Недостаток любви.

Торду всегда всего хватало. Он жил в прекрасной семье, где не было ничего плохого: ни насилия, ни алкоголизма. У него не было психологических травм, пусть он наткнулся в раннем возрасте на видео явно не детского характера. Его характер, что был с небольшими садистскими и извращёнными наклонностями сформировался ещё в шестом классе. Почему? Неизвестно. И в организме его всегда всего хватало. Ему не требовались никакие витамины, все было в достатке. Он не пил таблеток, не пил ничего до или после еды, не добавлял ничего в эту самую еду. Но выяснилось, что чего-то не хватает. Это выяснилось со временем. Ларссон жил со своими друзьями уже минимум год и только недавно стал осознавать, что что-то в их жизни отсутствует. Внимания. Должного внимания и понимания со стороны каждого. Если кто-то чем-то делился за завтраком, обедом, ужином, в течении дня: никто и никогда не мог оценить это что-то по достоинству. Все были заняты в такие моменты. Даже сам Торд замечал это. И любви. Дружеской любви. Пусть каждый из них желал друг другу спокойной ночи, доброго утра, все равно было как-то пустовато. Да, они проводили время вместе, они же все таки живут вчетвером. Но было пусто на душе. А пустота была отнюдь не приятная. С каждым днём Ларссону в окружении своих друзей становилось все хуже и хуже, но по нему нельзя было так сказать. Он не менялся характером и поведением, его привычки никуда не ушли, но он сильно менялся внешне. Он перестал высыпаться, круги под глазами были не то красные, не то синие, не то фиолетовые. Кожа стала бледнее, чем раньше, он почти не выходил из комнаты. Но никому не было дела. Совсем никому. И Торд не плакал, не страдал, не грустил от этого. Он принимал, все как есть, стал привыкать к этому. Молчаливые приемы пищи вчетвером были теперь тоже неприятны. Каждый слегка косился на Торда, но ничего ему не говорили. Наверное, единственный сочувствующий взгляд был у Тома. Иронично, не так ли? В связи с этими молчаливыми и мрачными днями Ларссон стал внимательнее присматриваться к каждому, особенно к Томасу. Не показалось ли ему тогда? В этих черных, бездонных глазах вообще ничего нельзя увидеть! А Риджуэлл и правда стал относится к Торду лучше. Сильно лучше. Он не показывал этого напрямую и не делал намеков, просто бросал какие-то сочувствующие или понимающие в чем-то взгляды, подавал какие-нибудь приборы, отходил в сторону, если это было нужно. Все это было очень сложно не заметить. Это забота, быть может. А возможно простая вежливость. Торд тоже не показывал напрямую, что он чувствует себя не так хорошо, как раньше. По внешнему виду, конечно, он был похож на заболевшего чем-то, но по всегдашней улыбке, поведению, привычкам он, как уже было сказано, не изменился. Это всё тот же Ларссон, просто он ничего не говорит. Но состояние ухудшалось. Он стал ещё бледнее, как смерть, словно он был вымазан белилами, как делали дамы в прошлом. Когда все собрались есть и с удовольствием уплетали ужин, Торд не притронулся к своей порции. Аппетита не было. А самое главное, в горле стоял ком, который никак не хотел проталкиваться ни туда, ни сюда. Этот ком сильно давил на горло, что от этого даже наворачивались маленькие, еле заметные слёзки. Но даже на это никто не обратил внимания. Кроме Тома. Но всё тот же сочувствующий взгляд и никаких слов. Молчание. На кухне остаются только Ларссон и Риджуэлл. Торд встаёт из-за стола, приходится по кухне, наливает себе стакан воды, чтобы в конце концов избавится от этого кома, и... Руки дрожат, стакан разбивается, падает на пол и он вместе с ним. Темнота. По всей видимости, Торд очнулся через несколько часов после этого. Но по его ощущениям он спал целый вечер, ночь, утро, день и проснулся в вечер уже другого дня. На его кровати сидел Том. Он был явно напуган произошедшим. Тусклый свет лампы на столе, что стоял довольно далеко от кровати еле освещал комнату, но так было даже лучше. Ларссон уставшим голосом спросил: —Сколько сейчас времени, Том? —Около одиннадцати. —Какой сейчас день, Том? —Девятое, вторник. —Что со мной было, Том? —Ты упал в обморок. —Почему ты здесь, Том? И снова тишина. Вопрос был неожиданным. —Я беспокоюсь за тебя. Наверное, это странно. —Том... —Что такое? Торд приподнимается на кровати и садится рядом с Риджуэллом. —Почему ты изменился в последнее время, Том? —Не знаю... Ты тоже изменился. —Зачем ты здесь? Почему ты не оставил меня там, на кухне, не посмотрел на меня сочувствующе и не ушел, Том? —Ты задаешь слишком много вопросов... —Ответь на каждый из них, Том. Тот факт, что он зовёт его только по имени и при каждом вопросе упоминает его, Риджуэлл невольно становится обезоруженным и готов безотказно отвечать на все поставленные вопросы. —Мне было слишком жалко тебя. У тебя был слишком измученный вид. А теперь я задам вопрос. Что случилось с тобой, Торд? Он зовёт его по имени, применяет тот же метод. По имени. Ни "черт", ни "рогатый", ни "коммунист", ни "извращенец", никак иначе, просто Торд. —Со мной? Со мной все в порядке. —Иначе ты бы не упал в обморок. Что случилось с тобой, Торд? — повторяет Том. Видимо, теперь он будет стоять на своем до конца. —Ты замечал, что мы в кругу этом друг друга совсем не любим? Вы, может быть, любите друг друга, но меня никто не любит. Мне не плохо от этого, я принимаю это как факт, но почему? — вопросом на вопрос. Тишина. Эти минуты, а может и секунды длятся вечность. —Я могу тебя любить, Торд. —Ты? —Я. Снова тишина. Уже не напряжённая, не слишком длительная, не вечная. —А ты умеешь любить? —Умею. Ларссон смотрит на него уставшим, но теперь уже счастливым взглядом. Он обнимает его и его обнимают в ответ. —Я тебя люблю, Том. —Я тоже тебя люблю, Торд.