О предрешенности путешествий

***

      Многие годы назад люди пошли на запад, ища спасения в свете, обещанном посланниками неизвестных божеств, чьи имена давно затерялись во мраке прошедших дней, но чьи слова до сих пор отчетливым эхом отдаются в беспокойных душах. Они переступили равно через собственные воззрения и волю мироздания, настойчиво творившего и продолжающего творить испытания на их нелегком пути. Это паломничество совершается ими почти вслепую-рискованное, бесконечно тяжелое, почти неисполнимое и в любой момент имеющее вероятность оказаться бессмысленной жертвой и лживым наветом. Отчего они решились на него? Отчего поверили так просто сладкому яду слов? Отчего не послушали разум, доверившись зашедшимся лихорадочным огнем сердцам? Людям ведь не свойственно вот так просто верить. Страх смерти, чьим послушным безвольным рабом по праву рождения является каждый человек, вынуждает закрываться, отчаянно до последнего держаться за уже знакомое, безопасное и привычное, ревностно охранять то, что считается «своим». Отчего же они оставили позади родные земли? Отчего променяли отчий дом на бесплотный мифический свет? За однажды искреннюю веру в этот свет они вынуждены бесконечно что-то отдавать, и в конце концов у них не остается ничего, кроме себя самих. Балану все чаще думается: «Оставят ли нам хоть это?». Смерти, безраздельно господствующей над их судьбами, ведь не важно насколько высока установленная ей цена и готовы ли люди платить. У нее много способов забрать свое: дикие звери, поджидающие на темных тропах непроходимых лесов всех, кто отбивается от основной колонны, болота и топи, затягивающие в свою пучину всех, кто оступается с проложенной дороги, болезни, скашивающие всех, кто оказался недостаточно сильным, чтобы выиграть неравную битву с насланным мором. Умирают старики, умирают дети, умирают женщины и мужчины. Смерть не щадит никого, ибо не знает сострадания и глуха к мольбам людей. С каждым прошедшим бесплодным днем пути Балан все больше опасается, что может, боги с запада глухи тоже. Люди молятся им, истово и страстно, приносят жертвы и производят в их честь ритуалы, но не получают ответа. Перед ними, ослабевшими и отчаявшимися, не приветствующие их божества и не обещанный свет, но очередная необъятная горная цепь, вгрызающаяся в холодное весеннее небо, за которой их возможно никто не ждет и никогда не ждал. Что есть их судьба? Остаться в равнодушном одиночестве, брошенными высшими силами и даже собственными храбростью и надеждой? Тяжелый переход через непроходимые горные тропы червем сомнения изъедает людскую волю, истончает ее, пока она, став полупрозрачной, не рвется с глухим треском. Балан чувствует, что его воля с каждым проходящим мгновением слабеет и понимает, что его народ чувствует это тоже. Они пошли за ним в не меньшей мере, чем за безликими божествами и это знание по ночам травит ему душу, грозясь совсем загубить ее ядом сомнений. Засыпая на неприветливой холодной земле, он разрывается между двумя невыносимыми желаниями: увидеть солнце еще хоть один раз и не проснуться, навсегда скинув с плеч неподъемную ношу и позорно скрывшись от неотвратимости поражения. Быть может предназначение его народа действительно быть одураченными и поглощенными тьмой. У них не остается сил, не остается мужества и почти не остается веры. Пока однажды, не вняв их мольбам, божество не нисходит до них, чтобы щедро одарить за все, что они потеряли. Той ночью Балан просыпается, услышав звуки неземной музыки: печальной, как слезы безутешной матери, радостной, как трели лесных птиц, светлой, как чистое ранее утро, глубокой, как полноводные реки, всеобъемлющей, словно созданной из каждого когда-либо услышанного им звука, но при этом абсолютной в своей почти божественной неестественной гармоничности, наполняющей душу мутными неясными образами чужого прошлого, дарующей крупицу драгоценного, пусть пока и скрытого, знания каждой переливчатой нотой. Он открывает глаза и замирает, пораженный. У незатушенного сторожевого костра сидит божество, подобное продолжающей звучать в тишине прекрасной мелодии, что обрела плоть и кровь, оставшись такой же чарующе неестественной в своем совершенстве. Оно кажется едва распустившимся весенним цветком, юное и изящное, словно время, сочтя недостойным портить нечто столь совершенное, не посмело оставить на белоснежных лице и руках ни единого следа, и его длинные волосы, украшенные драгоценными камнями и лентами, и свободной золотой рекой льющиеся по широким плечам и спине, не тронуты сединой, но Балан знает, что хотя физическая оболочка его юна, душа божества стара как мир, потому что видит, как в лучезарных глазах светятся мудрость и печаль долгих прожитых лет. У молодых не бывает такого взгляда. Когда последняя нота взвивается вверх и растворяется в ночи, к Балану возвращается возможность управлять телом, и он, облизнув внезапно пересохшие губы, спрашивает зачем божество пришло и как его зовут. И оно смеется пьяняще легким серебристым смехом, словно слышит лучшую из шуток, и говорит, что его зовут «Финродом Фелагундом». Его смех звучит лишь один миг, пролетающий за единственный оглушающе громкий удар сердца, но этого мига Балану достаточно, чтобы почувствовать, как возрождается в нем вера в то, что путешествие его народа не закончится напрасной смертью каждого из них.       Финрод остается на долгие месяцы, деля с людьми племени Балана незамысловатый быт и поддерживая в лишениях. Он расспрашивает об их верованиях, обычаях, ритуалах, мелких деталях повседневной жизни, и Балану неловко думать, что нечто столь грубое и простое, как нескладные детские колыбельные, что человеческие матери поют их детям, может увлечь совершенное существо, способное одной нотой сказать о большем, чем люди во всех своих существующих преданиях. Но ради золотоволосого эльда-так, Финрод говорит, называют его народ, люди, отбрасывают неловкость и мнительность и, веря в его искренний интерес, с радостью и гордостью рассказывают все, о чем он желает знать. Однажды вечером Финрод спрашивает их о проделанном пути и его причинах и, услышав ответ, становится задумчивым и молчаливым. Проведя в думах всю ночь, на следующее утро он торжественно обещает своим мелодичным звонким голосом, что отведет их в лучшие земли, что может предложить Белерианд, и дарует новый дом, потому что в его сердце живет искренняя любовь к младшим детям Илюватара. И народ Балана во имя веры в эту любовь оставляя позади обжитые места, мрачно и решительно собирается в новый путь и следует за Финродом. Он проводит их через широкую долину, исполосованную несколькими реками, в Эстолад — зеленую скрытую за надежными холмами низину, круто на севере спускающуюся к прозрачно чистому озеру, и вновь остается с ними, объясняя, обучая и советуя, словно родитель подле младенца, что только делает первые шаги. Финрод знакомит их с другими эльфами и эльфийской культурой. Он говорит им, что ни в коем случае не бог, и что, хотя людская преданность искренне льстит ему, он никогда не сравнится с Валар — так зовут божеств с запада эльдар и так их начинают звать и люди, перенимая постепенно вместе с песнями и рассказами язык и обычаи прекрасных чужаков. У этих забытых безликих богов медленно появляются лица, характеры и истории, но это не делает их ближе или понятнее. Младшие дети Эру не видели Валар, как их видели его старшие дети, и Валар для них — бесконечно далекое обещание, идея, туманный образ рожденный из надежды и отчаяния. Люди склонны остро воспринимать где «свое», а где «чужое» и Финрод для них первое, но боги Финрода второе. И тогда народ Балана избирают Фелагунда как свое божество. И когда Фелагунду приходит пора возвращаться в свое королевство и он, не желая расставаться с возлюбленными детьми, предлагает эдайн службу, Балан и его народ избирают его и как своего Господина тоже. Балан отказывается от прошлого имени и не Балан, но Беор-верный вассал своего новообретенного короля-ведёт верноподданных Финрода Фелагунда из Эстолада в Нарготронд. И сердца народа Балана, когда-то давно зажженные обещанием света, находят наконец покой не в далеких мифических владениях Валар, но в Королевстве их божества. Поднимаясь к ступеням трона, чтобы официально принести клятву верности Дому Финарфина, Беор может слышать под ногами хруст истлевших давно мертвых костей и влажное чавканье полуразложившейся плоти — и это за цена за полученный покой, потому что путь к нему устилают бесчисленные изуродованные трупы тех, чьи жизни были разменяны на слепую пламенную веру в лучшую реальность. Становясь на колени и произнося заветные судьбоносные слова, Беор счастлив, но в его разуме нет и следа кощунственной мысли, что это стоило того. Финрод говорит, что Эру даровал эдайн смерть, чтобы они могли выбирать жизнь, и Беор клянется посвятить остатки своей ему одному, потому что это то, чего от него просят и не в его власти менять запрошенного, ибо он всего лишь человек и у него нет ничего кроме себя. Беору думается, что рано или поздно у него не останется и этого, но он делает свой выбор уверенно и твердо, ни разу после не оглядываясь, не задумываясь и не жалея. Его вечно юное озорное божество требует восхищения и Беор отдает его, с замиранием сердца следя за малейшим изящным движением, требует дружбы и Беор отдает ее, шутя и веселясь на бессчетных эльфийских праздниках и молчаливо поддерживая объятием в уязвимые предрассветные часы, когда Финрод отсутствующим взглядом смотрит в небо и дрожит от предчувствия холода, что никогда не настанет, требует любви и Беор отдает и ее тоже, и тело и трепещущую душу, он добровольно вкладывает в ласково раскрытые в просящем жесте белоснежные ладони. Каждый вдох, каждый удар сердца Беора посвящен прекрасному златовласому божеству, и каждый он выбирает отдать. Так под светом Амарие пролетают годы, и его Господин улыбается все печальнее, все чаще нежно прижимает седеющую голову к груди и, успокаивающе поглаживая по спине, спрашивает, не жалеет ли Беор о принесенной клятве, не желает ли он освободиться от нее. Финрод, кажется, лишь спустя десятилетия, видя, как их груз сгибает Беора все ниже к Земле и чертит на коже глубокие морщины, осознает, что именно ему однажды отдали и осознание пугает его. Беору смешно и горько, что его божество, будучи старше солнца и луны, не знает и боится старости. Но он понимает чужой страх перед неизвестностью. Финроду сложно представить себе каково это — проигрывать в беспощадной гонке со временем, будучи обреченным с самого начала, и потому его хрустально чистые глаза полны отчаяния и неверия. Беор жалеет и разуверяет его, как родитель ребенка, впервые столкнувшегося с жесткой реальностью предрешенного конца. Смерть естественна для эдайн, как и старость, и он уверен, что Финроду еще не раз придется становиться свидетелем того, как угасают краткие человеческие жизни. Жаль только, что именно ему выпало быть первым, кто нанесет чувствительной душе Короля эту рану…       Когда отпущенный Беору срок иссякает, и он оказывается наконец на давно тоскующем по нему смертном одре, кроме этого, ему не о чем жалеть. Он знает, что сильно задержался, и мертвецы окружают его кровать, выжидающе смотря пустыми глазницами и приглашающе протягивая костлявые холодные руки, но он не может подать им руку в ответ, потому что ее, одряхлевшую и невесомую, ни на секунду не выпускает из своей, белоснежной и мягкой, Финрод, боящийся пропустить последний вздох возлюбленного друга. И Беор молит мертвецов о лишнем коротком миге, чтобы посмотреть на свой свет. Последнее, что он видит, погружаясь в объятия вечной тьмы — горькую нежную улыбку на прекрасном юном лице и одинокую прозрачную слезу, скатывающуюся по щеке. Он улыбается в ответ, и душа покидает его тело, навсегда уходя за границы Эа в незнакомые эльфам миры. Беор Старый мирно умирает, не зная, правильный ли выбор был совершен им, не зная, что случится с Королевством и Королем, которые он оставил.       Беор Старый умирает, и вечно юное божество молча склоняется над его телом, целуя в еще теплый лоб и тихо уходит из комнаты, аккуратно прикрыв за собой дверь.       Беор Старый умирает, и в Нарготронде объявляют траур — исключительно человеческая традиция, не свойственная ни калаквенди, ни синдар.