Фокус

Дядя раскладывает очередную дорожку прямо на копоте, пока его люди с равнодушными рожами работают лопатами. Хантер пытается стереть карминовый цвет с костяшек. Пальцы противно липнут. Филипп наклоняется над белой пылью, поспешно втягивает в себя, пока порыв ветра всё не разметал. Потом он усаживается на капот и смотрит на племянника. Тот притворяется, что ему всё равно. Даже когда Филипп треплет его по волосам. — Твой отец бы тобой гордился. Это заявление тянет на чушь страшнейшую. Глухое шмяканье тела подтвержает эту мысль. Хруст почвы возобновляется. — Ну ты иди, — Филипп отмахивается от него и всовывавает в руки аккуратно свёрнутые купюры. — Иди-иди. Развейся. Хантер кивает. Слов от него никогда не ждут.

*

— Выбери карту. Голос Эдрика слишком бодрый, громкий такой, что хочется поморщиться. Хантер сначала убеждал себя, что только ради этого с ним и общается. Чтобы не вырубиться где-нибудь посреди урока. Потому что присутствие Блайта подобно будильнику. Это не мешает Хантеру залипать на проворные движения пальцев, таких ровных — в отличии от его ломаных-переломаных. Он вообще совсем не из его лиги. И следовало бы держаться от него подальше. Из чувства альтруистичного благородства. Но Эдрик сам к нему липнет смолой еловой. Трюки карточные показывает, щёлкает кнопками старенького магнитофона. — Отцовский, — с гордостью приговаривает он, словно это что-то должно значить. Хантер фыркает. Своих родителей он даже на фотографиях не видел. А от дяди у него только старый плащ: пара сорванных пуговиц, росчерки царапин от пуль, застарелое пятно крови на изнанке. Гордиться нечем. — Чего это ты делаешь? — спрашивает Хантер, когда образ Филиппа вытесняет странно покачивающийся Эдрик. Он лишь сильнее начинает размахивать руками и трясти головой. — Танцую! — Всё с тобой понятно, — бросает миролюбиво Хантер и прикладывается к ополовиненной банке дурацкого коктейля. Дешёвого, конечно. Мозги напрочь слетают. Эдрик смеётся, откидывая упавшие на лицо зелёные пряди. Его глаза — кусающиеся черти. Сердце Хантера давно ими обглодано, но он мужественно и вида не подаёт. Все эти валеты и черви, дешёвенькое пойло и кассеты на всю катушку — маленькая плата за возможность увидеть что-то другое. Вот только потом тяжелее и хлеще вновь возвращаться к хрусту чужих костей под собственными пальцами, молебным крикам и одобрительному присутствию Филиппа где-то за плечом. — О чём думаешь? — спрашивает Эдрик вдруг, меняясь в лице. Даже убавляет громкость на магнитофоне. Хантер лениво ведёт плечом. Не рассказывать же ему в самом деле, в каких таких делах он помогает своему дяде. Блайт со вздохом теснится ближе, пахнущий резкостью юношеского дезодоранта и почему-то корицей. Тёплая ладонь валится на плечо. — Да ладно! Можешь поделиться со мной, — быстрая улыбка задевает его обкусанные губы, карие глаза смотрят невыносимо внимательно. — Я всё пойму. Хантер отвешивает невыносимую усмешку. Ему самому за неё тотчас стыдно. Он прикрывает веки, ставшие вдруг очень тяжёлыми и какими-то нервными. — Спасибо. Ему чудится, что пальцы Эдрика ползут выше, задевая шейный позвонок. — Ерунда, — протягивает он, слегка отодвигаясь. Он хитро прищуривается. — Поможешь выбрать песню? Кассеты у него все свалены в пёструю кучу. Через руки Хантера протекают десятки непонятных названий, жанров и всё это приправлено обязательно какой-нибудь историей: — О-оо… Эту! Эту я нашёл в подсобке нашего физрука. — Своровал, получается? — с ухмылкой уточняет Хантер, поднимая взгляд от монохромной обложки на Блайта. Тот как-то странно застывает и одна из кассет выскальзывает из его пальцев. Хантер ловит её и делает вид, что ничего не было. — Ну да, — всё-таки отвечает Эдрик. — Стянул. — Как и это? — кивком указыват Хантер на обломанный дорожный знак. Эдрик фыркает. — Подумаешь! Эмира стащила скелет из прошлой школы. Ну, знаешь, который в кабинете по биологии. — Да понял я, — хмыкает Хантер и протягивает ему кассету. — Я выбрал. Он не хочет говорить, что ему вообще всё равно, под что именно Эдрик будет трясти бошкой. Музыку Хантер… Ну, не понимает. И, возможно, его чуточку от неё тошнит. Дядя обожает слушать слащавую итальянскую эстраду вперемешку с игривым джазом. Представив, как тот танцует в манере Эдрика, Хантер начинает смеяться. И совершенно невовремя. В комнате лопается тишина. Выбранная им песня кончается слишком быстро. Из рук Эдрика сыпятся карты. Он награждает его удивлением, а потом вворачивает ответную улыбку. — Никогда не слышал как ты смеёшься. Это замечание действует ничуть не хуже дядиной вздёрнутой брови, что означает: ты зашёл слишком далеко. Хантер вмиг затыкается и валится обратно на пол. Ужасное пойло больше не кажется таким уж ужасным. Он сминает банку и нарочито удерживается от желания посмотреть на Блайта. Вместо этого обводит взглядом комнату, словно не видел её до этого. Она завалена всяким подростковым хламом. Но ещё не утратила беззаботности в виде плакатов с динозаврами и моделей космических кораблей, стоящих на полках. Эдрик вновь оказывается слишком близко. Отстранённые мысли смешиваются в кучу. Хантер вдруг со всей силой пьяной придури осознаёт, что его очуметь как тянет к нему прикоснуться. Аж кости ломит. — Хочешь фокус? — спиртово-ментоловое дыхание обжигает щёку. Он кивает, наблюдая за рассыпающейся сосредоточенностью на лице Эдрика. Он демонстрирует трефового короля, а потом то, как карта исчезает. Хантер хмыкает. — Ну… И где она? Вместо ответа Блайт наклоняется ближе и воровато припадает к его губам. И это похоже на яркую вспышку выстрела. Да и сердце грохочет совсем так же. До того как Эдрик успевает испуганно отстраниться, Хантер обхватывает его за шею. Наглеет, накрывая его губы голодным поцелуем. Частый-частый пульс Эдрика капает ему в ладонь. И Хантер окунается в нежность, на которую он думал, что и не способен. Сознание вышвыривают за борт пьяные матросы. Хантер не знал, что влюблённость ощущается так… Даже с сомкнутыми глазами он видит больше. Эдрик отстраняется с запоздалым и тяжёлым смешком. Черти в пряных радужках превращаются в пресловутые звёзды. Но они куда красивее, чем те, что иногда наблюдает Хантер. Он не любит смотреть на небо, слишком уж оно необъятное. И всякий раз кажется, что того и гляди рухнет в назидание. Эдрик ловко вытаскивает ту самую карту, что всё это время покоилась у Хантера за ухом. — Странные у тебя фокусы, — бормочет тот. Блайт на это лишь смеётся. Как обычно слишком громко. Хантеру его смех немного приятнее музыки. Жаль, что нельзя сделать громче.

*

Он не замечает, когда его губы успели принять форму улыбки. Под подошвами хрустит стекло разбитых окон. В необжитой комнате пахнет нагретым железом и малярной краской. Хантер мыслями совсем далеко от очередных сцен кровавых разборок. Он там, где щёлкает магнитофон, сжирая очередную кассету, на пол сыпется колода и громкий голос будоражит разум. — И чему ты ухмыляешься? — тень Филиппа возвышается над ним. Хантер пожимает плечами. Одного воспоминания достаточно, чтобы губы вновь облепил жар. На пол сыпятся с равнодушным перестуком пустые гильзы. — Вспомнил кое-что забавное. Филипп отодвигается и только ради никому не сдавшихся приличий спрашивает: — Что же? — Карточный трюк. Дядя, разумеется, ничего не понимает. Он брезгливо морщится, когда замечает остатки мозгов на свежепокрашенной стене. — Чего ты несёшь? — он опускает Хантеру в карман мягко хрустнувший конверт. — Иди лучше проспись. Хантер покорно кивает. Присутствие Эдрика подобно будильнику. И поэтому совсем не страшно уснуть слишком крепко.