Подавись моей любовью

бледное, тощее тело содрогнулось в душераздирающем кашле. это был уже не гилберт байльшмидт и тем более не великое королевство пруссия! это было измученное, почти призрачное тело и переломанный дух под противным названием «калининград». какой к чёрту калининград?! эта сволочь даже не удосужился оставить старое название! всё изменил, всё растоптал! как топчет он сам эти дьявольские цветы. он не может смотреть на них, все мысли уносит к нему, но и игнорировать их невозможно. и гилберт (–"ксе", усмехается он про себя – "от этого имени остались лишь жалкие стеклянные отголоски великого прошлого") знает, что тот всё чувствует, понимает. назло ему, бедному и несчастному, побитому псу, ведь ничего не предпринимает! он научился ориентироваться в кромешной тьме своего нового дома. –"дома, тьфу!" – каждый раз, даже мысленно произнося это слово в сторону калининградской области, бывший пруссия недовольно морщится и плюётся кровью (и ведь даже не метафора). называя себя своим новым именем он чувствует резкую, невыносимую боль и откашливает ненавистные ему одному гвоздики! они столь же прекрасны, как настоящий дорогой жемчуг, завсегда висящий на шее и руках брагинского. бережно собирая уцелевшие цветы он, на негнущихся ногах, держась за бархатные стены тихой поступью отправляется в ванную комнату. традиционный, приевшийся алгоритм действий. к такой нежности, такой избирательности и тщательности действий по отношению к россии он до сих пор не привык, да и вряд ли сможет. но зато как приятна, как сладка будет его месть, даже если та будет стоить ему жизни. в любом случае его нынешнее положение сложно назвать жизнью – скорее ужасным, бренным существованием. он промывает нежные гвоздики под тонкой струёй ледяной воды и бережно складывается их все в один большой букет. эти цветы не завянут, покуда их хозяин жив, а значит преподнести их ванечке он сможет свежими и красивыми. пусть тот хоть тогда обратит внимание на состояние его собственной области! для гилберта время перестало существовать ровно тогда, когда перестал существовать он сам в лице пруссии. а вот для ивана оно неслось в бешеном темпе, заставляя задыхаться вместе с нынешним калининградом всякий раз, когда тот заходился в удушающем их обоих кашле. россия думал слишком медленно, он это знал, но изменить что-то не был в силах. гилберт не принимал его, гилберт ненавидел его, гилберт презирал его. а у ивана ведь тоже сердце есть! и оно желало избавить несчастного от его болей, хотя конечно не столько по причине беспокойства за пруссию, сколько по беспокойству о самом себе. но чтобы тот мог помочь, надо было знать в лицо оппонента своего – объекта его столь болезненной любви. а такое любопытство гил ему не позволит. вот и остаётся только ждать конца. солнце уходило за горизонт также, как и жизнь уходила от гилберта. сегодня для него станет последним днём. последним и самым-самым лучшим, сладким, упоительным. впервые за многое время он задыхался не только от злоебучих цветов, но и от предвкушения. только стоя перед зеркалом и оглядывая себя придирчивым взглядом он понял, насколько давно не наряжался, да и вообще за собой не следил. поводов как то не находилось. сегодняшним днём он отыграется за все предыдущие года. тишина тяжелая, липкая, давящая. мёртвая. такую тишину не хочется рушить криками, вздохами, да даже шагами. но гилберт твёрдо идёт по мягкому ковру под покровительством холодной луны. она мертва, он скоро тоже, она холодна, он скоро тоже. он не стучится – заходит. тот его ждёт, явно давно и с огромным нетерпением – разве что хлебом-солью не встречает. от его вида хочется блевать. причём кровью, да желательно с ядом! они встречаются взглядами и впервые за долгое время смотрят друг на друга на одинаковом уровне. глаза в глаза, самыми безумными, кровожадными, презрительными и уничтожающим изнутри взглядами. –ждал меня, мудень? – и вскидывает бровь вверх. хриплый голос режет воздух лучше стали, глаза, словно два рубина в черепной коробке, наливаются кровью. взглядом он вынул все бесполезные внутренности брагинского, а губы растянул в безумной, тончайшей усмешке. с губ капнула кровь, окропив собой белую ковровую дорожку. тишина от россии была красноречивее всех слов. в пару широких шагов оказавшись прямо перед самим брагинским, так величественно восседающем на троне, гилберт уже считал свои последние минуты. он не может ударить в грязь перед лицом своей смерти, он не может и дальше вестись на него. и стоять он тоже больше не в силах… глухо опускаясь на одно колено, он резко вытягивает руку из-за спины. хрупкие, кристально чистые белые гвоздики сами собой возникли перед носом у ивана брагинского. не взять их из рук своей области было бы личностным преступлением! –подавись моей любовью, сука – цедит сквозь зубы гилберт с такой ненавистью и презрением в голосе, что пробирает ваню до костей жуткий, нечеловеческий кашель заполняет собой весь зал. он больше не может стоять, он больше не в силах бороться за жизнь. да ему это больше и не нужно. последние слова сказаны были давно, а это так, легкая и дурная насмешка над брагинским. а багряная кровь окропляет белые цветы…