Сердце моë, цвети.

За разноцветными огнями гирлянд не было видно звëзд. Вечер тогда наполняли свет, сладкий аромат пряностей и тëплый ветер. Сотни разнообразных лавок по всей площади предоставляли прохожим бесконечый выбор синонимов шумного праздника: аксессуары в виде ярких, пушистых или пластиковых, матовых или глянцевых — всевозможных брелков; рацион этой бурлящей людьми улицы, состоящий из сахарной ваты, карамельных яблок, горячих пирожков-рыбок — тайаки и многих других гастрономических удовольствий. Здесь каждый смог бы найти что-то своë. Найти себе частичку счастья. Акутагава уже нашëл. Они шли неспеша, огибая выстроившиеся очереди к отдельным киоскам. Зигзаги красных фонариков над головой и миллионы лампочек из каждой лавки в сумме давали такое мощное освещение, что, зажмурившись и открыв глаза после, можно было подумать, что сейчас полдень, а не прямопротивоположная полночь. Но все огни — ничто с его глазами: искусственный свет лишь отражение; он тухнет, блекнет на фоне этого золота, он тонет в этой фиолетовой, цвета топазов, цвета драгоценных камней бездне. И Акутагава не уверен, только ли искусственный свет. — Акутагава, подожди секунду, — звонкий голос перекрывают кричащие, громкие, орущие из динамиков песни, и Акутагава готов отрубить им все провода. Они не достойны. Пусть замолчат. — Ацуши, — только успевает окликнуть мальчик, теряя другого в потоке радостных фигур в парадных одеждах. Он не хочет, он не может терять ни секунды бесценного времени, что осуществимо провести вместе с ним. Тот вечер Акутагава хотел разделить с Ацуши и готов был отдать всë только за одну его улыбку. Рюноске кажется, до появления в его жизни этого эквивалента Солнцу в грудной клетке была пустота. Он не мог чувствовать; камень не мог и никогда бы не смог почувствовать. Но Ацуши, как самый искусный скульптор, вырезал, выгравировал из твëрдой пыли сердце. И вдохнул в него жизнь. — Акутагава, смотри, я правда не знаю, почему мне так понравился этот фурин, но... — прекрасную — Акутагава уверен — и нежную кожу щëк заливает яркий румянец. — Ты... Он... В нëм есть что-то от тебя, я... — Спасибо, Ацуши. Эта улыбка. Улыбнись ещë раз, только мне, прошу тебя. Ещë один раз. Колокольчик классической формы, на прозрачном куполе которого красовался ненавязчивый рисунок бамбука. Он выглядел изящно; Акутагаве на самом деле понравилось. Если подумать, то это он должен был дарить Ацуши что-то подобное: в старых сказаниях бамбук являлся символом смерти. Как жаль. Радость, возбуждение, гул бесконечных потоков людей — всë когда-то нужно, но от этого быстро устаëшь. Воздушные волны лëгкой прохлады, заставляющие язычок фурина биться о стеклянный корпус, ловили редкие высокие звуки. Оба молчали. — Ацуши, я давно хотел сказать, что на самом деле твоя чëрная прядь в отросшей чëлке мне всегда нравилась. В ней твоя изюминка. — Да? А мне она стала нравиться ещë больше, когда я соотнëс еë с твоими белыми кисточками. Мы похожи в этом, не находишь? — прозвучало в ответ расслабленно, легко, будто так и надо было. Акутагава резко повернулся, чтобы взглянуть на говорящего, но мальчик выглядел совершенно естественно и непринуждённо. Знал ли он, что говорил? — Да, я тоже заметил. — А с чего это ты вдруг об этом? — Заливистый смех. — Такие откровения, Акутагава. Как в последний раз. Острый взгляд. Ты всë знал. Подойдя к дому Ацуши, — никто не договаривался друг друга провожать, просто на привычной развилке неразговорчивый мальчик так же безмолвно повернул в другую сторону — они остановились на минуту, не говоря ни слова. У обоих, кажется, их было слишком много. Они оба что-то чувствовали. Предчувствовали. — Спасибо за фурин, и за вечер тоже... Спасибо. Худые руки обвивают тело, и Акутагава может поклясться — он слышит, он чувствует, как бьëтся чужое сердце. Или это его собственное колотится за двоих? Ацуши, заключив в объятия Акутагаву, произнëс: — И тебе, спасибо, Рюноске. Я счастлив, что смог разделить этот вечер с тобой. Мальчик отстранился, заглядывая в его глаза, а дальше... А дальше Акутагава не помнит; воспоминания пронеслись с невероятной скоростью, когда перед ним упало залитое кровью тело, из которого всë ещë живой и тëплой была лишь улыбка. Значит, пока Акутагава планировал отдать жизнь за человека, чьë существование ему было дороже собственного, этот человек планировал то же. И только теперь он понимает, насколько эгоистичен был, когда рассчитывал умереть, защитив Ацуши. Разве теперь ему нужна была такая жизнь? О рëбра билось сердце, как недавно стальной язычок о стеклянный купол фурина. Единственное, что Ацуши не забрал с собой.