги ему кивает. Тэхён сдерживает надменное фырканье лишь оттого, что видел, каким нежным был тот поцелуй, и понимания, как много он мог значить. Как вообще можно с презрением относиться к тому, кто умеет целовать в лоб?

-‘๑’-

Глаза не открывались совсем, были опухшими настолько, что, кажется, висли над щеками. Вот они, результаты слёз навзрыд до поздней ночи и короткого неглубокого сна. Будильник неприятно бил по ушам, но телефон никак не получалось найти. Долгие две минуты ушли на то, чтобы подняться и отключить его: тот трещал на столе. Вместе с тем там стояли две чашки: с водой и из-под чая, грязная. Неизменные, но обычно чистые. Чимин нахмурился, в силу возможностей опухшего лица, и понёс грязную в раковину. Если Тэхён и мог принести ему воды, то непомытая чашка никак с ним не вязалась. У Кима были свои условия: он пил чай из определённой чашки, кофе из определённой чашки и так по списку; и все чашки были его личными. Если же думать о Юнги… Он обычно чашки мыл. Да и ушёл старший вчера так, будто возвращаться не собирался. Уж точно не ради того, чтобы напакостить грязной посудой. Мысли были спутанными, но грязная чашка бед не предвещала, поэтому быстро вылетела из головы. Страшно хотелось лечь обратно, но идти было нужно. Академия ждала его ещё с той недели. Чимин хоть и читал конспекты, оценок ему это не делало, да и баллы посещаемости сгорали. Прав был хён, ему нужно учиться. Следующая смена, и, вероятно, пара недель после, будут последними его рабочими днями. Не то, чтобы Чимин полюбил работу или она стала привычной, совсем нет, просто было обидно признавать свои ошибки. Работать действительно ему не хотелось: кто хочет работать вообще в его возрасте? Кроме денег и помощи Юнги-хёну для него там не было ничего. Зима набирала обороты так стремительно, что вместе с этим весомо чувствовался конец семестра. Даже мысль об этом испугала. Сможет ли Чимин и в этом году пройти сессию? Стоит ли написать руководителю танцевальной команды, если чат танцоров неделю уже пустовал? Видеть академию было неуютно до такой степени, что Чимин замедлил шаг. Казалось, он не был тут годами. Благодаря своей глупости, а ещё, будто первого было недостаточно, Чон Чонгуку, из-за которого он, кроме учебы, пропускал и свои тренировки. Паку доводилось видеть первокурсника в коридорах и узнавать, когда, казалось, сам парень дальше собственного носа видеть не желал. Преподаватели искренне радовались его появлению, усердно один за другим спрашивая о здоровье. Не беря в расчёт, что выглядел Чимин просто кошмарно, что и наводило на расспросы, Юнги ещё и отговорил его, соврав про простуду в телефонном разговоре. Что было неправильно и за что было стыдно ещё больше, старший выгораживал его незаслуженно. Хотелось продолжать плакать за партами, в коридорах, на растяжке в кабинете Чхве, преподавателя-бальника. Разбитое, какое-то тревожное состояние долго не отпускало Чимина. На обеде Тэхён угостил его мясной слойкой и онигири из автомата на первом этаже, и объятия в середине дня им обоим не повредили. Тэхён, конечно, изгоем, как он, не был, даже наоборот, но никого с академии не подпускал близко настолько, чтобы обнимать и делиться теплом. Когда он приходит домой, чашка, помытая утром и поставленная на место на полке, снова оказывается грязной посередине стола. Это отчего-то не бесит, а лишь смущает. Не красные щёки и робкий кокетливый смех, а непонимание, лёгкий ступор и на миг нахмуренные брови. Он всё так же вяло и расстроенно перебирает треки на телефоне, выбирая плейлист для разогрева. На него приходится всего один трек со знакомыми голосами и стилем рэпа, но Чимин предпочитает не думать об этом. Рядом с ним работает обогреватель, ближе к кровати — второй. Сам он в тёплых вещах, которые совсем немного сковывают, но иначе никак. Порвать мышцы от холода не входило в планы и лучшим возможным исходом тренировки не являлось. Вечер, как и каждый такой предыдущий, движется медленно. Дело не в ссоре со старшим, а в необъяснимой пустоте внутри. Подобной апатии, или же она и есть. Либо истощение работой, либо тоска по танцевальному залу. И только после этого можно прибавить невыносимую грусть по Юнги, который отчего-то заделался пачкать чашки и не показывать лица́. Танцы полны Чимина изнутри. Каждый перекат на полу, плавный взмах рукой и перенос веса вниз — его способы показать грусть. Такие прямые, без обмана и утайки. Грусть она и есть грусть, медленная и тягучая, не как мёд, но как целлофановый пакет за секунды до того, как разорваться. Всё тоньше и тоньше, а потом — дыра. И никаких подвохов, наподобие: «чем быстрее и ритмичнее танец, тем хуже танцору внутри». Чимину нравится быть простым. Обычным, даже немного серой массой и самую малость — клише. После танцев мышцы приятно горят и это, пожалуй, является плюсом не ходить в зал. После зала ждала долгая и холодная дорога домой, и разгорячённый организм любого человека принимал это без благодарности. Даже с должным упрёком. Сейчас же Чимин, с чашкой какао в руках и теплыми ногами, мог читать книгу и не волноваться о болезнях. По крайней мере, своих. Юнги, с вероятностью в миллион, ночевал у Намджуна в клубе. У Кима там была своя комната, близкая назначением к гримёрной, но никем не используемая, и там Чимину и Юнги уже случалось кантоваться. Намджун был удивительно добр к ним, когда в разгар отказов их семейств приютил обоих на двух маленьких диванчиках. Всё лучше, чем лавочки на улице или… даже думать не хочется, что ещё могло бы их ждать. Вопреки тому, что их мог найти начальник, Намджун разрешал жить там, пока бы парни не нашли место, где можно ютиться. Не как во временном жилище, где лишний раз не меняешь ничего вокруг, не придавая месту лица — не вешаешь плакаты, не ставишь фоторамки, не двигаешь мебель и не собираешься идти в магазин и покупать другое постельное бельё, — а где-то, где всё с точностью до наоборот. У Чимина, до этого забытого всеми подвала, никогда такого не было. В клубе всегда тепло, даже жарко. Но не стоит забывать, Юнги покидал клуб ради двух своих работ. Вероятно, он не спал. Вероятно, мало ел. Возможно, Намджун и делился с ним тёплой одеждой, но… Чимину хотелось найти ещё что-нибудь не то. Что-то такое, отчего Юнги, неважно каким образом почувствовав мысли младшего, понял, что там, в шумном и жарком клубе, в комнате с кожаным диваном, с которого свисают ноги через подлокотник, ему не место. Что ему скорее нужно домой, к Чимину. Под эти метания он засыпает, будто убаюканный тяжёлыми мыслями и далеко не лёгким днём. Что-то вечно ноет и тянет от груди к земле. Пока он в постели — успокаивается, а в любом другом месте, даже просто дома, тянет. Сон приносит должное удовлетворение и чувство бодрости, не вовлекая в глаза песок, и все ощущения опухшего лица легко снимаются холодной водой. Это противоречит раздраю на душе, но даёт стимул провести день так, будто у него всё в порядке. Внешне вчера он был похож на пережёванный обед, так что сегодня старается выглядеть хотя бы прилично. Утренняя грязная чашка не приносит никаких чувств, он просто привычно её моет. Удачно, что во время перемены, его телефон громко жужжит, оповещая о звонке. Чимину хотелось оставить новость о своём увольнении до следующей смены, чтобы по-человечески попрощаться с начальницей, но судьба решает иначе. Его просят выйти на дополнительную смену из-за неотложных дел его сменщицы. В ответ на желание уволиться, ему предлагают просто поменять смены, и Чимин соглашается. Тэхён смотрит на него не совсем одобрительно. — Я думал, ты сразу уволишься и не будешь работать, — друг берёт с его тарелки палочками кимбап и надкусывает. — Жизнь ничему не учит? — Найти нового работника не так просто, Тэхён-а, — как маленькому объясняет Чимин и открывает рот. Тэхён скармливает ему остальную часть кимбапа, и Чимин скомканно продолжает, — И смена, которую я отработаю — в выходной день. Это только плюс. Меня сразу же в этот день рассчитают, и в следующий раз я туда попаду только покупателем. — Или посетителем, — хмыкает Тэхён. Чимин незаинтересованно кивает, смотря в свою медленно, но пустеющую тарелку. Если бы не друг, вместо пустой тарелки бы был пустым чиминов желудок. Мысль о том, что Ким знает правильный ненавязчивый подход к нему, заставляет нелепо улыбнуться — прямо так, с щеками, полными еды. Эта ночь выдаётся шумной. Один из жильцов громко полночи ругается с кем-то, видимо, по телефону: ответной ругани не слышно. Только топот, заглушенный стенами и этажом крик, не совсем понятный стук. Чимин едва сомкнул глаза, ему удалось отключиться лишь в момент, когда начало светать. Сон был недолгий и неглубокий, будто тревожный. В основном, он был просто раздражён, но также переживал, что теперь проспит занятия. В момент, когда он нехотя просыпается, между лопаток чувствуется знакомое тепло, определённый вес, давление. Щекочущие шею волосы. Рука быстро пролезает под холодную сторону подушки и ожидаемо врезается в ладонь, которую Пак незамедлительно обхватывает, как может. Чужая голова скользит по спине, притираясь, как же знакомо притираясь. Бешеный пульс атакует тело, Чимин даже прикрывает глаза и громко выдыхает, почти облегченно. Их ладони незамедлительно меняются местами, и тепло Юнги вокруг его маленьких пальцев почти трепетно согревает, заставляя повернуться к старшему лицом. — Ты здесь, — зная, как глупо это звучит, всё равно выпаливает Чимин в пространство между ними. — Я думал, я ясно дал тебе это понять, — Юнги не открывает глаз, позволяя Чимину хватать все свои черты лица себе в память, будто подготавливая снова к своему уходу на несколько дней. Отпускать не хочется совсем. Густой голос медленно возвращает в сердце уют и ощущение дома. — Чашками? — улыбается Чимин, шевеля ладонью внутри чужой, с удивительной для времени суток игривостью. Счастье бурлит в нём, вызванное неуёмной тоской. Он начинает беззвучно хихикать посреди бледной комнаты, на которую только-только обрушился зимний неяркий свет солнца с утра, — Я даже не понял. Смотрю на чашку, мо́ю, живу дальше. Сейчас понимаю, без этого я бы ещё вчера побежал к Намджуну. Узнать, в порядке ли ты. Юнги даже не ухмыляется его словам. И всё ещё не открывает глаза. — Ты же не злишься? — после нескольких секунд неловкой тишины, осмеливается спросить Чимин. Ногу, что была поверх одеяла, вдруг обдувает сквозняком в том месте, где штаны задрались. — Я, — тянет Юнги, высвобождая свою руку. Эмоции на лицах становятся похожи: никаких улыбок. — хотел бы я так сказать. Под звук падающего сердца Чимина, он пальцами проходится по глупой голове, чуть пригладив тёмные волосы, и прячет ладони между колен, как делал всегда, чтобы их согреть. Младший удивлённо не сводит с него внимательный взгляд. Ранит отчего-то больше, чем должно, то, что глаза Юнги и на миг не открылись. И к его лицу не поднялись. У Юнги, почти на удивление, совсем не уходит сил на то, чтобы сдержать всхлипы или скулёж. Потому что он всегда плакал тихо, отпуская слёзы из глаз, будто те были явлением физиологии, а не высвобождением его души. Это было удобным, если ты должен всё и за всех, и за твоим плечом (даже если желанно) находится маленький человек, которому свою слабость показать никак не хочется. Сегодня старшему приходится с недовольством принять то, как Чимин касается его щеки, что ближе к подушке, и нежно вытирает его душу в виде маленькой капли.

-‘๑’-

Смена в библиотеке тянется, на то она и последняя. Такие вещи всегда длительны: последние, крайние; особенно, когда оно не надо. Время за стойкой в последний рабочий день тянется неделями, когда тот же последний день, только, допустим, лета, проходит как мгновение. Успевай ловить. Чимин грустным взглядом окидывает посетителей, изучая их лица вместо отчётов. Лица задумчивые, но даже так от них веет каким-то душевным равновесием, какого не получается достигнуть по другую сторону кассы. В кармане толстовки жгутся воны, которые хочется потратить на булочку с кофе для урчащего живота, но отчего-то не можется. Деньги снова подсунул Юнги, будто давать их лично в руки стало запрещено или даже постыдно. Из груди вырывается шумный выдох. Так и идут дни. Понять, чего же ждёт старший, чтобы вернуть всё как есть, не получается. Он мутным пятном появляется дома, что-то делает, что-то готовит, иногда ночует. Всё молча, с бледным и пустым лицом, как из-под палки. Может, Намджун его убеждает делать это — возвращаться, заботиться — а не он сам? Чимину не понять, и все его вопросы в последние дни остаются проигнорированными. Слёзы Юнги в ту ночь, когда они держались за руки, неприятно отзываются в груди. Его маленький хён тоже скучает, грустит по нему, но никак не сдастся. Совсем нелогично. Злиться на Юнги не выходит: Чимин сам во всём виноват. Но и принять это сложно, тяжело, что в пору только перестать пытаться и отступить. Он покорно ждёт. — Чимин-а? — Намджун не удивляется, увидев донсена лучшего друга здесь в роли работника, зато удивляется младший. — Здравствуйте, Намджун-щи, — он стреляет глазами в начальницу, что стоит неподалеку; не наблюдает, но все слышит. — Чем могу Вам помочь? — Понял, — сухо кивает старший. Странно наблюдать его таким. Ни одного кольца на пальце, вместо цепей на штанах — стрелки на брюках, и волосы зачёсаны вверх и не скрыты кепкой. Не то, чтобы хён выглядит так, будто вырядился. Он, наоборот, очень неприметный в этом всём, просто непривычный. — Тогда я подойду минут через пять. — Хорошо, — Чимин напряжённо следит за его лицом и оправдывает свои ожидания. Намджун выглядит недовольным. Он прослеживает стаканчик кофе у него в руках. — Намджун-щи, прошу оставить кофе у меня. Ким растерянно расширяет глаза, теряя весь свой образ в миг, и удивлённо смотрит на стакан в своей руке, будто тот ему подсунули. — Он пустой, — парень отпускает его из рук точно в мусорку и уходит в книжный зал, ничего не объясняя. Чимин никогда не горел желанием узнать ближе этого хёна. Намджун был другом Юнги, а не его, и даже если они могли проводить время все вместе — до душевных бесед между ними двумя особо не доходило. Их связь всегда была через Юнги. Всё, что ему было известно о Намджуне — он рэпер, работает в клубе, добрый. Не любит морепродукты. Вот такой странный набор качеств. Узнать, что это тот самый посетитель, что всегда приносит с собой кофейный стакан, какой бы яркой и чёткой не была запрещающая вывеска у входа, было слегка неожиданно. Как он находит время на чтение такого количества книг? Столько денег на их покупку? Начальница говорила, что каждый свой визит парень читал новую книгу, а домой, вместе с ней, забирал ещё минимум две. Чимин завидовал ему и восхищался. И в данный момент между ними было что-то не очень хорошее. Парень перемещался между стеллажами, точно зная конечные пункты назначения. Ему были не нужны указатели, сопровождающие и ещё какие-либо подсказки. Сразу было видно, что бывал он тут не один и не два раза: скорее, несколько десятков раз. На самом деле, Чимин предполагал, что хён присядет за самый близкий к окну стол и раскроет книгу, сняв с себя маску этого недоброго безразличия. Сегодня Ким выглядел как тот, мимо кого проходили бы люди и, заметив такого мужчину за книгой у окна, заинтересованно обращали внимание. Но Намджун поступил иначе: прочитал аннотацию на обороте четвёртой книги у себя в руках и направился к кассе. Чимин нервно подобрался и выпрямил спину. Намджун больше не стал разговаривать с ним. Их глаза неласково встретились, а после вместе проследили за сложенным вдвое листочком, который хён положил рядом со стопкой книг. Загадка, когда старший успел всё провернуть: найти лист, написать, сложить. Поставить жирную и неслучайную точку в конце. «не будь эгоистом и посмотри уже на него. внимательно.» По полу разлетаются отчёты, которые Чимин просто хотел отложить. Отчего-то дрожащими руками.

-‘๑’-

Мышцы неохотно поддавались растяжке, то и дело пуская неприятную боль в тело. Он давно не проводил вечер за танцами, да и пар соответствующих у них в предыдущие дни не было. Чимин стойко продолжал тренировку: и не такое бывало терпел. Он всё сильнее с каждым днём грустил по залу; тренироваться дома удручало, и парню всё больше казалось, что вот-вот, и он бросит танцы совсем. Балет, может, тоже «танцы», но в сравнение с современными, местами уличными, не шёл. Если первое было для дела, для учёбы, для начала пути его становления и развития как танцора, то второе покорило сердце Чимина с первого взгляда, первых нот и первых движений. Второе было для души. На улице отте́плело, и Юнги он не видел уже три дня. Ни чашек, ни исчезнувшей одежды, ни единого следа присутствия. Завтра будет среда, но Чимину было заведомо наплевать на учёбу: он собирался утром к Намджуну в бар, а в крайнем случае и к нему домой. Голова кружилась от одной мысли, что его хён нигде не найдётся. Пак вяло прикрыл глаза, застыв сложенным пополам: он разминался как можно дольше и усерднее, прежде чем начать танцевать, чтобы не навредить себе. По дому отчего-то расхаживал парень, Сокджин, не в силах решить: сидеть ему в общей комнате, в своей, поделать что-то на кухне или что-нибудь ещё. Будто нервно чего-то ожидал или пытался успокоиться. Был ли дома Тэхён, Чимин не знал, они расстались с ним в академии ещё днём, и Ким ушёл завершать свои творческие шедевры в студию, где было необходимое уединение и принадлежности; куда был доступен вход лишь нескольким талантливым ученикам. Тэхён, Чимин клянётся, превосходный художник. И все его работы, как и его натура — летящие, свободные и живые. Пак попеременно тянул носки ног руками на себя и медленно качал головой из стороны в сторону, попутно разминая шею. Входная дверь скрипнула, тут же послышалось шуршание пакета и тяжёлый стук ботинок. Юнги, лишь бросив на него пустой взгляд, прошёл внутрь. Сердце внутри опасно затрепыхало, что последнее время случалось постоянно, стоило Чимину увидеть старшего. Без сожаления, растяжка и, соответственно, танцы были отодвинуты на задний план, и Чимин сел по-турецки на тонком коврике, рассматривая парня, что механическими действиями расправлялся с продуктами. Следуя указаниям Намджуна, он смотрел внимательно. Веки Юнги были прикрыты, будто тому было лень открывать глаза полностью. Дыхание измученное, громкое, слегка рваное. Наверное, торопился оказаться в тепле из-за мороза на улице. Его кожа даже с расстояния выглядела сухой, шелушилась, что подчёркивалось румяными с мороза щеками. Плечи опущены, как-то неестественно сведены. Всё в нём говорило об усталости, выжатости и изнеможении душой и телом. Чимин не планировал с ним разговаривать. Хотел, но не планировал. Трудно было планировать, если не знаешь чего ожидать от человека, которого давно не видел и ещё дольше не слышал. Он хотел лишь убедиться в… незнамо чём. То ли в том, что Юнги жив; то ли в том, что он в порядке; то ли просто в существовании. Но когда Юнги закончил с продуктами и потянулся к сорванной до этого шапке, сдержаться у младшего не получилось. — Стой, — прошептал он, вскочив. Расстояние сократилось стремительно, отчего в громкости не было нужды. А ведь им раньше вообще слов не надо было. — Пойдём полежим? Юнги уставился на свою дутую куртку, зажатую между цепкими пальцами, а после вперёд, в чужие глаза. Тяжёлый вздох мог бы звучать как оскорбление, но для Чимина это было сомнением, и, следовательно, не отказом. Он иррационально почувствовал себя лучше от этого вздоха; от того, что Юнги не начал отпираться сразу и не сбежал. Куртка расправилась по спинке стула, обувь идеально встала на небольшую полку у входной двери. Чимин мягко ухватил тонкое предплечье ладонью, с ужасом поняв, что совсем скоро сможет сомкнуть пальцы прямо вокруг него. Руки Юнги раньше были крупнее. Взгляд Мина всё ещё ничего не выражал, чтобы по нему можно было хоть что-то понять. Юнги просто смотрел, дышал, моргал, не оказывал сопротивления. Но конечно угадывалась усталость и даже тоска. Чимин провёл ладонями по его груди в разные стороны от центра, раздвинув полы кофты на замке, чтобы снять; расправил рукава футболки слитным движением рук. Аккуратно сел на кровать, подвинулся назад, а после потянул за собой. Острые колени врезались в матрас, промяв его, а после рухнули и ладони, стоило Чимину их отпустить. Пак нелепо улыбнулся такому растерянному старшему, тот немного расширил глаза от неожиданного падения. Не то, чтобы это было действительно смешной картиной, скорее просто нервное напряжение дало о себе знать. Чимин приподнял край одеяла, и Юнги, аккуратно и тихо сориентировавшись, нырнул туда. Удивительно, как легко он шёл на контакт. Это повлекло за собой ещё больше пищи для размышлений. Его встретили объятия. Чимин подсунул свои руки под его и накрыл ладонями спину. Руки Юнги в ответ повисли на нём безвольно, не стремясь вернуть тепло, и Чимину пока было достаточно того, что тепло хотя бы принимают. Юнги в его руках был маленьким и нуждался в защите всем своим существом, и Пак не отказал себе в том, чтобы потянуть старшего на себя и вжать их тела друг в друга, точно они были Инь и Ян. Нос Юнги мерно дышал ему в шею. — Прости меня, — шепнул Чимин, начиная гладить сквозь футболку лопатки Юнги. — Ты был прав. Не во всём, но во многом. Мин едва заметно кивнул. — Я всё исправил, — продолжал Чимин. — Я ушёл с работы, хожу на пары. Спасибо тебе, что отмазал меня за те пропуски. Снова кивок. Пак понял, что говорить больше — не имеет смысла. Но начало было, наверное, хорошим. Никогда не поздно извиниться вслух. Возможно, для самого Чимина это было даже важнее, чем для рэпера. Волосы Юнги были грязными, слипались в отдельные локоны, лежали в разные стороны. Чимин не был уверен, что чувствовал, но запах тоже был неприятным. Будто запах пыли, старости, грязи. Как давно Юнги был в душе? Как давно был на работе? Чимин зарылся рукой в спутанные волосы и тихонько сжал, Юнги одобрительно склонил голову вперёд, подставляясь. Юнги чувствовал себя уничтоженным. Он скитался никаким уже который день: не ходил на работу, не вставал с дивана, даже не думал о своевременных приёмах пищи и жалел, что не может ходить под себя, чтобы совсем перестать двигаться. Намджун заботился о нём, как способен только он, всеобъемлюще настолько, насколько это было возможно. Отпросил его с работы на неопределенный срок, заставлял поесть и сидел рядом, разделяя еду и прослеживая каждый полёт палочек ко рту. А ещё не выгонял, не тревожил, не давил на совесть или нервы. Пока это не касалось Чимина. Когда это касалось Чимина, совесть сама давила на Юнги. Стоило Намджуну произнести чужое имя, как внутри просыпались силы и грудь наполнялась кислородом. Пусть этого было немного, этого действительно на что-то да хватало. Поднять свой зад и проверить донсена, занести ему продукты. Даже если он знал, что на ближайшее время у мелкого есть деньги: заработал. Уничтоженным он чувствовал себя сейчас потому, что всё, что он так долго выжимал из себя, до конца вытекло, стоило Чимину посмотреть на него так. С расстояния в сантиметры, с такой любовью в глазах, будто Юнги единственный человек, которому можно было эту любовь отдать. Посвятить. Юнги догадывался, что в один день он останется, если младший его попросит, но и не мечтал оказаться в родных руках и получить столько заботы в каждом жесте. Он чувствовал, что рассыпался на части, и не мог внятно объяснить себе, что же произошло, происходило. Вина была не в содеянном Чимином, это лишь стало последней каплей. Он разговаривал обо всей этой ситуации с Намджуном, тот не давал словесный ответ, но глаза упорно твердили, что он у него имеется. Он рассыпался на части, и остался совсем маленьким. Как пылинка или хлебная крошка. Это единственное, что вертелось у него на уме насчёт себя. Будто теперь он маленькая часть когда-то здорового и сильного Мин Юнги. Теперь Юнги только хотелось расслабиться. Стать таким слабым, что перестать держать открытыми глаза. Потому что даже это было притворным: их мечталось закрыть. И Чимин ему позволил. Его маленький человек крепко держал его в своих руках, надёжно и бережно, не собираясь отпускать или ронять. Наверное, это ему и было нужно, чтобы блаженно уснуть. Тяжёлые вздохи Чимина сыпались попусту. Один пришелся на тихое сопение в шею, другой на властно просунутое между бедер колено (сыграла привычка Юнги сгибать ноги во время сна), самый тяжёлый вздох достался рукам, что в поиске тепла легли на талию, где на пару сантиметров задралась футболка. Щёки Чимина заалели. В голове вырисовывался план. Несмотря на то, что он не мог точно сказать, что такое происходит с Юнги, он знал, что тому нужна забота. Может, виноват Чимин, который у него камнем на плечах; а может работа, которая верёвкой на шее двадцать четыре на семь; может он вообще влюбился в кого-нибудь безответно? Всё вместе? Даже самая сильная и бойкая душа может иметь слабое и ранимое сердце, как и случилось с Юнги. И вот, не заснув и на минутку, Чимин выбирается из теперь цепких рук старшего, собираясь погреть ему ужин, который он приготовил ещё днём. Они пролежали в кровати около четырёх часов, уже наступил глубокий вечер. Передвижения тихие, шаги мягкие, удары ножа — неслышны. Юнги просыпается лишь от шума микроволновки. Выбравшись из постели и присев напротив Чимина на подушку, Юнги смотрит на четыре тарелки. В них рис, овощи, котлеты, салатные листы. Никакой сервировки, но всё равно выглядит аппетитно, что даже живот как-то грустно сжимается. Даже когда он не ел сутками такого не происходило. Когда он говорит глухое «спасибо» и начинает есть, Чимин счастливо улыбается, чувствуя как покалывает щёки, что опять начинают краснеть. Да что с ним такое…

-‘๑’-

В жизни будто бы проходил очередной сложный этап. Всё ощущалось странным и непривычным, будто жизнь вокруг изменилась, а ты не успел. Юнги не ходил на работу, постоянно спал и ел, и это было, пожалуй, самой удивительной вещью в глазах Чимина. Он привык видеть этого трудоголика пару часов в день; но не сказать, что его не устраивала мысль хоть о каком-то отдыхе Юнги. Старший был неразговорчив, не реагировал ни на что, кроме Чимина. Казалось, теперь у него дома лежала восковая фигура в мягких тапках-котиках. И иногда оживала. Он убедил Мина помыться, застав ещё одну до нелепого милую картину: смущение Юнги. Видимо, перед Намджуном ему было всё равно, но перед Чимином — нет. Спустя пару дней он стал меньше спать, спустя ещё несколько — больше есть. Он постепенно шире открывал глаза, в зрачках которых чувствовались и нежность, и благодарность, и гордость. Между парнями царила неловкость, недосказанность, точно тонкая плёнка. Она деформировалась и пропускала звук, стоило им потянуться друг к другу, но не давала соприкоснуться должным образом. В первый раз, когда Чимин вернулся из академии и увидел Юнги проснувшимся, тот был очень удивлён. Будто не ожидал, что Пак вернётся домой, на что сам младший лишь хохотнул. Это же было глупо, куда ему возвращаться, если как не домой к хёну, который теперь всегда его ждёт? Тэхён в это время отказывался заглядывать к нему на чай. Он был настроен против Юнги, потому что совсем недавно Чимину было очень больно из-за него. Откровенное признание лучшего друга никак не влияло на его собственное мнение, но было очень приятно осознавать свою важность для друга. Тот был против, но принимал решение Чимина и даже помогал: иногда мог проверить на месте ли Мин и отписать Чимину сообщение. Приходилось иногда по утрам оставлять Юнги одного, хоть тот и спал, чтобы попить чай перед академией вместе с Тэхёном. Зато к ним активно собирался заглянуть Намджун. Спустя две недели после того, как Юнги вернулся жить домой, он всё-таки наведался. Чимин сидел на тренировочном коврике, уступив подушку Намджуну. Между ними на столе ароматно располагались контейнеры еды, которые Намджун принёс с собой в качестве извинения за поздний визит. Юнги разделил деревянные палочки и протянул Чимину, даже не посмотрев в его сторону. — Выспался, хён? — риторически спросил Ким с улыбкой, разделяя свои палочки, — Я думаю, дом идёт тебе на пользу. — Да, — по тому, как протянул старший хён согласие, было понятно, что Чимин не в курсе чего-то. Это не сильно его задевало, скорее интересовало, но он не решился вмешиваться, пока Юнги призрачно улыбался и был спокоен, — Ты всегда прав, Намджун-а. — Как и в том, что взял отпуск, — сказал Намджун. Юнги свёл брови к переносице, уставившись на него, — Имею в виду, для тебя. — Он сделался маленьким под непонимающим взглядом и поспешил тихо добавить, — всё ждал, когда сказать тебе об этом. Чимин разжевал острый кусок курицы, наблюдая за коленями Юнги, которые остро выглядывали из-под баскетбольных шорт. От чувства «третьего лишнего» он даже не знал, куда себя деть. Юнги попросил Намджуна объяснить. — То, что с тобой происходит — ничто иное, как выгорание. Ты потерял интерес, потерял силы, веру в себя. Поэтому я настраивал вернуться тебя домой. Причина не в комфорте и безопасности места, причина- Чимин видел, как хотел перебить Юнги, но Намджун поперхнулся воздухом сам. Кажется, все были удивлены озвученному вслух. Лицо старшего мрачно перекосилось, Чимин сожалеюще вскинул брови и опустил уголки губ, а Намджун сжал рот в полоску. Так или иначе, все понимали о чём речь и о чём не договорил рэпер, и замалчивание делало из их семейной близости и нужде друг в друге что-то странное. — Во мне, — Чимин перекинул кусок мяса в контейнере, чтобы занять руки. — Что постыдного в том, что хён и я нужны друг другу? — Ничего, — сразу ответил Намджун. — Просто неловко об этом говорить вслух, — так же быстро, хоть и робко нашёлся Юнги, и Намджун окинул его долгим взглядом. Чимин недовольно дёрнул уголками губ и не стал пререкаться, но показательно не поднял взгляд. Хотя чувствовал на себе чужие. Спустя секунды тишины, Юнги продолжил, — когда у меня заканчивается отпуск? — В понедельник, — Намджун разделил палочками слипшиеся порции кимбапа и отправил одну в рот, — не послезавтра, а через неделю, — дополнил. Всего неделю Юнги продолжит безмятежно валяться с Чимином в постели, встречать из академии и ужинать. Это кажется не таким плохим развитием событий, но Чимин всё равно грустит. Ночью, точно уловив дыхание спящего Юнги, он плавно перекатывается на другой бок и впивается взглядом в его лицо. Отчего-то вновь его вяжет то странное чувство внутри. Будто в районе груди чувствуется уплотнение, которое и не охарактеризовать понятными «плохо-хорошо». Припухшие губы старшего трогательно раскрыты, ноздри слегка шевелятся от дыхания. Будь его веки не сомкнуты, а доверчиво и блестяще направлены в пустоту — он был бы похож на куклу. Хён был таким красивым, таким взрослым и юным одновременно. Его руки подрагивали, не зажатые между колен. Чимин взял на себя смелость переплести их мизинцы и уложить другую руку поверх. Так хотелось вернуться в детство и снова прожить те дни, когда они только встретились: давать друг другу обещания вот так, на мизинчиках; прощаться вечером и встречаться ранним утром; неразлучно ходить всегда и везде. Чимин никогда не забудет, каким он был маленьким и ведомым, а Юнги — готовым вести. Упав ему в руки, он оказался не марионеткой, он оказался под защитой, в самом надёжном месте этой планеты. Послышалось недовольное мычание, и Юнги зашевелился, неуклюже зарывая нос в подушке. Чимин испуганно одёрнул руку и никак не ожидал получить коленом в бедро. Действие было случайным, старший крепко спал, но всё равно было зна́ком: пора прекращать думать и наконец лечь спать. Развернувшись к хёну спиной, он прильнул назад, не вплотную, а лишь привычно прижав лопатки к чужому лбу. По телу прошлись мурашки от случайной мысли, что Юнги мог бы перекинуть через него руку и обнять.

-‘๑’-

Здание академии выглядело пустующим. Коридоры были тёмными, тихими, горела только настольная лампа за вахтой охранника, а тот на шум двери даже не поднял взгляд. Он был полностью сосредоточен на своём телефоне и жевал губы, но отчего-то чувствовалось, что он заметил, что теперь был не один в помещении. Юнги безмолвно потоптался на месте, приводя в чувства окоченевшие пальцы на ногах; не стоило забывать поддеть тонкие носки под тёплые. Откуда-то с глубины коридора слышалась музыка, что растянуло уголок его губ в нежной улыбке. Дело было в том, что ему начало казаться, будто Чимин слишком рано возвращался домой, как бы абсурдно это не звучало. И ему хотелось убедиться, что всё в порядке, а заодно сделать Чимину приятно и встретить его с танцев, помочь донести вещи, поболтать. Понаблюдать за движениями, если Чимин ещё не закончил. Как ещё один небольшой шаг к восстановлению их взаимоотношений. — Могу я пройти? — всё-таки спросил Юнги охранника, но лишь для формальности, не думая об ответе и сразу начиная шаг. — Заканчивайте сегодня раньше, это невозможно уже, — пробухтел мужчина, видимо, так же не рассчитывая на отклик. Но Юнги споткнулся на месте и развернулся к высокой стойке, подойдя ближе. — В каком смысле? — желудок печально свело, и Юнги нахмурил брови. Внутри запенилось замешательство и брало лёгкое, но неприятное предчувствие, которому он не доверял. «Заканчивать раньше» это… Значит, Чимин, пока старший спит, в академии вплоть до ночи что-то… делает? А ведь минуты назад казалось, будто он и вовсе здесь не бывает. Даже для предположений не было мыслей. Чимин был ангелом во плоти, и уж бедному охраннику не мог намеренно досаждать. — Я не могу и часу вздремнуть, потому что не имею права, когда в здании всю ночь молодёжь, — почувствовав важность своих слов для собеседника, мужчина отложил телефон в сторону, сложив руки на круглом животе. — Вы имеете в виду… — Юнги облизал губы, — Пак Чимин всю ночь… — Ох, Чимин, — охранник тоскливо вздохнул, складки на лице вмиг разгладились, — парнишка перестал сюда ходить, как только Чонгук выторговал у Ли разрешение на доступ к залу. Одна бумажка, и вот я слушаю попсу и визги до четырёх утра. — То есть Чимин сейчас не… — Юнги тряхнул головой, запутавшись окончательно, — можно я схожу, просмотрю? — Конечно, дорогой, всё равно передай им мои слова. Чтобы пораньше, — мужчина хрустит пальцами на руках, беря телефон в руки, но всё-таки провожает Юнги взглядом. Для него быстро сложились два и два, и мужчина по одному предложению понял, что Мин больше относится к Пак Чимину, нежели к шумной ночной компании с неким Хогуком, если Юнги правильно запомнил, в роли добытчика ключа и лидера. Он предусмотрительно оставляет верхнюю одежду на стульях около зала, из которого льётся музыка, басовитая и громкая, неприятная, что режет уши. Возможно, она не такая, возможно, это из-за предвзятости, и не знай он, что там не Чимин, музыка бы и не вызывала таких чувств. Шаркая ботинками по коридору, он чувствовал, как его не отпускали ни раздумья, ни чувство злости. Он даже не знал пока на кого злился, но уже назревали намерения напросто разбить кому-то лицо. Неспроста же Чимин, этот парнишка, перестал ходить ровно в тот момент, когда неизвестный парень обрёл власть над танцевальным залом. Добровольно бы Чимин не перестал. Не так, не в один миг. И Юнги за своей ерундой в голове даже осознать вовремя не смог, что что-то не так. Ни увидеть, ни помочь, ничего. Юнги непроизвольно сжимает губы от этих мыслей. Дверь открывается со скрипом, который поглощает шум музыки, но который Юнги чувствует ладонью прямиком от ручки. Находящиеся здесь не напоминают компанию, скорее сброд студентов; некоторые из них, возможно, в этой комнате, даже не знакомы. Бо́льшая часть макушек поворачиваются к нему, пытаясь разглядеть в мигающем свете своего нового гостя. Несмотря на время (около семи вечера), кажется, что они давно собрались и не ждали кого-то ещё. Юнги видит много пустых бутылок на школьных партах, используемых в качестве столов, несколько импровизированных пепельниц, и это с каждой подмеченной деталью всё больше удивляет. Конечно же, неприятно. Несмотря на мысли, которые были у него по пути сюда, он решает зайти с другой стороны. — Зашёл на музыку, — на вопросительные взгляды он кривит лицо в очевидно натянутой усмешке, но фальшь стирается в ярком искусственном свете, — а вы чего тут? Из толпы отделяется один парень, будто доброволец, и все перестают обращать на Юнги внимание, поняв, что он не несёт угрозы для их времяпровождения. — Я подумал, ты Пак Чимин, — признаётся парень, усмехаясь, и быстро снабжает Юнги красным пластиковым стаканчиком. Пока пустым. — Ты же будешь пить? — вопрос звучит для галочки. Они продвигаются к столу, где видится несколько разных бутылок сока, пива, водки и, будто в качестве исключения, одна бутылка виски. — Что не так с этим парнем? — Юнги лживо осматривает стол, беря какую-то банку пива и плеская в стакан. — Коротышкой Пак Чимином? — уточняет парень. — Ты видел его? — он фыркает, будто этого объяснения достаточно. — Забей, он не придёт. Показали ему, что он больше не особенный. Юнги искренне усмехается: — Особенный? — К ним двоим медленно подходит парень, располагаясь в атмосфере их разговора. Мину кажется, что он слышал весь их скупой диалог, или большую его часть. Он смотрит так, будто является хозяином этого места, что заставляет брюнета задержать на нём взгляд. Кудрявые волосы выглядят влажными, почти мокрыми, будто парень только что вышел из душа. На вечеринке в танцевальном зале академии. С внимательным взглядом усмешка Юнги почти спадает с губ, но он стойко держит свой образ, продолжая интересоваться: — И как показали? — Вы о Пак Чимине? — уточняет парень. Он небрежно отодвигает мусор со стола и присаживается на его край, катая жидкость в своём стаканчике по дну, точно вино в бокале. Юнги, сколько он себя помнит, всегда бесила фишка таких мест — пить из пластиковых, обязательно красных стаканчиков всё, что только можно пить на вечеринке. С Намджуном они пили пиво прямо из банок, а всё остальное из кружек, из которых потом утром пили чай. Парень, который разговаривал с Юнги ранее, пренебрежительно кивает головой и хмыкает. Уже чешутся кулаки от всего этого спектакля: неужели нельзя быть проще и, если не относиться нормально к человеку, то не относиться хотя бы никак. Студечнеские годы портят некоторую молодёжь, думает Юнги, и хорошо, что Чимин другой. Студенты перед ним, приняв смех за нечто своё, остаются с мыслью, что Юнги на их стороне и тоже недолюбливает этого коротышку Пак Чимина. Будто Мин не понял, что его приняли за Чимина из-за роста, когда он только вошёл. — «Как показали?» — с кривой усмешкой и взглядом, ясно определяющим уровень чувства важности для остальных, парень с мокрыми волосами дублирует второму вопрос, будто вверяя в его руки право повествовать. Так много чего-то напускного в одних его глазах, не говоря о внешнем виде. Внезапно Юнги кажется, будто он уже знает его имя. — Да так, попинали выскочку, — второй парень задерживает взгляд на стакане Юнги, но ничего не говорит. — Мало того, что нищий стипендиат, — скучающе говорит кудрявый, — так ещё и кому-то когда-то сильно подлизал. Раз все так его любят. — Выбить ключи у зама было твоим лучшим решением, Чонгук. — парни чокаются стаканчиками и звонко смеются, будто произошло что-то хоть каплю смешное. Юнги для себя собрал картину ситуации, а потому опустил лживую усмешку с лица. Парень перед ним, Чонгук, местный хулиган и популярный мальчик, назло Чимину воспользовался какой-то своей привилегией и стёр из графика Чимина такие важные часы, как танцевальная практика. Мало того, не побрезговал Чимина и ударить. Неделями ранее Юнги гадал, почему донсен не рассказывает ему о своих проблемах и синяках на лице; что послужило причиной их появления. А теперь причина прямо перед носом, и в голове быстро приносится понятие «долг». Юнги берёт небольшой размах и бьёт Чонгука по лицу, даже переферией зрения не улавливая траекторию полёта стаканчика из чужих рук: настолько замылен злостью взгляд. Он продолжает бить, даже когда тело Чонгука падает спиной на стол, сбивая предметы и создавая грохот. Даже когда кто-то пытается его отодрать, сильно дёргая за кофту, до треска. Даже когда Чонгук начинает ориентироваться и давать сдачи, с удивительной точностью попадая Юнги в нос. Юнги его потуги ни о чём. У него руки человека, что всю жизнь пахал, потому что имел цель и повод: только обманчиво худые; а Чонгук в свои малые годы наверняка лишь стенку ударил со злости разок. — Отмени своё дерьмо, — рычит Юнги, хватая чужой кулак и с силой сжимая, заставляя Чонгука заскулить. Молодёжь вокруг слишком малы и напуганы, чтобы действительно смочь разнять их, поэтому Юнги перестают касаться чужие руки. — И дать Пак-, — Чонгук вновь щурится и резко запрокидывает голову назад, ударяясь об стол, когда Юнги снова сжимает его руку и сдавливает косточки между собой. — Именно, — Юнги отбрасывает чужой кулак в сторону и останавливает полетевшее подобие пощёчины от другой руки. Чонгук в слишком неудобном положении, чтобы ударить кулаком. Юнги решает ответить тем же. Получив сильную затрещину, студент перестаёт дёргаться, сильно хмуря брови и отводя взгляд, поэтому, когда Юнги за длинные волосы поворачивает его к себе, он смиренно смотрит в ответ. Хоть и с сильным гневом и обидой в глазах. — Верни всё как было, — поясняет Юнги, а на молчание в ответ прикладывает чужой затылок об стол, — Не понимаешь?! — Хорошо! — пацан мечется, пытаясь вырваться, и растерянно, коротко, смотрит по сторонам, понимая, что никто не стремится ему помочь. Юнги становится его жалко: он ослабляет хватку. — И извинись, — спокойно говорит Юнги. Чонгук собирается встать, но старший его опережает и не даёт двинуться, повторяя с напором: — Извинись! — Хватит! — кричит в ответ парень, — Хорошо, отпусти, я сделаю это! — Чонгук, горячо выдохнув, стряхивает его руку и отталкивает. Юнги позволяет этому случиться, потому что видит, что ему больше не собираются перечить, да и желания у него закончились. Они становятся друг напротив друга в полный рост, Чонгук потирает затылок. Его бровь уже успела заметно оплыть, а губа треснута. Вокруг, словно случайные зеваки, люди продолжают смотреть. — Это всё? — затравленно спрашивает Чонгук. — Да, — кивает Юнги. Он хлопает парня по плечу с усмешкой, — Хороших приятелей нашёл, да? Юнги разворачивается, не замечая, как Чонгук сжимает кулаки и грузно вздыхает ему вслед. Люди отходят с пути, слышатся комментарии, но Юнги их не запоминает. Сам он потирает свой нос, слизывает кровь с верхней губы и проводит ладонью по костяшкам: припухли. Когда за ним закрывается дверь, и он надевает куртку, он слышит громкое чонгуково: «Выметайтесь нахрен отсюда!». И насмешливо хмыкает. Охраннику он сообщает, что компания уже собирается уходить, и даже задерживается, чтобы послушать о том, как мужчина был доволен тихонько слушать музыку Чимина и как тот был с ним вежлив. Это грело сердце, в отличие от слов, услышанных при входе.

Чимин-и

С завтрашнего дня снова ходишь танцевать.

Петли скрипят. Чимин растерянно читает сообщение, останавливаясь в двери. На нём уже надеты ботинки, верхняя одежда едва застегнута, и, он знает, шапка накренилась в бок. Звонки остались без ответа, Намджун не был в курсе, а Тэхён ничего не видел. Чимин, не моргая, изучает сообщение хёна и шагает спиной назад, тихо закрывая перед собой дверь. Он, кажется, переволновался. Из него вырывается рваный выдох. Пак бросает телефон на стол — тот всё равно уже битый — и слабо бьёт себя кулаком по лбу несколько раз. Кретин. Всё начало так стремительно налаживаться, а он подумал, будто Юнги решил, что всё-таки не стоит ему возиться с маленьким и непослушным подростком, и сбежал. Пугала и холодная улица, где уже успело стемнеть, и увиденное в панике одиночество после неотвеченных звонков, и даже заправленная кровать. А хён, оказывается, решал его проблемы. Опять. Щёки и шея покраснели от стыда за такие некрасивые мысли, поэтому он направился к плите, чтобы занять себя ужином, а не такой ерундой, как необоснованные предположения. Одежду кинул как попало на стул, с ней можно разобраться потом. Ботинки заменили пушистые тапки. Он пришёл домой радостный, потому что отхватил у Хосока, который торговал в этот раз уличной едой, любимую курочку хёна и бесплатный кимбап; также хорошо сдал первый экзамен сессии; а ещё просто неплохо провёл день. Настроение было таким хорошим, пока он не выяснил, что Юнги нет ни в комнате, ни в душе, ни у Намджуна. Он отчего-то так здорово напугался, что даже объяснить не может, почему так среагировал. И сильный контраст эмоций оставил его с какой-то лёгкой пустотой внутри. Теперь просто хочется увидеть Юнги и поужинать с ним, выяснить, что же сегодня произошло. Неужели его хён поговорил с охранником и отвоевал ключ? Или встретил Чонгука и объяснил ситуацию? Хотя, зная Юнги, если он встретил Чонгука, то он, скорее всего, его ударил. Хён быстро поймёт, что к чему. Интересно, не попался ли Юнги на глаза тот парень с розовыми волосами? Сам Чимин уже и не так расстраивался тому, что не танцевал в зале. Теперь он танцевал дома, пока Юнги спал, ходил в душ, танцевал в академии. Делать растяжки и разминки было легче перед хёном, чем танцевать, поэтому он немного себя ограничивал, но это ничего его не лишало. Танцевальная команда в академии иногда проводила тренировки, а также он продолжал ходить на учебные занятия. Это были другие залы; музыка, которую выбирал не он; люди вокруг, которые иногда сбивали больше, чем помогали; но это было мелочью, пока он всё ещё танцевал. Сковородка обнадёживающе шипит, а Чимин возвращается к телефону, чтобы ответить.

Хён

Готовлю ужин, хён

-‘๑’-

На полу жалобно валяется пакетик чая. Чимин не смеет оторвать глаз от спины Чонгука, которую он неожиданно для себя видит: настолько глубокий поклон делает младшекурсник перед ним. Чужая куртка скрипит, почти как зубы Чимина от неожиданного «Чимин-щи» посреди их с Юнги завтрака. День начался рано: Юнги случайно разбудил его, ледяной рукой потрепав по голове задолго до будильника, и в оправдание сказал, что ему не спалось и он решил принять душ. Солнце, отражаясь от снега на улице, уже покрыло комнату светом через их небольшое окно. Чимину в такую рань было сложно оторваться от тёплого одеяла, а ещё лучше было бы затащить хёна внутрь кокона и ещё немного подремать. Видимо, Юнги окончательно вернулся в свой режим, раз смог встать так рано и сразу чем-то заняться, даже если ему никуда не надо было потом идти. Холодные мурашки, что побежали вслед касанию хёна, быстро ободрили Чимина, и потому он предложил устроить сегодня полноценный завтрак, каких у них не было очень давно. Тем более, что хотелось ухватить больше времени вместе, пока неделя не закончилась и хёну не надо было вновь пойти на работу. Предложение — Чимин другого и не ждал — было поддержано. После того, как Юнги вчера вернулся домой, они ели молча, несмотря на то, как много у них обоих было вопросов и даже ответов. Было неловко вести себя так, будто ничего не случилось. Юнги успел зацепить на одежду запах сигарет и пива, но больше Чимина, конечно, испугало разбитое лицо. Всё было не так плохо: из губы перестала течь кровь, оставив едва заметную царапину, руки, уже полностью, были опухшими с мороза, а под глазом налился синяк из-за удара в нос. С определённого ракурса этот синяк и вовсе казался тенью. После тихого ужина, за время которого Чимин вдруг заметил, что у тапок Юнги разные по окрасу кошачьи носы — один с пятнышком, они разделились. Чимин забрался на кровать, чтобы почитать книгу, но почти не мог оторвать взгляда от Юнги, который, впервые за долгое время, надел наушники и сел за ноутбук. Встав, чтобы заварить какао, он тихо подкатил к старшему обогреватель и улыбнулся, потому что действительно остался незамеченным. Было приятно видеть подобную увлечённость: видимо, как результат, относительно предыдущих, насыщенного дня. Но когда они традиционно выпили чай и выключили свет, атмосфера изменилась. — Хён, — шепнул Чимин, ещё не различая очертаний в темноте. Юнги коротко промычал, — расскажешь? — Думаешь, есть что? — фыркнули за спиной, — Пришёл, побыл хорошим хёном, ушёл. Чимин похихикал и, не выдержав, повернулся. — Можно тебя обнять? — Конечно, — Юнги выпрямился и раскрыл руки, — не тебе задавать мне такие вопросы, — добавил он, когда они уже подкатились друг к другу ближе. Он был готов взять свои слова назад, когда они обнялись. Чимин съехал ниже и, словно нечто жидкое, почти бесформенное, прильнул к его телу от головы до пяток. Щека и лоб нашли место чуть выше груди, руки облепили спину, ноги переплелись с собственными, посеяв в комнате звуки шороха их пижамной одежды. Его левая рука лежала под шеей Чимина, а вторая прижимала его к себе, потому что отставать в объятиях, пусть он и был немного ошарашен, он не собирался. На такие объятия, пожалуй, он бы брал письменные разрешения, исключая того, кто уже был в его руках сейчас. Чувствовалось иначе. — Спасибо, — послышалось вяло, — однажды я тоже приду и врежу кому-нибудь за тебя, обещаю, хён. Их тела сотрясло в беззвучно смехе, а после живот Юнги пронзило бабочками, как тело Чимина — мурашками, неожиданно, но очень тепло. Внутри груди стало немного просторно, будто там скопился воздух для каких-то важных и очень приятных слов. Юнги захотелось плакать от этого чувства, пока Чимин не совсем понимал, отчего вновь колет щёки. — Поспим так? — Чимин зевнул. Юнги снова пах легко: гелем для душа, порошком для стирки, чистотой. Едва различимо младший пробормотал: — это тепло. Юнги поцеловал его в макушку и кивнул, зажмурив от мыслей глаза. Всё равно ответ был не нужен — Чимин уже спал. Возвращаясь в сегодняшний день, было сложно сказать, как себя чувствовал Чимин, видя Чонгука. Он успел заметить его лицо, что выглядело хуже, чем лицо Юнги, прежде чем выронить пакетик чая из рук. Он ожидал Тэхёна, на крайний случай соседей, если те недовольны их копошением в такую рань. — Разгибайся, — отдал приказ, не меньше, Юнги. Чонгук поднялся с таким выражением лица, что в Чимине забурлило желание улыбнуться, как бы неправильно это ни было. Он выглядел ещё растеряннее, чем Чимин, от их встречи; будто они два ребёнка, которых привели познакомить родители и объявили, что они теперь друзья. — Ну, — подначил Юнги, одновременно уложив на затылок Чимина руку, чтобы тот не поворачивался назад. Последний, пытаясь найти ответ, очень хотел взглянуть в глаза Юнги. — Прости, Чимин-щи, — повторил Чонгук, протягивая средних размеров коробку вперёд, — я осознал свою ошибку и теперь буду уважительно относиться к тебе. Чимин подхватил коробку, вскользь читая имя бренда. — Хорошо, Чонгук-щи- — Просто Чонгук, — поправил Юнги. — Чонгук, — Чимин сглотнул. — Всё в порядке. Я… Спасибо, что извинился. Но это… — Кроссовки, которые мы… — Чонгук сделал небольшой шаг назад, — испортили. — В каком смысле? — Юнги перевёл взгляд с коробки на Чонгука, и тот потупил глаза вниз и в сторону, в момент став крохотным, — а в чём ты танцуешь? — В чешках, — признался Чимин, опустив коробку чуть ниже, принимая вещь в качестве извинения. Юнги презрительно фыркнул, но не стал разбираться. — И речь не только об уважении к Чимину, Чонгук-а, — сказал Юнги, пока Чонгук не поднимал на него взгляда. Он выглядел, словно отец или очень озабоченный воспитанием брат. — Речь о том, чтобы не трясти языком и не бить людей, которые тебе не нравятся, просто так. Ты получил за дело, Чимин — нет. — Я не бил Чимина-щи, — слова Чонгука почти не слышны, сжёванные им же, но Юнги внимателен. И даже верит мальчишке, а настроен серьёзно. — Кто бил? — Хён! — Чимин стонет. — Я поговорю с ним, Юнги-щи, — Чонгук вновь кланяется, настороженно не отрывая от старшего взгляд. — Что здесь происходит? — сзади Чонгука показывается сонный Тэхён. Он едва открывает правый глаз, а его кудри спутаны, казалось, без возможности их когда-то снова расчесать. — Что за мальчик? — Можешь забрать, — хмыкает Юнги и мягко оттаскивает Чимина назад, чтобы закрыть дверь. Как ни в чём не бывало, старший возвращается к кастрюле, где варится (и маняще пахнет) чук с кимчи. Радует, как возмущение не осталось незамеченным, и Юнги не спешит разбираться с тем, кто именно ударил Чимина тогда, а оставляет это Чонгуку. Коробка тяготит руки Чимина, не столько существованием, — принять кроссовки взамен испорченным кажется честным — сколько логотипом на картоне. Он знал, что Чонгук из тех, кто живёт в Каннам и не ездит на общественном транспорте, но для Чимина лично это ничего не меняло. Он бросает взгляд на Юнги. — Что это было? — звучит со смехом в голосе. — Я так растерялся, Юнги-хён! — Ещё вчера ты меня за это благодарил, — старший машет деревянной лопаткой в воздухе. Не решаясь открыть коробку сейчас, Чимин откладывает её на диван и подходит к шкафчику, чтобы снова взять чай. Мысленно ставит пометку не забыть подобрать тот пакетик, что остался за дверью. — Это другое! — возмущённо стонет Чимин, запинаясь и сдерживая широкую улыбку, — Ты даже не предупредил! Юнги сужает на него глаза и молча раскладывает кашу по тарелкам. Чимин ставит на стол чашки и так же молча садится на подушку, подгибая ноги под себя. Они смотрят друг на друга ещё несколько секунд, после того как всё готово, но Чимин сдаётся, когда старший играет бровями, так и говоря своё: «Ну?». — Ты разбудил меня так рано и даже… — Приятного аппетита, — перебивает Юнги, заставляя их обоих засмеяться. Завтрак проходит уютно, с чувством, что всё вернулось на свои места даже больше, чем было изначально. У Чимина остались две недели сессии и некоторых занятий, а у Юнги наоборот — три последних выходных. Атмосфера зимних праздников всё ещё не витала в воздухе, хотя Чимину было известно, что многие его знакомые уже купили близким подарки. Он всегда мог себе позволить лишь мелочи: конечно, он подходил к подаркам с умом и дарил то, что пригодилось бы или точно понравилось человеку; но этот раз был другим. Зарплата, а точнее её размер, очень удивила Чимина, хотя он не забыл, как за месяц успел выучить каждый уголок книжного и сколько раз отрабатывал смены других. Было разумным оставить деньги, сохранить, отложить на потом. Но он всё ещё был подростком, несмотря ни на что, и желал тратить: не то, чтобы он собирался каждому знакомому купить хороший подарок, но Юнги и Тэхён определённо этого заслуживали. Помимо всего, это были первые его деньги. За неторопливым завтраком, благо они действительно рано проснулись, последовало время собираться в академию. Кроссовки, принесённые Чонгуком, не выглядели пугающе дорогими, а сели идеально. Чимин решил примерить, пока у него оставалось время, чтобы решить: брать их с собой для тренировки вечером в танцевальном зале или нет. Они были полностью чёрными, подошва немного тяжёлой, но гибкой. Чонгук не прогадал ни с размером, ни с целевым назначением, ни с внешним обликом; это приятно удивило, потому что Юнги точно не являлся подсказчиком, а судя по его реакции даже в курсе не был. Чимин неверяще фыркнул, натягивая водолазку. Стоило одеваться теплее, погода с каждым днём становилась морознее, воздух был сухим и колючим. Последнюю неделю даже не шёл снег, только ледяной ветер сушил кожу на руках и лице. В коридоре всё так же стоит Чонгук и он так же выглядит зажато и неуверенно, будто с него навсегда сбилась прежняя спесь, и теперь он стал обычным стеснительным мальчиком студентом. И даже, признаться, выглядит мило. Чимину не хотелось думать о том, как к этому причастен Юнги, поэтому он поднялся по ступеням вверх. Рядом с маленьким Чонгуком, опираясь на стену, стоит Тэхён, он выглядит заметно посвежевшим: кудри ухоженно сияют, одежда под зимним пальто, которое пока расстёгнуто, выглажена, но, что заставляет Чимина притормозить, — на лицо друга налипла хитрая ухмылка. В ожидании, казалось, Тэхён упорно вёл какую-то беседу (монолог) с Чонгуком, замолчав, лишь когда наконец открылась чиминова дверь. День грозился быть долгим: пугало это или нет — только предстояло выяснить. — Чимин-и, — вдруг крикнули снизу. Тэхён и Чонгук синхронно наклонили головы, чтобы посмотреть за спину Чимина, а сам Пак обернулся. К ступенькам выбежал Юнги, держа в руках свой зимний шарф, и, поднявшись к Чимину и дёрнув за воротник, поменял шарфы местами, плотно укутав донсена в свой. Чимин не знал, куда деть взгляд, и почему хён просто не дал ему шарф в руки, но ничего не сказал. Чёлка старшего пощекотала нос, когда тот прятал ткань внутрь куртки. — Следи, что носишь, на тебе был осенний. Я днём схожу куплю ещё один. — Спасибо, хён, — неловко кивнул Чимин, поправляя куртку и шапку. Что он ещё мог сказать на такой акт заботы; это было действительно приятно. Он потянулся почесать нос, который всё ещё держал прикосновение чужих сухих прядей, и именно в этот момент Юнги решил сделать что-то ещё более смущающее. На затылок слегка надавила чужая рука, заставив наклониться, и хён прижался губами к его шапке, где находился лоб, всего на мгновение. — Удачи. И так же быстро исчез, как появился, что Чимин даже не успел понять, как среагировать, и, тем более, не хотел видеть реакцию других. Пульсировали кончики ушей, наверняка оттого, что покраснели. Не говоря ни слова об этом, парни втроём отправились в академию. По дороге выяснилось, что Чонгук не такой уж и плохой.

-‘๑’-

С самого утра на компьютерном кресле сгорбился Юнги, заключённый в плед и наушники. Чимин скучающе разглядывал хёна, не желая выбираться из постели, и слегка шевелил ногами под одеялом: в голове крутилась одна из песен его плейлиста для разминки. Комната была наполнена атмосферой выходного дня. Внутри не было чувства несделанных дел, не было чувства спешки, чувства, что опоздал. Было приятно оглянуться вокруг, увидеть всё на привычных местах. Чувствовать, что всё на привычных местах. От шоколадного запаха какао, который пил Юнги, хотелось есть, и стоило бы предложить хёну позавтракать, но решиться всё никак не получалось. Холод вне одеяла, взволнованность Юнги треком, над которым он активно работал, да даже простая лень останавливали Чимина. Сам Чимин тоже был немного взволнован. Накануне вечером он договорился с Тэ пройтись по магазинам. Скорее, это был поход в один крупный торговый центр, потому что бродить по холодным улицам между разными магазинами было бы затруднительно, оттого, что очень холодно. — Не спишь? — Юнги бросил на него лисий взгляд; тоже, видимо, не так давно встал, раз был до сих пор сонным. После уверенного кивка Чимина, старший снял наушники и принёс ему кружку с какао. Плед скрыл широкие плечи Юнги и сделал его визуально меньше ростом, из-за чего он выглядел умилительно и ещё более уютно. Его заботливые поползновения лишь дополняли эту ауру. Улыбаясь, Чимин сделал глоток. — Выглядишь уставшим, может, ещё поспишь? — Я в порядке, — Чимин потёр глаза и зевнул в противовес своим словам, — давай позавтракаем лучше. Юнги присел на край кровати, на слова младшего откинулся назад, придавив чужие бедра собой, а после прикрыл глаза. Чимину пришлось подтянуться выше по стенке вместе с Юнги, чтобы сесть и смочь дотянуться рукой до его волос. Старший одобрительно склонил голову навстречу касаниям и мягко хмыкнул. Он был слишком податливым, будучи сонным. Завтрак пришлось отложить. — Хочешь сделать пиццу вечером? — Юнги глубоко потянулся вверх, словно кот. Чимин клянётся, что слышал, как хрустнули между собой позвонки. Не объяснить словами, какой другой стала реакция на хёна. Трепет, которого раньше он никогда не испытывал, появлялся в груди от простых вещей, которые были сделаны для него или в отношении него. Когда они касались друг друга, когда Юнги наливал ему чай, когда Юнги говорил надеть тапки или когда в тарелке оказывалось больше любимой еды, чем он ожидал. Это было всегда, но Чимин с каких-то пор начал воспринимать всё как должное, будто хён обязан и никогда не перестанет делать эти вещи. А теперь, после всего, пришло понимание: нет, не обязан и не будет. Но делает. Разве это не было приятно? Разве это не было так… У Чимина не было слова, которым можно описать то, что он чувствовал по поводу всего этого. Простое «приятно» уже не справлялось с задачей. Мурашки, которые пробегали по телу, на что-то ему намекали, но он лишь смотрел на пятки убегающему ощущению, и понимание также не давалось ему легко. Сейчас, когда Юнги опустил свои руки вниз, одна из ладоней вплелась в собственные волосы, чтобы неспешно сцепить пальцы с чиминовыми. Он мягко развёл их своими, что зародило сильный трепет по всей руке, а после и по всему телу. Чимин даже опешил от ощущений и прекратил перебирать пряди, очнувшись спустя секунды только на звук своего имени. Глаза хёна все ещё были прикрыты. — Хочу, — сказал Чимин, стараясь не выдавать того, что на секунды почувствовал, дрожащим голосом, — Я договорился с Тэ прогуляться днём… Ты напишешь мне список? Я куплю. — Хорошо. Они часто ели молча, по многим причинам. Но сегодня много общались, не прекращая улыбок: обсуждали скорые каникулы Чимина, его подготовку к экзаменам, недавнее фото Намджуна с известным рэпером в тёмных закромах андеграундной площадки, скорый выход Юнги на работу. Даже немного поиграли, дёргая носками тапок, будто игрушки говорили друг с другом. Было что-то нереальное во всём этом, что наполняло грудь жизнью. Согревало. Тэхён уже ждал его у выхода, Чимин слышал, как тот о чём-то разговаривал с Сокджином. В кармане лежала карта Юнги, которую тот без возможности отказа сунул в руки для покупки продуктов. Теперь Чимин носил шарф, который носил ранее Юнги всегда — тот предлагал ему новый, но цвет этого ему нравился больше. Тёмно-зелёный, плотная структура ткани была мягкой и приятной, он всегда нравился ему. Новый был тоже хорош, но Чимин решил оставить всё так, как случайно вышло вчера. Он уже собирался пойти надевать обувь, как Юнги подозвал его к себе. Стул был достаточно высоким, чтобы хён мог протянуть руку и достать до головы Чимина, за которую он опять наклонил его к себе, но в этот раз ниже, потому что сидел. — Хён? — Чимин закусил губу, в ответ вопросительно промычали, так и не успев дотянуться. — С каких пор мы это делаем? Юнги застыл, и они посмотрели друг другу в глаза. Это было так близко, что щёки Пака снова стремительно зажгло. Он не был против, Чимину нравилась ступень, на которой они были, но ему было интересно (хоть и очень волнительно) узнать. — Ты прав, — сказал Юнги, прикрыв глаза и тряхнув головой. — Нет-нет, — Чимин поспешил вернуть отодвинувшегося хёна обратно нехитрым способом — так же за затылок, но обеими руками, и быстро чмокнуть открытый лоб, — я имею в виду, мне очень нравится. Я… В дверь постучали. Глаза Юнги были широко распахнуты, но Чимину вдруг стало страшно с этим разбираться. С перепугу от собственных слов ему даже показалось, будто не он один покраснел. Тэхён негромко позвал его по имени. — До вечера, хён, — Чимин протараторил и сбежал, впрыгнув в ботинки, едва их зашнуровав.

-‘๑’-

Снег окропил лицо и заставил промокнуть куртку по дороге до нужного здания, до которого они шли пешком, потому что одна остановка на автобусе, хоть и не такая близкая, — это смешно. Погода в разы приятнее чувствовалась, чем неделю до, потому что повысилась влажность, выпал мокрый снег, и в воздухе заметно потеплело. Чёткого плана не имелось: он знал, что хотел Тэхён, но не знал, чего бы хотел Юнги. Юнги был скрытным, когда касалось дело его личных желаний. Он редко произносил вслух вещи, которые бы затрагивали его интересы, проблемы, чувства. Могло показаться, что он не хочет ничего, потому что всегда ставит желания донсена вперёд своих, но это было ошибочным мнением. Чимин усиленно думал и вспоминал, атакуя память событиями и диалогами, которые хоть как-то смогли бы помочь сделать хёну подарок. Юнги был сторонником «нужно», а не «хочу». «Нам нужны простыни», «В ящике кончились спички, нужно купить». Его «хочу» могли быть связаны с песнями и с комфортом. Потому что он любил творить музыку и нуждался в хорошем отдыхе, иногда находя второе в первом. Он не жаловался на наушники и ноутбук, комфортно устраивался в компьютерном кресле. Чимину вдруг стало жаль, что он никогда не был в студии Намджуна: знал бы, чего могло не хватать. Помимо этого, Тэхёну подарок он купить не мог: не тогда, когда они вместе. Иначе это будет нелепо. Со всем этим они бродили по огромному зданию несколько часов; купили подарки родным Тэхёна, развлекались, выпили кофе, и лишь зайдя за поворот обнаружили, что там не тупик, а целый ряд разных отделов. Словно новый этап лабиринта. Среди них, сине-сиреневой вывеской выделялся магазин рок-атрибутики. Это, конечно, было далеко от мест возможных подарков для Юнги, но когда они зашли туда, Чимин сразу увидел в руках продавца синтезатор. Он был небольшим, но с кучей кнопок. Вспомнился похожий предмет в руках Намджуна, который Юнги, очевидно, разглядывал внимательнее, чем Чимин. Этот инструмент частично напоминал стойку диджея, частично синтезатор. Продавец, худой парень с длинными волосами, посмотрел на них с усмешкой. Она покзалась игривой, будто он действительно заинтересован в парнях, зашедших сюда. И хочет над ними подшутить, но не может в силу своей работы. — Добрый день, — начинает он, — могу чем-то помочь? Тэхён боязливо оглядывается вокруг. — Да! — Чимин подбирается и подходит ближе, рассматривая предмет в руках продавца, — Можете рассказать, что это? Подойдёт, эм… Тому, кто создаёт музыку? — Смотря какую, — парень опускает синтезатор на прилавок и двигает вперёд, — Это не товар, это моя личная вещь. Но могу проконсультировать. — А, — тянет Чимин. Он оглядывается на Тэхёна, который внимательно склонился к серьгам и различному пирсингу. — Эм, писать рэп. Создавать треки. — Это семплер, — продавец тоже оглядывает Тэхёна. Тот, в перекинутом через предплечье пальто, коричневом свитере и светлых брюках, с кудрями по всему лицу, здесь совсем не к месту. — Там есть аниме-атрибутика, чуть дальше, — говорит продавец чуть громче, заставив Кима обернуться, и подмигивает. Тот быстро скрывается за прилавком. — В общем, биты здесь пойдут, и миксовать можно. Так-то хорошая штука. Через две улицы, ближе к вокзалу, магазин. Загугли, «DoMus», — парень пишет на стикере название магазина и номер телефона. — Если твой друг захочет, то может мне позвонить. — обольстительно улыбается. Чимин в ответ улыбнулся нервно и кивнул. Тэхён вовремя вынырнул из-за прилавка, чтобы отреагировать на кивок головы в сторону выхода, и сбежать, оставив после себя негромкое: «Спасибо, до свидания». От этого парня у Чимина покраснели уши, будто было недостаточно красного лица Тэхёна рядом с ним. Такой смелости и уверенности в себе можно было только позавидовать. Отойдя как можно дальше, они разразились смехом, но Чимин был действительно благодарен этому парню. — Не мой типаж, — Тэхён залезает внутрь пирожного ложкой, когда они садятся, чтобы перекусить в кафе, — был бы чуть скромнее… — Как вообще понять свой типаж? — фыркает Чимин. — Замечаю просто: какой характер чаще привлекает, длина волос, тип носа, глаза, губы, рост. — Тэхён едва не начинает загибать пальцы, — Как бы оцениваю их шансы. — Когда-нибудь оценивал свои? — хихикает Чимин. Его друг знал, чего стоил, и в их окружении ещё не встречалось таких людей, которые были бы харизматичнее Тэ. Чтобы он хоть на секунду засомневался в себе. Чимина это восхищало. — Не смешно, — друг улыбается, поднося ко рту очередную порцию пирожного, но вдруг становится серьёзнее, — На самом деле каждый раз типаж меняется. Внешне нет, но внутри уже хочется что-то другое. Джису… — он мнётся. — Говори, — Чимин ободряюще склоняет голову к плечу и улыбается. Тэхён пусть в самом начале и признался ему, что был геем, но одной девушке всё-таки удалось очаровать его. И так же быстро разбить ожидания и оставить неприятный след. — Джису оказалась эгоисткой. — Тэхён закусывает язык, высунув его вперёд. Было видно, что ему не совсем комфортно говорить. — Ей нравилось быть рядом, но было неважно, каково было рядом мне. И я путал эти вещи до недавнего времени. — Но вы расстались из-за… — Я помню, — строго перебивает Тэ, напугав. — Прости. — Чимин понимающе кивает, а после кусает круассан. — Просто жаль, что у меня всё-таки действительно что-то было. К ней. — Я бы хотел, чтобы появился кто-то, кто полюбит тебя, сильно, — Чимин слегка тянет улыбку краешком рта, плотно сжав губы от горечи за друга, — типа… до беспамятства. Я бы даже сказал поэтично: — он робеет, чувствуя смущение от собственных последующих слов, — ты слишком глубокий, чтобы в тебя не нырнуть. Правда. Тэхён трогательно прижимает руку к груди и выпячивает нижнюю губу: — Чимин-и, ты золото, а не друг. — Тэ, — фыркает он, сдерживая смех, — я как будто признался в любви, а ты кинул в френдзону. — Что? — друг таращит глаза. — Я не люблю тебя, — спешит осадить Чимин, сдерживая громкий смех, — Я вообще не думаю, что мне кто-то нравится. Тэхён издаёт понимающее «О» и кивает, похихикав. Они недолго молчат, мерно хлебая кофе. У Чимина он за их разговорами совсем остыл. — А нравился? — робко спрашивает Тэхён. Чимин задумывается, принявшись усиленно рассматривать структуру теста круассана. Они много разговаривали друг с другом: об академии, о будущем, об интересах, о чём-то, что произошло или произойдет, — и никогда не углублялись в подобные темы, бегая только шапочно. — Блин… — Чимин выдыхает, озадаченно подняв взгляд. — Я не знаю. — Правда? — Тэ наклоняется к нему, — А ты девс- Чимин громко цыкает на него, осмотревшись: — Тихо! Я даже не целовался. — признаётся он. — А хочешь? — следует вопрос. Чимин от неожиданности отпрянул назад — Тэхён зеркально следует движению и откидывается на стул. — Боже, — всерьёз удивляется Чимин, — я лучше подожду. Ты лучший, Тэ, но… Это не имеет смысла в таком случае. Тэхён закатывает глаза: — Это не должно иметь смысла, это просто… Как бы. Приятно и всё. — Фу, помолчи, — фыркает Чимин, улыбаясь. — Ты как маленький, — Тэхён отставляет пустую тарелку в сторону и с удовольствием наклоняется над своим чаем. Чимин чует сладкий аромат со своего места. — Если бы в своё время у меня был такой друг, я бы был благодарен. Это бы спасло меня от неловкости в мой первый настоящий поцелуй. — Я старше тебя, «своё время», — одна бровь взлетает к линии роста волос, пока он передразнивает друга. Облизывание собственных губ приносит воспоминание. — На самом деле… — Что? Ответ не спешится быть произнесённым вслух. Чимин видит своё поплывшее отражение в кофе и спускает брови ниже, задумавшись. — Просто не так давно я хотел поцеловать… кое-кого. Я имею в виду, что… Тэхён широко раскрывает глаза и рот, выглядит даже утрированно, но это просто Тэхён. — Но я это отрицал. До сих пор. Или игнорировал, я не знаю. — Чимин честно раскрывается другу. Мысли несли смуту в его бедный мозг, пока сердце шалило в груди. Лицо хёна маячило под веками, на подкорке, где-то прямо перед его лицом, мешая спокойно думать. Значило ли желание коснуться губ — влюбленность и симпатию? Образы из книг и фильмов подсказывали ему, что поцелуй всегда значил много. А если герой целует без чувств, то это обязательно значит, что имеется плохая предыстория. Но чуства, на самом деле, у Чимина были. — Кто? — нетерпеливо спрашивает Тэхён, очевидно требуя такого же короткого ответа, как и сам вопрос. Но как Чимин мог ему сказать? Молчание было принято за застенчивость, — С танцев? Одна группа? Ли, с короткими волосами? — в секунду он ахает, вспомнив, — Из книжного?! Ниже тебя? Какая она? Ты уверен, что не влюблён? У Чимина были чувства. Пошёл бы он иначе за Юнги? С Юнги? В детстве, будучи едва подростком, будучи на краю перед обрывом во взрослый мир? Ни в жизнь бы не пошёл. Как можно довериться кому-то просто так? Чувства были. Они были сильными, полными восхищения, восторженного замешательства, ощущения защиты и безопасности, вызывали трепет с недавних пор. Он… — Тэхён-а, это просто хороший для меня человек, всё, — игнорируя основную массу вопросов, отвечает он, желая поставить точку и жалея о брошенных в начале словах. Он думает, ему следовало обдумать это в одиночку, прежде чем рассказывать вот так Тэхёну. Ему нужно было подготовить себя к выводу. Друг застывает после его слов. Чимин тушуется, прячет взгляд в пустой чашке, притворяясь, что допивает последние капли. — Парень. — Изрекает Тэхён, заставляя сердце Чимина ухнуть вниз. В секунды Тэхён становится мрачнее, делая следующий вывод тихим голосом, — Юнги-хён. Молчат они больше не уютно. Чистый, понятный звук подтверждения — эта тишина. Весь восторг и интерес в миг покинули друга. — «Человек», — подчёркнуто качает Тэхён головой, никак не умаляя дискомфорта, и фыркает, — Я не вчера родился. Чимин ничего ему не отвечает на это. Страшновато увидеть выражение лица более, чем периферией зрения; коричневые пятна на дне чашки хотя бы не смотрят на него в ответ. Переварить табун мыслей даётся не легко, и он почти не поспевает за самим собой. Но друг не отводит от него какого-то изучающего, полного сострадания к смятению Чимина взгляда, и последнему нужно что-то сказать. — Не уверен, что влюблён, — Тэхён на это наконец отводит взгляд, хоть и протягивает руки ладонями вверх, чтобы Чимин уложил в них свои. Жест поддержки возвращает их на одну волну, пусть настроение и не меняется. Остаётся мрачным. — Тебе нужно подумать, — осторожно говорит друг. Не отговаривает, не подталкивает. Чимин согласно кивает. В магазине, по совету того парня, Чимин покупает подобный инструмент, сэмплер, что видел в чужих руках. К сожалению, их с Тэхёном разговор в кафе оставляет вяжущее послевкусие на весь остаток прогулки.

-‘๑’-

Люди могут не замечать движение. Углублённые в монотонную жизнь, они смотрят только на знакомые вещи, мыслят только привычными тропами, делают только то, что понятно им самим. И ничего не видят. Изменения в других людях, изменения в собственном доме, изменения вокруг, меняющиеся вещи, которые не интересуют их лично. Взгляд направлен лишь в одну точку. Туннельное зрение. Для кого-то это нормальный жизненный уклад, постоянство и плотина для тревог. О чём волноваться, если всё идёт своим чередом и каждая минута предсказуема? Но, если рассматривать глобально, это пугает. У человека ни мысли о завтра, ни воспоминания о вчера: время — единый комок. И самое страшное происходит, когда что-то меняется и движется внутри самого человека, а он всё ещё ничего не замечает. Ещё страшнее, если не понимает. Юнги прячет лицо в ладонях, растирая до красна кожу. Замечание Чимина очень сильно ударило по нему: поцелуи в лоб действительно не были частью их жизни до недавнего времени. А почему стали, Юнги объяснить не мог. Он не то, чтобы хотел этого. Он не понимал, хотел он или нет. Он делал — и оставался всем доволен, не выискивая смысл и не нагружая мозг значением. А Чимин это принимал. Чимину, оказывается, нравилось. Хотя бы он был уверен из них двоих. Не весомый ли это был повод оставить всё так, как есть? Зацепившись за мысль, Юнги решает, что да: он остановится на этом. Напряжение где-то в затылке, сдавленные мыслями лёгкие, мышцы лица, застывшие в сомнении… Это было неприятным. Благо, оставлять напрягающие мысли и копить их глубоко в себе было одним из лучших умений Юнги. Стоило младшему выпорхнуть за порог, голову покинул даже пустой ветер, музыка осталась в ноутбуке, будто нить между вдохновением и компьютером порвалась; в голове лишь голос Чимина и его спешный поцелуй в лоб. Юнги мог понять, почему Чимину это нравилось. В жесте чувствовались и тепло, и внимание, и особенность отношения. Даже в таком беглом поцелуе. Было, конечно, грустно слететь с волны трека: первые мысли о нём пару дней назад привели в восторг. Идея зародилась в Юнги молниеносно, за малые часы раздумий трек отрывками проиграл в воображении так, что оставалось лишь его не забыть. Помимо мелодии рождалась и лирика: так же быстро, но намётками. Он записывал ноты, набивал ритм об стол под запись диктофона, и всё равно без должного настроя теперь это было бесполезным. Пришлось отложить работу на время, чтобы остудить мозг. На полке, разворотом вниз, лежала книга — одного взгляда на неё хватило, чтобы понять, чем занять вечер до прихода донсена. Юнги надел свитер и вновь спрятался в плед, укутав нижнюю часть тела одеялом. Зима вытаскивала из их комнаты всё тепло даже с обогревателями. Любимым временем года Юнги были, как бы банально не звучало, лето и рання осень, когда на улице сухо и тепло. В этом был комфорт: минимальные риски заболеть, минимальное количество одежды, прогулки без страха промокнуть или отморозить пальцы. Подвал едва удерживал внутри приемлемую температуру, но это уже не вызывало такой паники и страха, как в первый раз. Теперь у них была и зимняя домашняя одежда, и на два пледа больше. Взгляд то и дело пролетал сквозь страницы, падая на раскрытый ноутбук с объёмными строками звука, будто этим он мог вернуть себе настроение продолжить начатое. Это, к сожалению, было неправдой, и лишь отвлекало от повествования автора в книге: приходилось по несколько раз перечитывать предложения, а иногда и целые абзацы. Где-то спустя жалкие десятки страниц слышатся два грузных шага по ступеням, шум пакета, а после и скрип двери. Чимин быстро скидывает перчатки прямо на пол и растирает руки. Темень зимнего вечера лишь недавно начала светить в окно, но холод уже подступил, так как слишком спешно за вечером близилась ночь — условия зимы. Юнги порывается подняться к донсену, чтобы помочь согреть пальцы, но тот лишь отмахивается приветственным кивком и начинает раздеваться. С шумом рюкзак падает в угол с чиминовой стороны кровати. Это вынуждает старшего поморщиться и начать подозревать неладное. Выражение лица Чимина наталкивает на желание промолчать — так Юнги и делает. С кровати всё-таки приходится встать. Юнги молча начинает разбирать пакет, стараясь не следить взглядом за тем, с какой пассивной агрессией младший облачается в домашнюю одежду. Тот почти рвёт носок — так резко тянет его вверх по ноге. Это Тэхён его разозлил? Ледяная погода? Случайный прохожий? Что, если Чимин просто запнулся прямо у дома и уронил пакеты, а потом пришлось собирать продукты из снега? В голове пронеслись всевозможные варианты причин подобного настроения. Кровать резко и пискляво скрипит; Юнги от испуга сжимает кусок сыра в руках так сильно, что даже остаются вмятины, и дёрганно поворачивает голову. Чимин уже спрятался под одеялом, оставив на виду лишь копну чёрных волос; она ярко подчёркивалась голубым цветом пододеяльника и серым — наволочки. Юнги тихо вздыхает, отодвигая продуктовый пакет в сторону. — Чимин-и, — тянет он. Донсен никак не реагирует на касание макушки ладонью, и Юнги садится на его сторону кровати, аккуратно отодвигая одеяло, подтыкая его младшему в бок. Поведение Чимина наводит то ли на панику, то ли на грусть, выращенную их обретённой сквозь годы эмпатией. — Уже не хочешь пиццу? Очевидно, что сразу допытывать «Что случилось?» — бессмысленно, Юнги в разы больше интересно, способен ли его маленький донсен хотя бы выйти на диалог, или лучше будет оставить его одного. — Позже, — Чимин поджимает ноги, как обычно делает Юнги во сне, и колени упираются в бедра хёна. Последний кладёт руку на ту часть одеяла, что придвинулась к нему, и, как и голову другой рукой, поглаживает, не зная, что ещё можно дать человеку, который расстроен и не хочет о чём-либо говорить. — Поспишь? — Юнги мягко массирует шею, спуская одеяло с Чимина чуть ниже и открывая взгляду его нахмуренное лицо. Тот приоткрывает глаза. — Полежи со мной? — немного погодя шепчет он. Его шёпот несёт попытку скрыть интонации, и Юнги, чувствуя в этом просьбу, криво улыбается, друг об друга ногами снимая тапки. Он перебирается и устраивается под одеялом позади Чимина, планируя поддержать его, в чём бы то ни было, объятием со спины, но донсен падает в объятия лицом, сразу пряча нос на груди, а макушку — под подбородком. Юнги шумно выдыхает, чувствуя себя спокойнее вот так: с Чимином в руках. Мир вокруг немного затихает, оставляя место шуму дыхания, редким шорохам одеяла. Где-то за пределами подвала — зима, в подвале — вечер ранней осени, а между ними так горячо любимое обоими лето. Настолько тепло становится во многих смыслах. Спустя большой промежуток времени, когда Юнги думает, что младший уже уснул, тот вдруг заговаривает сам: — Сегодня какой-то грустный день, — от бурчания в ворот свитера где-то под грудью ласково тянет. Новое чувство не вызывает в Юнги тревоги — он вплетает пальцы в волосы Чимина, одобряя его найденную внутри силу поговорить. — Думаешь? — шепчет старший, Чимин едва заметно кивает на риторический вопрос, — Дни не несут проблем. Они просто идут. — Юнги рассматривает отбившуюся от всех прядь волос и поправляет её пальцем. — Но услышать подробнее было бы интересно. — Да нечего- — Или, если что, план с пиццей сработает в любое время, — даёт пути отступления Юнги, получая в ответ отчётливый кивок, будто немую благодарность. Ему необязательно всё знать, он просто хотел бы помочь, если у него появится возможность. Чимин крепче прижимается к груди хёна лбом, показывая свои намерения остаться в таком положении и никуда не вставать. Юнги нежно улыбается, снова испытывая то чувство внутри. Бездвижно оставленная рука в волосах вызывает большой наплыв мурашек по всему телу Чимина, стоит ему лишь подумать об этом. Думать о Юнги как о любимом человеке чувствуется иначе. Будто невидимая полоса, по обеим сторонам от которой они шли, закончилась, и перед Чимином теперь была открыта дорога в сторону. Ему очень хотелось сделать шаг. Осознание чувств поглотило весь его мозг в момент, когда Тэхён обозначил их вслух. Наклёвывающиеся мысли интересовали, будоражили, даже как-то радовали. Интерес узнать: что же всё это значит. А достигнув желаемого… Чувства начали бесконечно круговое движение, не имея храбрости выбрать поворот. — Я хочу собаку. — внезапно пролетает в голове и произносится вслух. Чимин вник в тишину, поэтому ради неё шепчет. — Или кошку. — Мы не можем. — грустно говорит Юнги, даже если они оба знают это. — Но, обещаю, однажды заведём. И кошку, и собаку. Грустная улыбка падает на лицо Чимина, словно тень. — Кошку в три цвета, да? — знающе спрашивает Юнги ласковым тоном, улыбаясь глазами и голосом, — А собаку… кудрявую. Как я был в детстве, помнишь? И дадим Намджуну их назвать, чтобы в именах было дофига какого-нибудь смысла. Хороший план? Замечательный. Юнги замечательный. Они слепо скрепляют мизинцы на уровне пояса где-то там, под одеялом, заключая очередной договор. Чимин хоть и вжался в Юнги сейчас крепче, чем когда-либо, — ему хочется сильнее. Резкий прилив эмоций велит ему сжать хёна в тиски, тело даже чешется от этого чувства. Чимин нервно кусает и облизывает губы. — Хён, — зовёт младший. Грудь теснит сердцебиение. — М? — Хочу сказать… — Чимин мнётся, — Я… Юнги заставляет их отстраниться и посмотреть друг другу в глаза. Одинаково карие радужки, будто отражения, в темноте комнаты видятся чёрными. — Это же я, — говорит Юнги, как «Не бойся сказать мне». Надежда, обещание, ласка — в чужих глазах много вещей. Чимина подкупают и слова, и спокойствие взгляда, когда у самого ресницы дрожат. Он сглатывает слюну. Да, это Юнги. Тем и страшно. Волнительно даже. В ушах мелкий шум, оглушающий в тишине, ритмы сердца. А Юнги так смотрит, будто примет всё: рассказ о трупе в шкафу, об отчислении с академии, о последних днях жизни. Ему страшно хотелось довериться. Ему хотелось сказать правду. И почему он раньше не обращал внимания, как мягко Юнги на него смотрит? Всегда так смотрел, или только сейчас? Обнадеживающе. Он последний раз вдыхает и срывает чеку, чувствуя нечто подобное адреналину от взгляда глаза в глаза. — Хён, ты мне нравишься. Иногда у людей просто нет плана. Иногда случаются вещи, которых не ожидает никто. Даже мы сами. Возведение в превосходную степень — черта драмы. «Никто, каждый, ничего, никогда, всегда и постоянно, ни разу в жизни, хоть раз, всё». Эти слова. «Никто и никогда меня не слушает, каждый всегда сделает так, как он хочет. Хоть раз бы могли пойти на уступки! Всё на мне держится!». Такие фразы обычно можно услышать от людей, которых неласково называют «королева драмы». И вот он Чимин: он никогда не видел, чтобы человек так долго не моргал, абсолютно ничего не видящим взглядом смотря вперёд (прямо на Чимина); так долго, что внутри заблестели капли. — Ю… Хён? — он пытается подняться и сесть, тормоша старшего за плечи. Взгляд того становится осмысленным, и он кладёт руки поверх ладоней Чимина, чтобы зафиксировать. — Чимин-и, — становится тревожно. Чего он ожидал от признания? Что Юнги ответит взаимностью и они начнут разбираться в этом, а итогом станет начало отношений? Хочется ли Чимину отношений? Чимин вообще не смотрел на развитие событий, последующим признанию. Он даже признаваться не хотел! — Чимин-а, смотри на меня. — Да, прости, хён, — беспомощно отвечает Чимин и поднимает взгляд. — Ты… Ты уверен? — между ними стало чуть больше расстояния, хотя Чимин не помнил, чтобы он двигался. Руки все ещё соприкасаются на плечах Юнги. — Мы росли вместе. Ты мне как брат. Ты моя семья. Чимин понимает. Он тоже думает так. — Разве после этого не легче? После такой близости, — почему-то вырывается мысль, и если бы Чимин мог, забрал бы слова назад. Он не хотел выглядеть так, будто уговаривал Юнги. Но старший всерьёз задумывается. Чимин не может сказать, о его словах или ситуации в целом, но взгляд Юнги не злой и не печальный в этот момент. — Тебе легче? — Не знаю, — Чимин честно качает головой, уходя в неразличимый шёпот, — я же до тебя никого не любил. Тело пронзают мурашки от собственного признания. Всё лицо Юнги мгновенно разглаживается, даже дёргаются уши. Странно, как легко увидеть это в постепенно темнеющем пространстве вокруг. — Ты же… — Юнги трясёт головой и грузно выдыхает; снова становится задумчивым. — Юнги-хён, — Чимин медленно убирает свои руки; шершавые ладони Юнги напоследок оглаживают кожу на костяшках и пальцах. — Ты не обязан с этим разбираться. Прости, — он слегка склоняет голову, — что сказал это. Могу я- — Чимин. — Могу я пойти к Тэхёну переночевать? Чимин садится прямо, встречая удивлённые глаза Юнги. Он и сам себе удивлялся. Внутри, что не удивительно, шумело и скреблось, но улыбка получалась спокойной, взгляд — обычным. Самому не верилось, что он так умеет. Не встретив сопротивления, Чимин хватает тапки и быстрым шагом уходит наверх. Позади не слышится и скрипа. Только один раз стукнув по двери друга, он уже чувствует поток слёз, что стекает к носу. И жжёт глаза. Иногда правда так рвёт душу, что её невозможно не выпустить. А как потом всё склеить?

-‘๑’-

Тёплые и большие руки Тэхёна бережно прижимают Чимина к себе со спины. Друг в принципе высокий и крепкий, с широким размахом плеч и венистыми руками, оттого, что жилистый и худой, но держит себя в форме. Тэхён долго молчит, много трогает, сильно дышит в загривок, щекоча линию роста волос. Чимин чувствовал себя действительно безопасно рядом с ним. Он отличимо меньше, особенно вот так, и ощущает, что сейчас надёжно спрятан. Слёзы постепенно высыхают на щеках. — Разрешаю представить, что я другой человек, — низко говорит Тэхён. Он не шепчет, но звук каким-то образом только дополняет белый шум вокруг и внутри Чимина. — У нас похожие руки, — добавляет Тэхён, нежно подцепив руку Чимина в свою, заключая их в замок. — У него пальцы длиннее, — Чимин прикрывает от бессилия глаза, прижав замок из их рук к груди. — Оу, — Тэхён только крепче сжимает объятия вокруг него, разнося по комнате шелест одеяла, — ты влип, Чимин-а. — Отстань. Ещё один шумный вздох со спины пронёс мурашки по шее и спине. Чимину иногда казалось, что весь мир каждым своим движением будет вызывать у него мурашки, чего временами пугался. Не было ли это чем-то неправильным? Или его кожа слишком чувствительна? Он часто думал о психосоматике своего тела, и останавливался на том, что это что-то из той области, не зная точного ответа. Это не было неприятным, скорее непривычным с тех пор, как началось: несколько лет назад. — Ты спишь? — Чимин проводит второй ладонью поверх их рук. Кожа горячая под пальцами, и мягкая. — Нет, говори, — действительно бодрым голосом говорит Тэхён. Чимин глубоко вздыхает, грудь от этого немного сжимает объятиями Тэхёна. — Если я просто притворюсь, что- — Не будь дураком! — в темноте Тэхён промахнулся мимо чиминова носа, но попал по щеке вскользь пальцами. Вжавшись назад, в Тэхёна, от такой неожиданности, Чимин только крепче залезает в чужие объятия. — Ты сначала притворишься, что всё хорошо, потом вы оба притворитесь, а потом будет ссора. И тема тут серьёзная, ссора будет серьёзнее. Этого никто не хочет. Ты этого не хочешь. — Ты прав, — Чимин рвано выдыхает. — А что тогда? Я не могу на него давить. Я сказал, что он не должен разбираться с этим, но сейчас он всё равно сидит там и думает, что делать! И остановлю я это, только вернувшись в прошлое и заткнув себе рот. — Тебе не надо ничего останавливать, — Тэхён ласково качается с Чимином в руках, чувствуя его тревогу и напряжение всем телом. — Вы каждый в ответе только за свои чувства. — Низкий тембр голоса влияет на разум, увеличивая значение и восприятие слов, — Ты просто сказал о своих чувствах, но не манипулировал же. И не наседал. — несмотря на какие-то обобщённые фразы, в несогласии Чимин жуёт губы, — Теперь его очередь ответить. Ты ничего плохого не сделал, и только его проблемы, чего он там сейчас. Формулировка неверная для Чимина. «Только его» может быть кружка, может быть увлечение, но проблемы рано или поздно становились общими. И пусть не всегда они оба решали их — они оба переживали и волновались, поддерживая друг друга. Следующие слова даются просто. — Но я люблю его. — Ты разбрасываешься термином. — Тэхен фыркает позади него. Это влечёт за собой складку между бровями. Они оба поднимаются по вектору Чимина, и принимают полусидячее положение лицом к лицу. Тэхён даже не успевает понять суть проблемы, зато Чимину есть что сказать. — За тебя когда-нибудь давали в лицо мальчику на пять лет старше? Покупали тебе на поледние деньги любимое молоко? Держали за руку в школе, даже если над вами все смеялись?! Мне было десять! Я был маленьким, я не должен был теряться, меня надо было водить за руку; а ему четырнадцать, он мне никто, и весь его класс только и умел, что дразнить! А он у всех на виду! — недоговаривает, оттого, что суть ясна, да и кончается кислород, что даже требуется вдох, — Тебя носили по собственному дому на руках из-за больной ноги? Ради тебя устраивались на миллиард работ, стирали ноги в кровь? Помогали сопливому умыться после истерики? Он всегда меня слушает; делает, что я хочу; уважает меня; готовит мне мою любимую еду и знает, какую кошку я хочу в будущем! Я люблю его. Последние слова по букве, чётко и уверенно виснут в воздухе, эхом звучат между шумным дыханием после пламенной речи. Становится совсем легко на душе, вместе с тем тянет вниз, будто с тяжестью проблем тело покидают и силы. — Прости. — Тэхён переходит на шёпот, — Не плачь, прости, — только упав в плечо друга лицом, Чимин чувствует влагу. Голос друга надрывно шепчет извинения, будто тот плачет вместе с ним. — Ты-то чего ревёшь? — истеричное хихиканье сжимает лёгкие. — Не знаю, — признаётся Тэхён, — Ещё днём ты не был так уверен, а сейчас… — друг чешет глаза, второй рукой крепче прижимая к себе Чимина, — Нет, ради меня никто таких вещей не делал. Ты правда его любишь. Даже не то, что он там делал, а то, как ты сказал… Ты действительно… Вау… — Да. Вау, — хрипло поддерживает Чимин и беззвучно захлёбывается в новом приступе слёз.

-‘๑’-

Подарок Тэхёна — набор кистей и красок — обходится Чимину в четыре обшаренных насквозь художественных магазина. Холод улиц привычно встретил его с утра пораньше, когда он вылез из-под спящего тела Тэхёна и прокрался в пустой подвал, чтобы одеться и уйти в город. Юнги, видимо ещё вчера, ушёл к Намджуну. Чайник не менял местоположения с тех пор, как предыдущим утром они пили чай. На день рождения, что впритык с новым годом, Тэхёну Чимин купил свитер, но позже подумал, что это более новогодний подарок, и решил, что это не имеет значения, потому что подарит он всё равно целую коробку вместе. Ткань была мягкой, но больше всего его привлёк рисунок, который сразу напомнил о стиле рисования самого Тэ. Кассир с сомнением смотрела на его выцветший пуховик, пока он искал затерявшуюся в кошельке карту, чувствуя укол смущения от всей ситуации, но в целом всё было хорошо. Улица всё ещё была свежей и утренней, когда он возвращался домой. Было около одиннадцати часов, потому что встал он по привычке слишком рано и решил не терять времени. Вид сгорбившегося над столом Юнги, когда он заходит домой, не пугает, но беспокоит. Потому что вид у того… вкратце, не очень. Хён поднимает на него голову, и тогда Чимин замечает в его руках свой телефон. — Зачем тебе мой телефон? — сразу же останавливаясь раздеваться, Чимин пытается рассмотреть экран, проглядывающий сквозь пальцы хёна. Там он видит лишь свою заставку. — Я звонил, и услышал, что он под подушкой, — Юнги кладёт телефон на стол, — Не подумай плохого, я никуда не лезу. — Прости, — с сомнением сказал Чимин, хотя обычно Юнги действительно не лез. После вчера он просто боялся последствий своего поступка и опасался решения Юнги. И весь Юнги в целом для него сейчас — после того, как сам он просто сбежал к Тэхёну — кажется немного чужим. Будто собственный мозг его в чём-то обманывает. — Ты с Тэ гулял? — неловко спрашивает старший, вперив внимательный взгляд в его лицо, — Твои… Юнги недоверчиво крутит рукой вокруг рта и чешет верхнюю губу ногтем. Чимин судорожно и в большей степени инстинктивно закрывает свои губы рукой, смачивая их языком. Все искусал вчера вечером, пока ревел, изжевал ночью, а утром — на мороз. Да ещё и шарфом начесал раздражение, пока ходил. Наверняка, губы были красными и абсолютно точно опухшими. — Ничего такого, — сокрушается младший, заламывая брови. Юнги единожды мычит и кивает, что кажется скепсисом. — Юнги-хён, правда! — Чимин настаивает, кидая шарф на вешалку. Неужели у хёна серьёзно возникли мысли, что Чимин побежал к Тэхёну целоваться, да ещё и после своего признания? На секунды стало даже не по себе, немного неловко и одновременно смешно; эти чувства слабо щекотнули в горле. — Хорошо, — более доверительно говорит Юнги. — Подарки ему покупал, — добавляет Чимин и продолжает раздеваться после того, как проверяет время на телефоне, неосознанно снимая блокировку прямо пока тот лежит на столе. Улыбающиеся Чимин и Юнги на миг моргают перед лицом. Юнги хмыкает, не зная, как продолжать разговор. Чимин шуршит одеждой позади, пока старший режет им хлеб и ищет в холодильнике сливочное масло для бутербродов. Чайник бурлит и щёлкает. Ситуация с губами Чимина растворяется в воздухе, не оставляя и следа. Хотя Чимин уверен, что он об этом ещё не раз вспомнит позже. Чимин наливает чай, и они молча садятся завтракать. Атмосфера неловкая, и младший чувствует себя не совсем безопасно в ней. Внутри будто червяк, сеющий неуверенность, неудобство, зудящий страх. Юнги не поднимает на него взгляда, вместо этого неторопливо жуя бутерброды. — Слушай, — на выдохе Юнги вскидывает голову, после того как приканчивает последние глотки чая. Чимин осторожно смотрит на него в ответ, крепко обнимая руками бока кружки. — Дай мне время, ладно? — голос Юнги спокойный, младший чувствует как расслабляются брови и уголки губ и опускает взгляд снова, — Мы всё решим. Просто чуть позже. — Хорошо, хён, — Чимин гладит горячие стенки, чай внутри немного дрожит от движений. В поле зрения появляется рука с оттопыренным мизинцем. — Я обещаю тебе, — несмелая улыбка Чимина становится более искренней, когда он видит лицо Юнги. Абсолютно доброе, милое, будто из мультика про всё хорошее. Он прогоняет мысль о поцелуе в припухшую, как и всё лицо после ночи с минимумом сна, щёку, едва успев эту мысль нащупать и понять. Они в очередной раз скрепляют мизицы, и Чимин верит. Обещания хёна — это то, чему действительно стоит доверять. На душе становится легче, и жаль, что Чимин на тот момент не знает, что это ненадолго.

-‘๑’-

Дни начинают течь. Словно тающее масло, словно вода сквозь пальцы, словно какой-то независящий от чего-либо и кого-либо процесс. Чимин продолжает сдавать сессию, активно придумывает танец вместе со всеми в танцевальном кружке для новогоднего выступления, всё чаще видит дома Чонгука и всё реже чувствует заботу и тепло Юнги. Он даже лба между лопаток с прошлой недели не ощущал, не говоря о чём-то более намеренном и открытом. На выяснение отношений нет ни времени, ни сил, даже желания. Слова Юнги его убедили, они обязательно поговорят и разрешат ситуацию, но начинать этот разговор будет точно не Чимин. Они разговаривали с Тэхёном ещё раз обо всём этом, и теперь сомнений не оставалось: друг был прав. Чимин свой шаг сделал, может и взвалив на Юнги большую ответственность, но, по правде говоря, Чимин не заставлял старшего обещать во всём разобраться. Он только наоборот предлагал обо всём забыть и пустить на самотёк. Теперь мозг Чимина охватывала нервозность и раздражительность насчёт всего о Юнги. От того, что его и не отвергли, и не приняли — он чувствует себя размыто. То ли его подвесили над бушующим морем и забыли, то ли держат на расстоянии вытянутой руки: когда и ближе не подойти, и уйти никак. Юнги разговаривает более закрыто, односложно, постоянно сидит за аппаратурой и пишет треки, больше не пьёт с Чимином вечером из одной кружки чай: он заваривает в свою. Это здорово обижает. Такие мелочи в целом создают атмосферу обыкновенных соседей, которым и дела друг до друга нет. И не Чимин виноват. Поэтому его это и раздражает, поэтому он пассивно бесится, поэтому он временно освобождает голову от беспокойства за Юнги. В один из дней он приходит домой сразу после академии, не имея сил на танцы в студии. Утром прошла консультация перед предстоящим экзаменом, а потом активная тренировка танцевальной команды. Он занимался чуть дольше в предыдущие дни, и совесть не грызла его за вечер отдыха. Тем более, что он не смог закончить вчера вечером книгу, которую отобрал у Юнги, дочитав «Принца». Просто пришёл хён и не хотелось с ним неловко молчать: пришлось отложить книгу и лечь скорее спать. Чимин видит затылок Тэхёна, закутанного в плед и сосредоточенного на аниме в общей комнате на диване. Услышав из коридора шаги, друг оборачивается. — Чимин-а, «Волейбол!»? — Тэхён становится в косяк между коридором и гостиной и строит виноватое лицо. — Но я немножко без тебя посмотрел, прости… Чимин бросает взгляд на экран. — Я тоже, — хмыкает он, улыбаясь, — я эту серию позавчера смотрел. — Айщ, — Тэхён хитро улыбается в ответ. — Взаимное предательство, понимаю, — они пожимают друг другу руки. Чимин в этот момент замечает ещё одну тёмную макушку, что выглядывает из-за спинки дивана, и в тот же момент Чонгук подаёт голос. — Тэхён-а, — сиротливо тянет младший, закидывая голову назад и не чувствуя за собой слежку двух пар глаз, — захвати воды! Чимин насмешливо поднимает брови и в огромном удивлении округляет глаза. Неформальное обращение с разницей в два года кажется чем-то смешным, когда идёт речь о Тэхёне, а ещё смешнее, когда это Чонгук, который, вроде как, являлся обидчиком лучшего друга Тэхёна совсем недавно. Тэхён скрещивает руки на груди и презрительно кривит лицо. — Нет. — будто и не Чонгуку в ответ говорит он. — Ну пожалуйста, — продолжает на весь дом ныть Чонгук. — Вы нашли общий язык, — с сомнением тянет Чимин, разглядывая продолжающие сменяться на экране кадры, и решает снять куртку, чтобы не вспотеть. Его глаза источают смешинки. — Ты же не собираешься втереться к нему в доверие и отомстить? Тэхён не смотрит ему в глаза, разглядывая где-то внизу свои носки, и с лица Чимина медленно спадает улыбка. Он давно простил этого ребёнка, мучать его не хотелось. Тем более, чтобы это делал его друг. Тем более, если это принимало какой-то важный оборот: а глаза Чонгука, смотревшего на Тэхёна зачастую украдкой, говорили о чём-то непростом. — Породу в псине можно и воспитать, — со знанием дела улыбается друг, улыбка больше походит на волчий оскал. Его опущенный вниз профиль выглядит зловеще, словно так и ждёт срисовки для какого-нибудь антагониста в мангу. Добрая душа Чимина роняет сердце в пятки. — Он всего лишь ребёнок, Тэ! — шёпотом кричит Пак, не сдерживая эмоции, но уберегая уши подростка от лишних знаний. — Зачем ты так? — Он младше нас всего на два года, — Тэхён пожимает плечами, а Чимин внимательнее смотрит на затылок Чонгука. Вроде не подслушивает. — Да и что плохого в сравнении человека с псом? Ты что, — друг делает паузу и насмешливо смотрит в глаза, заставляя отвести взгляд от младшего, — не любишь собак, Чимин-и? Теряя понимание того, шутка это или нет, Чимин глупо хихикает, вовсе не улыбаясь лицом. Он знает, что Тэхён в большинстве своём безобидный, но иногда он говорит реально пугающие или слишком странные вещи. — Обещай, что не будешь мстить, — всё равно перестраховывается Чимин, вздыхая, — Он же и так к ногам твоим, блин, ластится… Улыбка Тэхёна становится наконец доброй, и Чимин расслабляется. — Он хороший малый, — пародируя какого-то актёра, говорит Тэхён. Чимин забыл его имя, — просто решил присмотреть за ним. — Хорошо. — Хён, — подаёт голос Чонгук, снова получая игнор в ответ. Чимин, собиравшийся уходить, остаётся, чтобы увидеть, чем закончится действие. — Хён, хочешь водички? — вдруг меняет стратегию Чонгук, вынуждая Тэхёна по-настоящему квадратно улыбнуться. — Я принесу! — Ещё чуть-чуть, — хмыкает Тэхён Чимину. — Иди сюда, Тэхён-хён, — конючит, — а то плед остынет, пока я хожу нам за водой. — Э-э, — Чимин непонимающе ловит взгляд Тэхёна. — Я же сказал — воспитать, — гордо звучит ответ. — Я имею в виду… плед? Уходя, Чимин долго не может перестать улыбаться растерянному выражению лица Тэхёна, который так ничего и не ответил, лишь сдержав какую-то мутную улыбку сомкнутыми губами. Милашка. Комната подвала пустует, и из-за яркого дневного света кажется больше, чем на самом деле есть. Даже как-то одиноко и сиротливо выглядит. Юнги пропал с ночи, как ушел в бар к Намджуну на смену. Иногда Чимину мерещится, как хён возвращается оттуда в засосах с девушкой под руку, веля ему уйти погулять. От таких мыслей некомфортно смотреть потом на настоящего Юнги, который приносит домой пакеты еды и одет в пуховик в пол, делающий его похожим на пингвина. И в груди тянет. Кровать проминается и шаркает пружинами, стоит Чимину на неё упасть. Он почти сразу засыпает, даже не переодевшись. Солнечный свет мягко щиплет глаза под веками, воздух в комнате отчего-то слишком свежий, будто окно открыто, хотя Чимин знает, что у него и ручки нет. Несмотря на это, он делает глубокие вдохи, наслаждаясь и падая в сон. Будит Чимина сладкий запах шоколада в носу. Сливаясь с ресницами, перед глазами маячит кусок торта; от неожиданности Чимин падает в него кончиком носа, пачкаясь. Юнги сдержанно улыбается, отнимая руку с тарелкой подальше. — Привет, — Юнги перехватывает тарелку удобнее, — прости, что не предупредил, что останусь у Джуна. Чимин спросонок трёт лицо, растаскивая масляный след по щекам, чувствуя это и не останавливаясь. Юнги сдерживает смех. — Это ты мне торт под нос сунул, хён, — жалуется, зевая. Дневной сон выбросил Чимина из реальности и словно до сих пор не вернул; энергия осталась где-то в утренней рутине, а опухшее лицо всё только усугубляло. Насчёт отсутствия хёна дома он ничего не сказал — всё-таки старший принёс торт, значит вина исчерпана. — Я умоюсь и вернусь, — Юнги кивает и наклоняется поменять в розетке шнуры микроволновки и чайника, чтобы вскипятить воду. За ужином разговор не клеится. Торт очень вкусный и красивый; маленький, с орехами и карамелью внутри, будто сникерс, а сверху тающая во рту глазурь. Чем больше Чимин размышляет об этом в тишине, тем больше ему это кажется странным: а когда вообще Юнги приносил ему утешительные подарки за то, что задержался где-то? Да никогда. Просто так — бывало, но с причиной… Может, её и не было изначально, а потом он решил приплести? И теперь это случайно выглядит как заглаживание вины, хотя вины, как таковой, особой и не было. — Я пойду погулять чуть позже, — решает Чимин. Пока время не позднее, кажется, что стоит прогуляться: проветрить голову, наведать Хосока. — Спасибо за торт, хён, вкусный. Юнги отковыривает небольшой кусок и делит пополам в тарелке. Видимо, ему торт упёрся на половине. Встречая взгляд донсена, он двигает блюдце вперёд. — К Хосоку заглянешь? — логично интересуется старший, забирая чашки и тарелку Чимина в раковину. Младший кивает с ложкой во рту. — Передавай привет. — Он уже сам спрашивает, а не передавал ли ты ему привет, — фыркает Чимин. А ведь Хосок его хёна в жизни не видел. Торт кончается и в тарелке Юнги, поэтому Чимин встаёт, чтобы помыть посуду. — Я как-нибудь вас познакомлю. — Хорошо, — тарелки гремят друг о друга, железная ржавая мойка немного скрипит. От наклона моющее средство почти падает, но его вовремя ловит младший. Чимин и Юнги оказываются близко друг к другу у раковины на несколько секунд, и рука последнего мягко тянется к чиминовой голове… Чтобы Юнги остановился в последний момент и спрятал её за свою шею. — Стряхни соринку, — бросает Юнги, неловко дёргая краем губ, пытаясь усмехнуться. Быстро моргая, Чимин проводит ладонью по волосам без особого энтузиазма. Уголки губ стремятся вниз, когда старший отходит и больше не видит его лица. Чимин откуда-то знает, что ни соринки там нет, ни пыли. И если Юнги хотел потрепать его по волосам, то почему-то сдержался.

-‘๑’-

Мороженое — последнее, чего хочется в минусовую температуру на улице под Новый год. Они встречаются с Хосоком за палаткой, когда тот курит, спустив на окнах торговой точки подобие жалюзи; друг говорит, что ему домой отдали несколько лотков мороженого просто так. Чимин на намёк отвечает, что хочет провести праздники не хрипым. И тогда Хосок впервые за всё время их общения приглашает войти внутрь фургона, где готовится сейчас уличная горячая еда — где настолько тепло, что даже немного жарко. Они едят мороженое, сидя на пластиковых табуретках, сгибаясь втрое и уперевшись друг в друга коленями. Окутывает эти несколько квадратных метров сейчас атмосфера лёгкого дружеского счастья, построенного на небольшой мелочи. Ощущение, что Чимин является частью этого, заставляет его улыбаться, дольше удерживая вкус сладости на языке. Хосок, несмотря на их небольшую разницу в возрасте, наблюдает словно старший брат: с умилением, восторгом на глубине зрачков, немного снисходительно. — Я наврал, кстати, — Чимин лукаво смотрит на Хосока, не прекращая улыбаться: тот не из людей, которые могут обмануть по-плохому. Его обманы это примерно: «Ты выглядишь прекрасно. Вру… великолепно.» Даже обидеться не на что. — Яйщ, Чимин-а, хоть бы раз испугался. — Хосок делает перерыв на ложку мороженого, а после поднимает её пустую вверх, — Я достал его специально. У нас праздник. — Какой? — в предвкушении ответа младший гнёт свою пластиковую ложку в руке. — Осенью мы сняли на улице танец… — Хосок втыкает ложку в подтаявшее от тепла месиво и лезет куда-то на стол рукой. В пальцах оказываются зажаты две бумажки. — И кое-кто видел нас. А вчера пришёл сюда. Чимин пытается рассмотреть картонки, но не видит ничего. Пальцы Хосока поперёк и размахивающие, гуляющие в разные стороны руки никак не помогают. Пак весь превращается в интерес и ожидание внятного объяснения. — И… что? Одна визитка оказывается в его руках, её уголок уже немного помят. — Ну как что… Он купил много омук и одэн. Реально много.

-‘๑’-

Ещё из-за двери Чимин слышит размеренный скрип: даже останавливается на середине лестницы в смятении. Он задумчиво снимает шапку и медленнее обычного открывает дверь в страхе увидеть, что именно вызывает звук. На секунду его мозг пытается воспроизвести то, как звучит скрип пружин их матраса или каркаса кровати. Копошение в груди неприятных чувств спадает так же быстро, как и появляется, потому что источник звука оказывается прямо перед ним. Хён, откинув голову назад, терпеливо качает спинку компьютерного стула, и было видно, что занимался он этим долго. Его волосы слабо подпрыгивают, отбивая жёлтый свет ночника; руки переплетаются на груди; взгляд невидяще застыл на стене. Возможно, зацепившись на непрокрашенном светлом пятне серой краски. Компьютер был выключен, наушники лежали на привычном месте нетронутые, в комнате не витал запах еды, да и в принципе кроме ночника всё было выключено. Вопрос, почему Юнги сидел посередине комнаты и пялился в стену, оставался открытым. Чимин медленно снимает уличную одежду, не до конца понимая, заметил ли его приход старший. Глаза Юнги прикрыты, лениво моргают; ноги бессильно вытянулись по полу; руки, даже держась на груди накрест, не напряжены — весь его профиль веет усталостью. Чимину захотелось подойти ближе, мягко провести по красиво выпирающей на шее косточке, огладить лицо, зарыться пальцами в волосы и отправиться вместе спать. Ничего из этого не было для него доступным. Чимин знал: Тэхён мог бы так сделать. С Чимином, естественно, не с Юнги. Потому что его действия точно несли бы дружеский характер, выражали тактильность и привязанность; никак не любовь и романтическую подоплёку, которой теперь мог похвастаться Чимин в отношении своего хёна. Волна мыслей опечалила его: одни и те же действия будут разными, стоит только заглянуть человеку в голову. — Я дома, — скромно подаёт голос Чимин, проходя мимо хёна к шкафу с одеждой; он снимает толстовку через голову по пути. Позади застывает молчание, и Чимин вновь бросает на Юнги взгляд, встречая в ответ бездумный расфокус. Тот быстро смаргивает сон и подбирается, наконец заметив донсена. Видимо, встав перед ночником, Чимин перегородил ему свет и вернул в реальность. — О. О, Чимин, — растерянно бормочет, поднимаясь со стула, вновь им скрипя. Видно, что движения Юнги расхлябанные, полные неспадшей дрёмы, — Сейчас сделаю чай. — Я не хочу, — Чимин не врёт; ему действительно хотелось скорее лечь спать, чтобы перестать теребить мыслями визитку в кармане его куртки, и лишь после сна, на лёгкую голову — осмыслить. Он отвечает старшему без пауз, будто вовсе не придаёт значения чужим словам, но руками тупо оглаживает вещи в шкафу, когда глазами давно нашёл нужные. — Нет, мне… — Юнги осекается, тараня взглядом шумящий чайник. Ситуация нелепая. Они словно обернулись в картон, огородившись друг от друга: избегали взглядов, говорили тихо, будто не друг с другом, даже повёрнуты были не в сторону второго человека в комнате. Лишь упорство Юнги не даёт ему промолчать. — Надо поговорить. Растянутая футболка прокатывается по телу, безвольно свисая с плеч, делая Чимина в разы худее, чем он на самом деле есть. На нём всё ещё уличные джинсы, но он наконец поворачивается всем телом к старшему и где-то внутри него начинает нарастать вой сирены, сходя с ума от опасности. Он ждал этот разговор, но резко, почему-то только сейчас, понимает, что ему нечего сказать; мысли либо улетели только что, либо не появлялись вовсе — он уже не помнит. Возможно, это просто неподходящий момент: он только что получил далёкий зов из хорошего будущего, если всё сложится правильно, — а Юнги вдруг стал готов поговорить. Перебор с потрясениями за вечер. Младший без объяснений понимает, что разговор будет именно о них двоих, о чувствах Чимина, об их взаимоотношениях в дальнейшем; и не чувствует себя готовым услышать вещи, которые без сомнений его разобьют. — Я хочу спать, — беспомощно произносит Чимин, убегая от взгляда Юнги, и надевает домашние штаны, а следом ночную рубашку для тепла. Старший ничего ему не отвечает. Пак не смотрит назад, не слышит глубокий напряжённый вздох, не чувствует взгляда и даже не понимает, что чайник в какой-то момент перестаёт шуметь. Шаги по комнате не заканчиваются, и Чимин уже ожидает, что Юнги уйдёт. Он проверяет на телефоне соцсети, отвечает Тэхёну в какао, выключает все будильники на завтра и прячет телефон под кровать. Он надеется, что выходные дадут ему много сил. Осталась последняя неделя. Один экзамен, выступление, пожелание одногруппникам хороших праздников за чаем в кабинете — и отдых. Он думал о том, чтобы попросить несколько смен в библиотеке, но было боязно повторять это. Может, в праздники — и законные выходные от учёбы — это не было ошибкой и чем-то неправильным, но чувствовалось именно так. Чимин создал черновик сообщения Сонми, но так и не отправил. Это были лишь неоформленные мысли. В реальных планах были танцы, книги, прогулки, сон и пара сериалов. Это идеальная версия каникул студента: Юнги одобрит. Мысли о выходных не расслабляют его, наоборот, сильнее стискивают его ментальное «я», чтобы выжать последние капли сил. Чтобы в праздники этот сосуд набрать полным, с нуля. Матрас сзади всё-таки проминается. Пак смыкает глаза, не успевая принять более удобную для сна позу; притворяется, чтобы в случае чего не отвечать. Юнги сзади качает их, как на лодке, прыгая по кровати в поисках своего удобства; выключает последний свет; немного тянет одеяло из чиминовых ног, чтобы укрыться. Восприятие Чимина, немного обострённое душевными метаниями, его беспокоит. Тепло, исходящее от Юнги, действительно ощутимо спиной; или же старший правда лёг к нему ближе обычного. Глубокий и длительный вздох рвётся наружу, наверняка выдавая его обман с потрохами; понимая это, Чимин жмёт подбородок ближе к груди, ощущая какую-то незнакомую доселе боль. Ему грустно, пусто, а ещё жаль Юнги. Хён не хочет его обижать, хочет сохранить их семейный устой, желает счастья Чимину; а Чимин взвалил на него такую ответственность за свою любовь. Ненужную, несвоевременную, неправильную. Чимину вмиг становится мерзко от самого себя за мысли, что он не сделал ничего плохого, а просто открыл душу. Душу, видимо, уметь нужно открывать, чтобы потом не чувствовать за это вины. Для Юнги мысли в чужой голове осязаемы. Они гонят его на расстояние, немного режут по коже. Как Юнги должен с младшим говорить, если тот закрылся? Тело источает лёгкое нервное напряжение: кисти замёрзли, коленки дёргаются, губы сохнут. Юнги борется со своим недавним открытием всё ещё, хотя Намджун, Юнги благодарен, вполне чётко сформулировал его мысли из перепутанной сети в толстый прямой канат. Осталось успокоить мелкого и всё решить. Одежда Чимина мягкая, на ощупь плюшевая, воздушная, потому что много носилась; структура ткани разрушилась и стала в разы лучше: уютнее и комфортнее. У него небольшая талия, худое тело, но изгибы грубые, мужские; не так легко проминаются под рукой. Чимин весь тёплый и мягкий, легко умещается в объятия. Одно удовольствие касаться его так. Юнги проталкивает ладонь под сгибом талии в крохотное пространство до матраса, второй оплетает немного напряжённые рёбра, пальцами ухватываясь за чужую рубашку. Он льнёт ближе, приникая грудью к спине. Он, кажется, никогда не делал этого таким образом. В груди что-то шевелится, подскакивает к горлу, у корня языка останавливаясь щекоткой. Вызывает непреодолимое желание усмехнуться, будто избыток эндорфина. В руках Чимин проходит волной, весь шевелится, будто его знобит. А после бьёт затылком в переносицу, что вылетают искры из глаз. — Блять, — Юнги расцепляет руки, пряча лицо в ладонях. Невероятная боль в носу сгибает его пополам, и он так — обнимая нос пальцами — падает лбом в матрас. — Ёбаный… — он громко шипит и жмурит глаза. Чимин где-то над ним охает и суетится, что-то справшивая, Юнги не может сказать точно. Сначала в волосы вплетаются пальцы, массируют затылок, после резко исчезают; кровать в очередной раз скрипит, выпрямляется, снова скрипит, Юнги чуть клонит вперёд от вернувшегося веса донсена, который аккуратно и невысоко поднимает его за щёки. — Юнги-я, посмотри на меня, — глаза уже красные и блестят, губы без утайки дрожат. Они устанавливают зрительный контакт. Большие пальцы Чимина мягко гладят скулы, шепча: — Не двоится? Я достал банку кукурузы из холодильника… она прохладная. Давай приложим? Юнги кивает, прикрывая глаза. Между бровей прислоняется прохладная банка, вторая рука младшего придерживает затылок. — Прости. Не подумал, что ты этого не хочешь, — Юнги сглатывает. Боль из переносицы пульсирующе уходит в затылок, а запах крови пропадает. — Прости. — Н-не, — банка на переносице съезжает к крылу носа и трясётся, значит Чимин мотает головой, — нет, я не не… Это просто… Я не ожидал. — Я тоже, — перебивает Юнги. — У меня пошли мурашки, — задушенно продолжает младший. Его голос немного меняет тон: не шутит. — Пошли мурашки и меня тряхнуло. Юнги понимающе мычит, получая в затылок небольшую порцию режущей боли. Он аккуратно поднимает руку, поверх чиминовой прижимая банку, и склоняется к подушке. — Стоп, стой, — тараторит Чимин, дёргая банку на себя. Юнги хмурится, открывая глаза. Нервная полуулыбка сообщает: — она открыта. Юнги фыркает, всё-таки ложась на бок. К лицу жмётся что-то новое и тоже прохладное. Шуршит, словно пакет. — У нас была заморожена зелень… Это, наверное, нам Джин дал, — комментирует младший, укладываясь на свою подушку, — ты как? Может, в травму съездим? Вдруг я нос тебе сломал, хён… — Ты назвал меня Юнги-я, — улыбается, поднимая подбородок, чтобы коснуться кончиком носа прохлады. Чимин чуть медлит с ответом. — Я растерялся, — он ворчит. Юнги долго выдыхает. — Всё хорошо. И я в порядке. Фингал, может, завтра вылезет и всё. — Под новый год… — слышно, как волнуется, возится по кровати, — Прости, хённим. — Всё хорошо. — Ты хотел поговорить. — Несмело слышится от Чимина. — Теперь уж подожди, пожалуйста, — Юнги качает головой, глупо улыбаясь, и забирает пакет зелени в свою руку. Слышится хихиканье и мягкое согласие. Рядом шуршит постельное бельё. Кровать достаточно высокая, чтобы не чувствовать холодок, прорывающийся из оконной рамы, но он поднимался выше и заполнял пространство. Надо было давно проклеить стыки изолентой, и это была идея Чимина, но Юнги тогда его не послушал: теперь вспоминалось об этом только ночью, когда сквознячок всё-таки едва их касался, но когда было лениво вставать и что-то делать. Открыть глаза снова с первой попытки не получается. Прохлада зелени греется до комнатной, мокнет в руке, теряет форму, и становится какой-то уютной и привычной к коже. Юнги слышит новые телодвижения рядом, краем сознания улавливает как на него накидывают плед. Через какое-то время — минуту или час — он склоняет голову вниз по подушке, не имея больше сил её держать, и попадет в рай. Теплый и мягкий закуток, подозрительно похожий по запаху на мужской химозный шампунь.

-‘๑’-

Они просыпаются поочереди и решают не комментировать события прошлой ночи. Лицо Юнги, к счастью, не приобрело никаких выразительных оттенков, только налёт задумчивости. Всё пошло не по плану вчера вечером, а оттого и сценарии, заготовленные заранее на определённый день с определённым настроением и атмосферой, больше не работали. Юнги и Чимин сонно завтракают, а после, по обычаю, ведь сегодня день сна, ложатся в кровать спина к спине. Юнги сразу же начинает прятаться в одеяло и сопеть. Тихонько скрипит дверь, когда разум Чимина чуть затуманивается сном. Вместе с зёвом он приоткрывает глаз и натыкается на вопросительный взгляд друга. — Спит? — Тэхён кивает на комок одеяла за Чимином. Последний неуверенно поднимает плечи и до последнего не выбирается из кровати и тепла. Чимин мысленно надеется, что Тэхён передумает с ним о чём-либо разговаривать сейчас и уйдёт к себе. Но Тэхён никуда не уходит, молча гипнотизируя его лицо. — Хочешь поговорить? — Спросить, — поправляет Тэхён, подходя ближе и присаживаясь перед кроватью на корточки. Чимин всматривается в родинку на его носу и прокрашенную коричневыми тенями линию роста ресниц. — Вы всё решили? Брови сводит к переносице. — Почему ты спрашиваешь? Несколько секунд они смотрят друг на друга и будто не до конца понимают. Одна бровь Тэхёна живёт своей жизнью, дрожаще взлетая вверх. Он смотрит вниз, хмурится и лезет рукой куда-то за спину. Перед Чимином на экране мобильного предстаёт фото. Которое, на самом деле, ему бы не хотелось чтобы кто-то когда-то вообще видел. Снимку нет и дня. Это они с хёном, уютно прижались друг к другу в ворохе одеяла и пледов и до последней конечности сцепив тела. Нос Юнги плотно спрятан в его волосах, когда сам Чимин плотно прижался к широкой груди и вытянул руки поперёк чужого торса. Он помнит это ощущение тепла и безопасности, помнит как хотел его получить, считая себя неправильным, раз осмелился так влезть в личное пространство Юнги, когда тот не совсем об этом подозревал. Чимину казалось, что тот уснул, но он засомневался, когда Юнги как-то осмысленно повёл носом по макушке, шумно втянув оттуда воздух, и съёжился, стиснув руки на Чимине в ответ. На фото понятно мало, если не знать, на что смотришь, а Чимин знал. — Мы просто уснули, — тихо отвечает, сдерживая желание попросить удалить фото из-за детской обиды и неверия в ситуацию. Они так и не поговорили с Юнги, и этот разговор, судя по неловкому молчанию, снова отложился до лучших времён. А это фото как оазис в пустыне. Но ещё больше похоже на мираж. — Я расскажу тебе позже. Тэхён осуждающе качает головой, но всё же жмётся к его руке лбом в знак поддержки и уходит. Он открывает дверь вновь, но Чимин кидает вслед вопрос, заставляя младшего в последний момент обернуться. — Ты на свидание? Тэхён фыркает как-то нахально и свысока. — С чего ты взял, — с прикрытыми глазами Чимин видит, как друг смотрит вверх, на окно. — С Чонгук-и иду гулять. Дверь тихо скрипит и щёлкает по косяку. Кажется, Чимин уснул, никак не ответив на реплику Тэхёна. Да там и ответить нечем. Они оба знают, как выглядит самообман.

-‘๑’-

Это наступает в самый неожиданный момент. Чимин гуляет с Хосоком, которого прикрывает на пару часов сменщик, по парку, полному снега и ледяных фигур. Холод колючий, сухой; они прячут носы в воротниках, руки — в варежках. У Хосока на бровях кристаллики инея танцуют вместе с эмоциями. — Он, видимо, не понимает, что такое танец, — Хосок трясёт головой, не намеренно разбрасывая челку, торчащую из-под шапки, по лбу, — Для него это «дрыгаться»! Он был в минуте от разбитого лица. — Зачем вообще зашёл в зал? — Чимин поддерживает возмущения друга и действительно их понимает. — Я не знаю, может брата за кем-то отправили, — Хосок устаёт распинаться насчёт парня, испортившего его маленькую тренировку в зале на работе его друга, и теряет запал, продолжая спокойнее. — Я ушёл. Не терплю таких людей. — Чимин-а! Голос Юнги даёт петуха при крике и звучит немного отчаянно. Чимин оборачивается всем телом, чтобы увидеть хёна, и удивляется, что старший узнал его со спины, ведь надетые куртка и шапка, да даже шарф не такие уж исключительные, а в парке ещё много людей. Неспеша, Юнги подходит к ним. — Привет, приветчик! — Хосок узнаёт его, хоть ни разу не видел в своей жизни. Хотя тут всё и очевидно. — Привет, — Юнги немного сомневается, но всё же добавляет: — Хосок-щи. Хён становится чуть за Чимином, прихватывая рукав его куртки перчаткой. — И ты делаешь такой рэп, — Хосок деланно щурится. Юнги с румяным лицом сейчас выглядит довольно невинно для тех треков, которые исполняет. — Какой? — старший чуть поднимает брови, теряя возраст на глазах. — Ты что здесь? — Чимин отвлекает внимание на себя. — Я имею в виду, ты меня искал, хён? — Я… Нет, погоди, — Юнги переводит взгляд с одного на другого. Попытки понять, давал ли донсен слушать Хосоку его треки или тот как-то ещё узнал об их существовании, летят в пропасть, когда Юнги вспоминает об изначальной цели прихода сюда. Большая удача, что Юнги нашёл это место. Чимин, когда говорил, что идёт к Хосоку, обычно не называл конкретный парк. И решив наугад придти сюда, он попал в цель. — Я искал тебя, да, — он возвращается к диалогу с Чимином. — Хесу меня потерял, наверное, — Хосок кивает им обоим и спешно прощается, словив взгляд Чимина, на который реагирует улыбкой и проигрыванием бровей. Это странно, если подумать о том, что Чимин никогда не говорил ему об их с Юнги… проблемах. Чимин дольше необходимого смотрит другу вслед, мысленно желая ему упасть в сугроб по пути. Не хотелось, чтобы Хосок так его бросал, оставляя с хёном наедине. Он знает, что избегать Юнги после всего — глупо. Но ничего не может с этим поделать. Не единожды за эти дни старший пытался с ним поговорить, но каждый раз Чимин просто сбегал, пугаясь ответственности за свои ответы, желания и действия. — Пора домой? — на улице давно стемнело и жаль, на небе не было видно ни одной звезды. Чимин бросил взгляд на перчатку, которая всё ещё слабо цеплялась за рукав его пуховика. — Надо поговорить. — Здесь? — Чимин невольно оглянулся и занервничал, делая первые шаги от Юнги в сторону дома, — Пошли домой. — Нет, — хён ухватил его за кисть, чуть сдвинув варежку и прикоснувшись ледяной тканью к коже. Его голос был серьёзным и не таким растерянным, как при Хосоке, и Чимин, смотря на его лицо, убеждался в решительности провести разговор. — Там ты всегда не в духе. Пак Чимин, теперь уже я не понимаю, что происходит. Это какая-то тактика, тянуть время? — Никак- — Я больше не буду ждать, ты постоянно не готов к разговору. Мы говорим сейчас. — Но… — глаза всё шире раскрываются, и Чимин слабеет руками, разрешая Юнги оттянуть себя к бордюру за край рукава. — Нет. — продолжает напирать. — Слушай. Чимин загибает пальцы на свободной руке, постоянно упираясь в варежку и оттягивая; часто моргает и даже дыхание становится чуть глубже, а глаза не могут вернуться в нормальное состояние, отчего слизистыми вдруг чувствуется холод улицы. — Я начну издалека, — стартует Юнги, внимательно изучая младшего, ловя его бегающий взгляд, — а ты успокойся. Всё хорошо, обещаю. — Всё хорошо, — повторяет Чимин. — У меня нет для тебя подарка. — Юнги на секунду убирает руку, чтобы снять перчатку со своей руки, а после тянет варежку с Чимина. Руки Юнги холоднее, оттого обжигают ладони младшего, который постоянно шевелит пальцами то от нервов, то просто так. От касаний хёна Чимина немного ведёт и он начинает ловить мысли чётче. Ему удаётся сконцентрировать взгляд и не отводить его от глаз, обрамлённых покрытыми инеем ресницами. Слова Юнги проходят фильтр в мыслях Чимина и доходят до мозга: нет подарка. Это не проблема. Всякое случается на работе: штрафы, задержка зарплаты, маленькие выручки, да что угодно. Чимина не обижает отсутствие подарка, он всё понимает, не маленький. В знак поддержки он подгибает пальцы на руке, цепляясь за Юнги в ответ, и кивая в понимании. — Но я мог бы пригласить тебя на свидание. Возникает ступор. Спадает напряжение с бровей, после — с уголков губ. К щекам приливает кровь, что даже хочется вынырнуть носом из шарфа, который немного прикрывал лицо. Чимин… не понимает. — Хён, — Чимин вытаскивает руку из чужого захвата, — я не хочу односторонних свиданий. — Оно не, — без пауз говорит Юнги, уверенно держа его кисть, снова впутывая пальцы в свои. Чимин тормозит. Он не находит слов, эмоций, и просто стоит истуканом, сверкая лицом-кирпичом, забывая моргать. Мысли смешиваются, разлетаются. Взгляд Юнги прожигает дыру не столько в самом Чимине, сколько в его мозгах. Там и без этого стало пусто, как в магазине пуховиков в летний день. — Как это? — все слова, что находятся. — Вот так. У меня было время подумать. Отвечая без промедлений, Юнги перекатывает в ладони его короткие, в сравнении с чужими, пальцы, не давая им замёрзнуть, раз уж взял на себя ответственность, сняв варежку. То, что это жест внимания, желания успокоить и пригреть душевно, — простое, но приятное совпадение. Не увидев в чужом лице связных мыслей, которые бы могли быть озвучены, Юнги продолжает объяснять. — Намджун, он… Он посоветовал мне кое-что. Быстрый путь к себе, он сказал. Заглянуть внутрь; узнать, что хочу. — Юнги всё трогает его ладонь, пока Чимин пытается вникнуть в новую информацию, до сих пор анализируя предыдущую. — Я ставил себя в условия, которые мне непривычны. Потом раскидывал по полочкам, что да почему. Задавал точные вопросы: почему мне удобнее так? Что бы я ощутил, сделав это? А если бы это был кто-то другой? Устраивает ли меня то, что происходит сейчас? Чимин немного выпадает, засмотревшись на их руки, но поднимает глаза вверх, когда мысль совсем ускользает от него. — Ты о чём? — Речь о тебе, — просто говорит Юнги. Незаметно для себя, Чимин вдруг может расслабить руку и дать ей провиснуть, хотя, казалось, она была вытянута раньше. Когда он успел подойти ближе, он не понял и сам. Красный нос хёна выглядел меньше, на удивление, а кончик блестел: захотелось прикрыть тот варежкой и приказать подышать. Было неприлично прерывать разговор, как и думать о таких вещах, но перебороть мысли не выходило. Его лицу стало неимоверно жарко ещё со слов о свидании, что говорить о сейчас? Витки разума было сложно уложить в одно, и Чимин пытался отодвинуть мысль чуть на потом, зная, что они в любом случае до этого дойдут: раз уж с этого, практически, начался разговор. Но щёки все равно смущающе подогревало. — После двух или трёх разов, когда я как-то себя ограничил, — он прерывает тон повествования, чтобы сделать вставку, — в отношении тебя, — разжимает руку, перекатывая её костяшками к себе, чтобы согреть и там, — я сократил процедуру. Просто вопрос: расстроен ли я? Что не прижался к твоей спине, что не коснулся волос… Что не пожелал хорошей тренировки, что не встретил с академии. — Юнги причудливо улыбается, отводя глаза, будто стесняется собственных слов. — Что не спросил, как прошёл день. Что не постоял подольше у плиты, чтобы ты лёг мне на плечо — посмотреть, что делаю. Эти чувства очень знакомы. Хочется общения, касаний, тепла — и всё это только от одного определённого человека. Больше внимания, ласки. Последнее время в Чимине бурлит желание нырнуть Юнги в изгиб плеча, обвить торс руками и просто туда подышать; носом в кожу. Чтобы нагреть местечко, встретить мягкость и услышать запах тела. Чтобы почувствовать себя безопасно, спрятавшись от всех проблем там, в этом укромном уголке. Чимин никогда не думал: а что, если не Юнги? У него было не так много времени понять себя, не так много времени проанализировать, представить разные ситуации. На пару мгновений он мысленно представляет широкую грудь Тэхёна и его руки в своих волосах, его цвет и запах кожи. Это всё знакомо. И всё, что лезет в голову при мысли о таких объятиях — это не Юнги. Там безопасно тоже, тоже тепло, тоже любят и любимы в ответ. Просто не так. — Мне, на самом деле, вообще надоело за сутки. — признаётся Юнги. — В конце-концов, пару дней назад, я просто пошёл ныть Намджуну обо всем подряд. — на выдохе он снова делает вставку, но уже скорее про себя: — Он очень хороший друг, — Чимин бездумно кивает. — Сказал, это и должно было случиться. Чимин удивляется, кривя рот в полуулыбке. На его лице сразу виден вопрос. — Да, — Юнги улыбается ему в лицо, поддакивая на реакцию. Вокруг него собирается пар от фырканья через нос, — Я не понял, спросил, что мне делать дальше, — лицо становится спокойнее, — в будущем. То есть, имеет ли смысл… Не хочу повторять те слова. Где-то рядом шуршит снег, с улицы исчезают люди. Удивительно, как за время их беседы мимо них прошли всего пара человек в самом начале, когда они оттеснились к краю. Речь Юнги становится чуть сбивчивей, размытей. Будто он клеит по памяти куски картины, что, наверное, он действительно и делает. Чимин вдруг начинает хватать каждое слово из длинного рассказа чужих метаний, желая дослушать до конца всё, что ему скажут, немного мандражируя, но больше не боясь. — Неважно, — тянет Юнги, улыбаясь в снег, переливающийся пыльцой на сугробах. — Он сказал: «неважно», потому что я сам уже всё понял и для себя решил. Именно в тот момент до меня и дошло. Зажигают оставшуюся часть ночных фонарей: настолько стемнело. Свет тёплый, манящий в тепло дома и мягкость кровати. — Парился ли бы я, будь мне всё равно? — риторически задаёт вопрос Юнги, — Я бы искал пути того, как объяснить тебе, что мы не подходим… друг другу. Потому что на тебя мне не наплевать в любом случае. Но я всё же… — глаза Юнги блестят в темноте. — Пошёл по другой дороге. И это значило, что я так хотел. — он стучит пальцем в перчатке по виску — Вот тут. — Это… — голос хрипит от молчания до. — Так что вот мой ответ, — Юнги обхватывает руками — одной в перчатке, одной — без, — руки Чимина, которые последний не помнит, как вместе вложил в ладонь Юнги и сжал. — Я хочу и готов. Мне интересны некоторые вещи, но я в них не уверен. Я не понимаю романтики, не ощущаю её. — он качает замо́к вверх и вниз, следуя распределению акцентов в своей речи, — Может, всё это будет потом. А может, и не будет. Вообще. Понимаешь? Чимин кивает. Большой палец хёна застревает в его руке от крепкой хватки, но не претендует на то, чтобы освободиться. Наоборот, их руки находят друг друга всё больше и больше, генерируя общее тепло. — Я говорю тебе — я хочу. Если ты сам не боишься и не передумал. — Не страшно, — Чимин делится чувствами, уверенно отвечая на взгляд, а после жмурясь, — Я просто… не знаю. Потерялся. Я тоже хочу. — он бубнит под конец. — Мы же не делаем ничего плохого? — Нет, не делаем. — Юнги качает головой. В глаза бросается одна звёздочка на небе, проглянувшая сквозь облака, где-то там, вверху. Внизу звёзд целые сугробы. Рядом валяется варежка, которую Чимин в разгорячённых чувствах бросил вниз и не заметил. От страха ошибиться в словах, Чимин долго обдумывает свой ответ. Перебирает голову, концентрируя расфокусированный взгляд случайным образом на костяшках Юнги, красных и сухих от мороза. — Но мы всё ещё семья, — тихо напоминает Юнги. — Да. Чимин начинает паниковать. Что, если он ответит неверно сейчас? Что, если они начнут встречаться, не подойдут друг другу и расстанутся навсегда? А что, если кто-то узнает? Чимин знает, что любовь это всегда правильно, но также знает, что общество считает иначе. Или мысли хуже: что, если он запутается в словах и Юнги вообще не так его поймёт? Хён в этот момент без суеты и давления даёт ему время собраться. Видит метания со стороны, ждёт осмысления в голове, а сам старается поменьше думать: всё ещё много сомнений осталось, хоть они и отодвинуты на задний план. Он сделал всё, как планировал. Успешно собрался с силами, нашёл нужную нить для начала своих слов, а потом удачно раскрыл душу, ничего не упустив. Чимин вздыхает. Сгибает пальцы сильнее, оставляя наверняка следы ногтей на коже, и подходит ближе, чтобы грудь встретилась с чужой. Их куртки трутся друг об друга, хрустят, когда младший склоняет голову вниз, чтобы лбом упереться аккуратно в плечо. Холодно, но спокойно. У них есть обоюдное желание рискнуть, некоторая тяга друг к другу, чувства, привычка. И ключевое слово — момент. Сейчас. Думать о том, что будет дальше — рушит «сейчас». «Сейчас» надо проживать. Юнги не отпускает его руки, бережно прижимая к груди между их куртками. — Что-нибудь скажешь? — нежно тянет Юнги. Бросая комок из груди в бездну, Чимин игриво, но мягко улыбается: — Убеди меня ещё. Поцелуй в лоб он встречает зажмуренными глазами и широкой улыбкой, мечтая почему-то положить руки на чужую шею и прижать к себе. Юнги целует единожды, но со всеми чувствами, что в нём есть. Чимин с удовольствием принимает его холодные сухие губы и маленький нос в своей чёлке. — Я хочу свидание, — Чимин не открывает глаз, но всё равно попадает в объятия рывком, отчего начинает счастливо смеяться. — Здорово, Чимин-и, — бубнят в макушку, — Значит, я все организую. — У меня тоже есть для тебя небольшой, эм, авансовый подарок, — Чимин лезет в карман джинс. Для этого ему приходится отпустить руки Юнги, неловко поднять край пуховика и отодвинуть кофту. Визитка, пластиковая, с тиснением, новая и чистенькая, с трудом вытаскивается из глубины джинс, оказываясь у Юнги в руках. Тот не задаёт вопросов сразу. Он внимательно читает, рассматривает, без конца поглаживая края, кажется, что от холода и нервов, и задумчиво хмурит брови. — И кто это? — Юнги протягивает визитку обратно данными вверх, но не отпускает из рук, будто Чимин без наглядности не поймёт о чём речь. — Директор компании, в которой я хочу стажироваться. Юнги не совсем понимает, что это значит лично для него и для них, и не спешит делать выводы, хотя в голове всё работает как-то пессимистично. Наверное, должно быть что-то хорошее, раз Чимин назвал это «авансовым подарком». — И который заинтересован треками, под которые я танцевал, — добавляет Чимин, когда не видит понимания в чужом взгляде. Чимин забирает карточку из рук и кидает в карман куртки, а после снова тянется руками к Юнги, обхватывая его ладони настолько, насколько получается. Они идут домой, обсуждая детали и нюансы визита Чимина и Хосока в компанию, где они проходили прослушивание и получили одобрение. В ход идут рассуждения о танцах Чимина, треках Юнги, компании, и том, что она им даст и готова дать уже сейчас. Чимин озвучивает дату, когда им назначили визит в само здание небольшого лейбла. Приятно вот так идти и болтать о будущем, особенно когда неловкость предыдущих дней внезапно исчезла, стоило решить проблемы честными словами и разговорами. Особенно приятно держать руку в чужом кармане, когда переплетены пальцы, и это что-то да значит. Например, покупку новых варежек. Та-то так в сугробе и осталась.

-‘๑’-

День начинается рано для выходного, тем более что предновогоднего. Но у Юнги большие планы. Сегодня его и Чимина ждёт свидание, а после подготовка к праздничному вечеру в компании друзей. Чтобы вместе встретить Новый год. Всё проходит донельзя гладко. Они уходят на каток с горящими друг для друга глазами, которые вспыхивают немного больше, чем должны, из-за праздничной атмосферы. Юнги покупает им еду, берёт в аренду коньки, целует его неожиданно в щёки и не отпускает рук, притворяясь, что плохо держится на льду в одиночку. Это Чимину льстит. Они долго сидят в кафе у катка, пробуют несколько пунктов десертного меню, и Чимин много хихикает с шуток Юнги и даже проливает на стол чай, быстро его вытирая всеми имеющимися рядом салфетками из-за чувства вины перед официантом, а потом и стыда, потому что этот официант замечает его потуги. Юнги говорит, что всё хорошо, и кланяется официанту в извинении, хоть чайной лужи уже и как не бывало. Неожиданно они посещают какую-то новогоднюю то ли выставку, то ли музей. Они слушают аудио-историю праздника в наушниках, ходят по зданию по указаниям гида в маленьком плеере, выданном на входе. В конце лепят из белой глины снеговиков, раскрашивают и отдают на обжиг, чтобы позже из их фигурок собрали снежный шар. Чимин радуется этой части дня больше всего, словно ребёнок. Юнги думает, что едва ли поблизости найдётся улыбка, ярче его, и ведёт в кофейню, чтобы дождаться изготовления игрушки там. По всем правилам и классике жанра они садятся в уголок, за стол, спрятанный от большинства глаз здесь. Внутри кафе много света: большие окна, белый интерьер, — всё гармонично, немного излишне для простого кафе в небольшом районе, но Чимин не жалуется. Они спорят о том, чтобы сесть рядом или напротив: Юнги настаивает, что на свидании ему хочется видеть лицо спутника (на что Чимин, не привыкший к осознанию того, что это свидание, смущается); Чимин, желающий быть как можно ближе, нуждающийся в шалостях вроде держания за руки или столкновения коленей под столом, выигрывает аргументом, что это свидание — для него подарок. Кофе ярко першит в горле сладостью, у Юнги — пряностью, что оседает липкой вуалью на корне языка. Очень удивительно для такого хорошего места — плохой кофе, но еда их отвлекает и радует. Чимин лишь спустя время соглашается с Юнги — надо было сесть напротив, — но сказать и что-либо поменять не решается. Как-то неудобно оказалось так сидеть, да и особо романтики и близости в этом нет. Чимин задумывается об этих вещах на мгновение, воткнув ложку в недоеденный тирамису. — Ты чего? — Юнги слабо ведёт плечом, подталкивая Чимина, чтобы привлечь внимание. — Чего? — Застыл, — поясняет старший, улыбаясь на выдохе. Чимин не может не улыбнуться в ответ: как красиво и мягко это выглядит, нежная улыбка, адресованная лично ему. — Задумался просто, — отнекивается Чимин, внезапно замечая над губой у Юнги что-то. Без опасений он тянется туда рукой, — тут… Щека под его ладонью в улыбке поднимается: — Какое клише, — фыркает Юнги, но накрывает его руку своей, нежно обнимая фаланги пальцев. — Если хочешь меня поцеловать, то целуй. Чимин, конечно, ни о чём таком не думал, но по загривку пролетают мурашки. Он окидывает взглядом кафе, почти пустое, и снова смотрит Юнги в глаза. Тёплые, цвета кофейных зёрен, они обдают теплом. После этого взгляда и спорить не хочется. — Так просто? — тихо убеждается Чимин, подозревая, что расстояние между ними сократил он сам. От интереса и волнения учащается дыхание. — Ну… — Юнги склоняет голову к плечу, спуская руку Чимина на свою шею, направляя, — мы на свидании. Ничего не просто. Чтобы это произошло- Чимин давит на затылок Юнги, прижимая его губы к своим, и случайно мажет по ним языком, облизывая. Он сразу же срывает тёплый и влажный поцелуй со вздохом, обхватывает пухлую нижнюю губу своей — так сладко пробовать человека, которого любишь. И почему-то не волнительно показаться неопытным, ошибиться или не так вздохнуть. Лишь мурашки бегут по рукам и затылку, и тело как-то приятно дрожит. Большая ладонь хёна робко ложится на локоть, цепляясь. Юнги делает ответное движение чуть быстрее, будто не планирует остановиться, но Чимин отстраняется, напоследок успевая ощутить чужую улыбку. Он начинает слышать музыку кафе в разы громче — она закладывает уши, вместе с тем хочется танцевать. Губы сладко пульсируют. Юнги удивлённо смотрит на донсена, пока сердце колотится от такой смелости Чимина. Сказать, что ему понравилось это — меньшее из возможных описаний эмоций, которые он успел испытать. — Шар готов, — Чимин счастливо тянет старшего из кафе, не желая дать тому опомниться. Он, если честно, сам не до конца понял, что только что произошло. Юнги чуть не остаётся без подарка, который Чимин таскал весь день в рюкзаке, пытаясь поймать подходящий случай, чтобы вручить. Благо, сам Юнги хватает сумку со спинки стула, едва не падая от цепкой тянущей хватки младшего, который безуспешно пытается скрыть румяные щёки, убегая вперёд. И когда хён вручает Чимину шар с их маленькими снеговичками в блестящих снежинках — в ответ получает новую ветку в музыкальную часть своей жизни. По которой остаётся пустить ростки.

-‘๑’-

Настоящий праздничный стол никогда бы не появился в этом доме, если бы не Джин. Соседи отсюда разъехались кто куда; это для них временное пристанище, в отличие от Джина, сбежавшего во взрослую жизнь поскорее, и Юнги с Чимином, которых в эту взрослую жизнь выпнули. Тэхён не в счёт, он по статусу друг больше, чем сосед. А здесь он из-за учёбы, ведь живёт далеко. Остальные друзья были опасны, когда подходили к ножам или плите самостоятельно. Тэхён игнорировал рецепты и делал всё по-своему, Намджун был уникален и сжигал то, что велели нарезать, а Чонгук был молод и богат, чтобы готовить самому что-то существеннее бутербродов. Юнги и Чимин готовили хорошо, но в уровень с Сокджином просто не шли. Несмотря на это, они смогли сделать всё вместе. Сокджин прекрасно руководил на большой общей кухне, постоянно смущая Намджуна наставлениями и достаточно частым надзором. Тэхён и Чонгук отлично справлялись с овощами, их чисткой и резкой, успевали друг с другом поиграть и перекусить, разнося хруст моркови по комнате. Сокджин постоянно трепал их по головам, и Чимин не удивится, если позже съест вместе с салатом их волосы. Намджун, заворожённый новым знакомым, всё сервировал. Кривовато, но с усердием нарезал, форменно выкладывал, сыпал зеленью и всевозможно украшал. Было заметно, как он млел от похвалы Джина и подбирался, улыбаясь на грани с робостью и самодовольством. Юнги фыркал под ухом Чимина не переставая, заставляя его хихикать и заваливаться на себя в беззвучной истерике — последнее чудодейственно Чимина успокаивало; стоило рукам Юнги до него коснуться и придержать, по телу шли волны, а щёки неконтролируемо рдели. Он со смущённой улыбкой пыхтел в пол и преувеличенно увлечённо возвращался к готовке. Было даже весело так всем собраться и наводить праздник. Хосок, получив приглашение, сказал, что задержится: сначала встретит праздник с семьёй. Они оба с Чимином удивились, когда Чимин предложил старшему стать частью компании. Просто в тот момент Чимин, получив сообщением ответ Тэхёна с предложением купить мишуру, гулял с Хосоком, и подумал: а почему нет? У них впереди такой путь. Неплохо было бы начать сближаться уже сейчас. Чимину грело душу всё подряд. От начала дня до самого конца. Он был счастлив: такие дни случаются редко. А сегодня казалось, что день — дня него. Сердце разгорячённо порхало по груди от чувства собственной важности, что вложил в него Юнги с самого утра. Чимин и подумать не мог, что любовь это так приятно, а старший ему показал. Чувствовалось, как сильно поменялось что-то внутри хёна. Он так открыто и легко выражал симпатию, которой раньше будто бы не было. Если спросить его лично об этом и дать время подумать, то можно получить ответ: ему просто разрешили. Сняли щеколду и разрешили толкнуть дверь вперёд, а он и поддался. Было покончено со столом, Джин навёл последние штрихи и шлёпнул Намджуна по рукам за тягу стащить кусок сыра из сервировки. В первую очередь все обменялись подарками. Получить подарок было необычнее всего от Чонгука. Этот парень, казалось, был благосклонен только к Тэхёну, но на самом деле просто с трудностью находил подход к другим. И по неуверенному взгляду, когда он вручал Чимину коробку, было понятно, как сильно он хотел его — этот подход — найти. Старший не удержался от объятий. Веселье усилилось с вином, которое, как сказал Джин, принято пить в Новый год. Ко второму бокалу пришёл и Хосок. Юнги не переставая с ним обнимался и поил вином чуть ли не с собственных рук. Все громко смеялись, а за окном начинали шуметь салюты. Этот праздник так и прошёл: по-счастливому суматошно и быстро, будто одним пятном. Но таким ярким и с блёстками, что безусловно запомнится навсегда. Как палочки Чонгука так и остались в упаковке, ведь его кормил Тэхён исключительно со своих; как Хосок начитывал строчки треков Юнги, приковав к себе оценивающий взгляд Намджуна; как Юнги поцеловал лоб Чимина спустя секунды после окончательного боя курантов; как не выдержал Чимин и прижался к боку своего хёна в конце вечера, пьяным впервые дыханием щупая шею; как Намджун делал комплименты росту и плечам Сокджина, не стесняясь остальных, ведь компания была хорошей и уютной; как расплакался Тэхён и предложил всем дружно обняться, когда было решено, что пора расходиться, и как не смог отпустить Чонгука на подъехаашее такси, угрожая расставанием. Даже если Чонгук сказал, что они и не встречались, он всё равно закрыл дверь в тэхёнову комнату с внутренней стороны. Юнги долго и с запахом алкоголя бормотал Чимину на ухо всё подряд, вынуждая того мурашиться. Они уже несколько тягучих минут лежали в кровати тяжёлой ношей, приятно уставшие. — Ты такой маленький, — Юнги оглаживает его поясницу, — взрослый, но вот… — он выдыхает, компануя пьяной головой предложения, — в руках у меня. Как кусочек. Ну, бусинка. Пуговка. — в голову упирается нос, и Чимин свободно ныряет Юнги под шею, расцветая от смутных комплиментов, — Чимин-и. — М? — Нет, — Юнги оставляет беспричинный поцелуй на макушке, — это ты. Я не звал, а просто… Назвал. Ты маленький. Но тебе ничего, кроме Чимин-и, не идёт. Как… Не звучит. Паузы восхитительно действуют на Чимина. Он в эти мыслительные точки успевает проводить своеобразный анализ. Юнги так сильно хочет что-то сказать и донести, что не оставаливается даже перед тем, что очень пьян и тяжело дышит, будто пробежал кросс. У Чимина кружится голова, и не скажешь с уверенностью, что от алкоголя. — Юнги-я, — тянет Чимин шёпотом, желая в ответ сказать что-то приятное тоже. Благо, ему есть что сказать. — Ты самый лучший. Ты сделал мой день. Спасибо. Я его навсегда запомню. Чимин так и знал, что без поцелуя не обойтись. Когда большая рука тянет его острый подбородок вверх, а губы опаляет градус, уже ни о чём не думается. Жар проносится по телу впервые за всю, кажется, жизнь, но так быстро тухнет, превращаясь в умеренное и постоянное тепло. Чимин прогибается от чужих загребущих рук, что плетутся вокруг талии обхватом ладоней и жмут к себе. Юнги особенно напирает, сжимая их тела в одно, играет языком, двигая руками и трогая. Чимин упирается ладонями ему в грудь, даже немного пугаясь такой страсти. — Много, — шепчет он свирепо дышащему с закрытыми глазами Юнги. Он хочет продолжить говорить, но не успевает начать. — Извини, — прерывая начавшего объясняться Чимина, старший прочёсывает его волосы рукой, прижимая обратно к груди голову, — Я больше так не буду. — слишком серьёзно для таких невинных слов произносит он. — Ничего не объясняй мне. Я, во-первых, пьяный, во-вторых, забылся. — он продолжает ставить выдохами точки, но рассуждает трезвее. — Правильно, что оттолкнул. Мы потом поговорим об этом. Чимин кивает ему в грудь, нежно улыбаясь, зная, что его не видят. — Только, Чимин-и, — как-то более душевно говорит Юнги, словно отрывает слова от сердца, — ты не бойся меня поцеловать после этого, если хочешь. Не сейчас, а вообще. Я просто погорячился. И обнять не бойся. — делает паузу. — Мне очень нравится. — он последнее выдыхает Чимину в затылок, совсем огибая тело младшего собой, и засыпает, резко роняя голову вниз.

-‘๑’-

Повсюду яркие огни: они слепят глаза, освещают путь, туманят разум и разжигают сердце. Софиты, телефоны, вспышки, фонарики, бомбочки. Гул толпы беспрерывный, нескончаемый, и, кажется, беспространственный: он везде. Такой ощутимый, будто за него можно зацепиться и приподняться вверх — в воздух. Чимин летает по сцене, не чувствует ног. Его светлые волосы носятся из стороны в сторону. Приятно пахнет летом, открытая арена и адреналин творят чудеса. Воздух слишком влажный, но тёплый и вкусный, как на берегу моря в середине августа. Они так себя и ощущают. Их море перед ними: тысячи сердец, фонариков сиреневого цвета, машущих рук, счастливых лиц. Их океан, что бурной волной их со дна поднял вверх своей силой. В ласковых объятиях они теперь на вершине, ропотно наблюдают за всем с самой удобной позиции, чтобы никого не упустить. Это правильно, это чувствуется как исцеление каждый раз: каждое нанесение макияжа, подготовка звука, микрофонов и колонок, подобранные образы для выхода. Первые шаги по лестнице на гладкий пол. Это стало жизнью после тех низин, где они топтались. Они падали с обломанными крыльями наземь, рвали одежду в лоскуты, царапали ладони и колени о сухой асфальт, чтобы после начать с последней точки сохранения, словно они в компьютерной игре. Но теперь страхи преодолены, истории раскрыты, ошибки забыты, но по́няты, жизнь наладилась и стала другой. У каждого из них. Кто-то преодолел одинокие дни, пустоту вокруг, горькие слёзы от невозможности кем-то стать, всего лишь танцуя. Это же не ценится, это не профессия и не план на будущее, это хобби на полчаса по вечерам после работы, чтобы обязательно не мешать родителям смотреть их любимую передачу. И где-то внутри проскальзывало понимание о выгодной для них любви, но упиралось в заботливые, выработанные годами, жесты мамы и папы. Будь возможность раньше понять, что в гости его зовут ради любого вида помощи, — материальной, физической — а не чтобы увидеть его родное лицо и подержать тёплые руки — он бы приезжал гораздо реже. И гораздо бы меньше радовался долгожданному вниманию.

Я Ваша надежда, Вы моя надежда.

Все были в восторге от такого сына, как он. Он легко обучился манерам, хорошо выбирал одежду, правильно держал вилку в руках и всегда говорил чётко. Родители хотели многого. Они тщательно подбирали ему образ жизни, чтобы после иметь право озвучивать ожидания. Не было великого статуса, но были сферы, где они могли его получить. И будто бы только его, высокого, кудрявого, с родинкой на носу, не хватало, чтобы пробиться вперёд. И он точно бы не подумал, покупая билет в Сеул, что годы спустя его вдруг по-настоящему полюбят, перестанут держать за игрушку. Что будут каждый день звонить, просить прощения перед нажатием красной кнопки и просить приехать хотя бы ненадолго погостить. Но жаль, что несвоевременно, поздно; теперь хотелось жить для себя, преодолеть те выстроенные рамки кукольного домика. Разделить пальцы рук от прорезиненного вонючего пластика и шагнуть в свою жизнь.

Я люблю Вас больше, чем вчера, но меньше, чем завтра.

Иногда шагать в свою жизнь не так желанно. Иногда приоритет не в том, чтобы быть самому по себе, а в том, чтобы перестать для всех вокруг быть обузой на шее своих действительно любящих, заботливых и внимательных родителей. Ни дня не прошло без того, чтобы ему не казалось, будто всё, что у него есть — это его семья. Титулованная мама и статусный папа. Его родители были добры, чтобы отпустить в другой город. Ласково помогали, боясь переусердствовать и задавить вниманием и гиперзаботой; они были грустными в день отъезда сына, но желали, чтобы он был счастлив, чтобы его мечты сбылись. И, вдохнув здесь свежего воздуха, он стал собой: тем, кто у него есть. Тем, кто на самом деле сможет о нём рассказать.

Люди добиваются успеха, когда другие говорят о них гадости.

В богатых семьях свои устои. Он слушается с детства отца, купается в любви матери, не вовремя начинает задирать нос и покупает себе машину раньше, чем наступает совершеннолетие. Приходится жертвовать детством, играми во дворе, школьной столовой с дрянными обедами: из-за тянущего статуса родителей. Сейчас — сном, из-за сильного завала в учёбе, простым человеческим ребячеством, из-за упрёков отца о гулянках и ветре в голове, когда это просто попытки быть обыкновенным подростком. Якобы без повода будущий большой человек улыбаться не может, не говоря уже о громком смехе. И выбраться из цепких родительских лап, может, не так просто, но гораздо легче, когда есть кому навстречу протянуть руку. Крепкую, но с широким манерным, красивым жестом.

Жизнь без страсти — словно смерть.

Даже обычные семьи, со средним заработком, тёплыми взаимоотношениями и комфортной средой, обладают своей историей. Даже если это история о мальчике, который полюбил сначала стихи, потом бит, а потом всех тех, кто красиво это переплетал. Мальчике, что в юном возрасте смог заработать на творчестве, сделать себе намётки лестницы, по которой побежит. Он со спокойной душой оставил родительский дом, пустой и одинокий теперь, и жил, плывя по течению, без плана на жизнь. Не зная, куда его приведёт дорога, он бросал подушки на метры вперёд, чтобы всегда мягко упасть. Много трудился, на работе и над музыкой; мало отдыхал, но хотя бы не забывал о таких важных вещах, как время для себя. С годами он познал свою личность, понял, как ему лучше, с кем ему удобнее, где больше комфорта. Вся жизнь была для него простой. Будто он с детства нечаянно понял: можно не смотреть далеко, на годы вперёд, а просто хотя бы открыть глаза.

Если ты не идеален, ты — эксклюзивная версия.

И каждый «он» сейчас здесь. Они взмыли под купол неба на неспешной скорости, но взмыли уверенно, борясь по-честному за каждый сантиметр. Перестали быть одиноки, перестали болеть изнутри. Всё тяжёлое ушло из жизни назад, вывалилось где-то за лопатками, превратившись в крылья. Новые, мощные, сильнее всех прежних. Им теперь на них ещё далеко лететь. Их голоса заполняют пространство вокруг, высокие ноты рвут сердца. Собственными ушами такое слышать поначалу было невероятно. Осознание многих вещей сделало всё таким, какое оно есть сейчас. Сделало их такими. Юнги смотрит на Чимина издалека, словно метры сцены это пустыня без краёв, а Чимин почему-то ощущается как пиксельная картинка — издалека чётче. Хосок просит толпу быть ещё громче. Чимин прыгает, держа Тэхёна за руки, они кружат от веселья и адреналина, не всегда попадая словами в ритм песни от широких улыбок на лице. Они оба в белом, со светлыми волосами, и напоминают ангелов во плоти. Тэхён играет с ним, кривляется. После уходит, чтобы помочь Чонгуку разделить Джина и лидера их группы, на котором старший хён повис. Они всё ещё дети, каким бы влиянием не обладали. Чимин ловит наблюдающий взгляд оттуда, где его оставил друг. Он улыбается в микрофон, пропуская свои строки. Бэк-вокал разносится эхом под удовлетворённые крики фанатов. Юнги делает шаг вперёд. Со всех ног рванув к нему, Чимин раскрывает руки.