равновесие

— Уже утро. Голос Кэйи - концентрированное отчаяние - прогоняет остатки тревожной дремы, и в груди Дилюка скручивается комок: не слишком-то он старается скрыть попытку прогнать его восвояси, но быстро отступает, стоит разочарованному вздоху разнестись по комнате. Он не думал, что услышит треск ломающихся надежд так рано. Кэйя в обрамлении синевы и золота выглядит до дрожи органично, будто эти оттенки были созданы специально для него. Расшитые простыни и сверкающие камни в искусно выполненных серьгах - роскошь, подаренная Каэнриа'х не своему принцу, но единственной надежде. Не попытка задобрить, не знак признания, а желание грешников обозначить себе путеводную звезду, что выведет их из столетий глубокой печали. Народ призвал его к себе, кандалами приковал к родной земле, и все, чем смог отплатить - богатствами, хранившими запах предков. — Там нет любви, — грустно усмехался Кэйя еще тогда, в Модштате, целую сотню лет назад. — Всем правят надежда и страх. "Или страх от надежды, или надежда от страха. В конце концов, это не столь важно, когда результат один", — через некоторое время добавил он, залпом допивая бокал вина и с грохотом роняя его из рук. Тогда, кажется, он впервые напился при нем, Дилюке, так, что не смог дойти до собственного дома, продолжая бормотать пьяную, вымученную годами исповедь, на которую Рагнвиндр так и не нашел, что ответить. Полумрак аккуратно подчеркивает заострившиеся скулы и делает залегшие под глазами тени еще чернее, сгущает от невыплаканных слез маленькую морщинку в уголке глаза, напрочь лишая профиль Кэйи былой легкости и игривости. Он не постарел ни на день, но лицо его теперь хранит отпечаток такой боли, что не должен испытывать человек, едва переваливший за двадцать. Сейчас перед Дилюком - сгусток хаоса, уже не пытающегося упорядочить самого себя. Здесь, рядом с ним, Кэйя позволяет себе распадаться на атомы и собираться вновь, чтобы подарить надломленную печалью, но впервые за многие годы искреннюю улыбку. От этого сжатое в тиски сердце кровит медленно, по каплям сцеживая все невысказанные чувства. Если бы они поговорили раньше… Если бы. Дилюк переводит взгляд и ощущает себя бесконечно уставшим, смотря на темноту за окном: она кажется чуть менее густой, чем когда он пришел, пробрался тайком в чужие покои и утянул в отчаянном поцелуе, утопив их обоих в простынях. Он думает: Кэйя не заслужил этого. Не заслужил родиться тем единственным, в ком кровь каэнрийцев и тейватцев смешалась так, что наложенное богами Селестии проклятье ослабло достаточно, чтобы не сойти с ума и не стать монстром. Не заслужил быть наследником рода регентов, не желавших сдаваться без боя. Не заслужил быть брошенным родным отцом, а после - приемной семьей. Да, Крепус здорово подвел их обоих, а они уже подвели друг друга. Он аккуратно ведет пальцами по предплечью Кэйи, обводя подушечками едва вздутые рубцы шрамов и выпирающие бледно-синие вены, которые тот всегда прятал под длинными рукавами. В воспоминаниях - кровь Кэйи, впитавшаяся в древесину стен чуть темными пятнами, незаметными непосвященному, но Дилюк до сих пор помнит расположение каждого из них и каждый раз ненавидит себя за то, что не смог остановиться. Что, сорвав с него повязку, увидел целый глаз - новая ложь в коротком, но емком списке грехов Кэйи - и острие клеймора прошло вскользь, рассекая тонкую кожу века. Крик боли, почти агонический, тогда заставил его остановиться. Меч опустился к земле, и Дилюк со странным безразличием наблюдал, как Кэйя, спотыкаясь о разрушенную в драке мебель, затравленно и спешно пятится назад, широко распахнув глаз и прикрыв окровавленной ладонью другой. Он мог бы убить Кэйю. Убить. Кэйю. Сама мысль об этом заставляет его ощутимо вздрогнуть так, что Альберих непроизвольно хватается за его ладонь, переплетая их пальцы. Читает мысли. Наверняка, и сам вспоминает ту ночь. Извиняться за свои ошибки поздно, раз они уже здесь, в комнате полуразрушенного дворца где-то на краю мира, но сердце не перестает напоминать, сколько боли Дилюк успел причинить. Кэйя не винит его. Он повторил это, кажется, десятки раз, мол, знал, на что шел, сам подставился и подставил, не справившись с эмоциями. Однако же мысль о том, что Дилюк своими руками изуродовал человека, которого любит, вызывает в нем тошноту. Лежа в постели так близко, что чужая кожа ощущается будто своя, Дилюк думает только о том, как хочет сгрести Кэйю в охапку и оказаться подальше отсюда. Там, где не существует вымерших королевств, не нужно принимать никаких решений и где их не достанет взор Селестии, что бездействует, пока континент полыхает, и каждый день угрожает оказаться для одного из них последним. Каэнриа’х вознамерилась отомстить всему Тейвату за века своих страданий, призвав того, кто слышал о бедствии лишь из рассказов предков и ребенком получил клеймо последней надежды, заставила воевать с людьми, ставшими ему роднее истинного дома. И Кэйя не мог отказаться, уйти - это его народ и его обязанность. Род Альберих взял на себя бремя управления разрушенным государством за место короля. Только вот Каэнриа’х никогда не подчинялась никому из них: земля обладала собственным сознанием и жаждала смерти всех, кто безмолвно смотрел на ее погибель от проклятья. Так война, словно яд, разошлась по всему Тейвату. Дилюк осторожно касается губами тыльной стороны чужой ладони, прикрывая глаза и щекоча дрожащими ресницами тонкую кожу. Альберих едва заметно дергается и растекается в растерянной улыбке: еще один момент нежности, который они могли разделить намного раньше, если бы не были глупы. — Джинн будет искать тебя, — настаивает Кэйя, маска укора застывает глиной на лице. Дилюк прикрывает глаза и удобнее устраивает голову на чужом плече - поза непривычная, но не менее удобная. Отвечает совсем просто: — Еще есть время. — Уверен? — Абсолютно. На этом вся уверенность Дилюка иссякает, истончается под действием пульсирующего на подкорке чувства надвигающегося бедствия - не новое, но все же выматывающее. Ночь - беззвездная пелена - скрыла его самовольный уход из лагеря. Любой рыцарь бы выплюнул: дезертирство. Но хотя Дилюк и стал чаще сотрудничать с орденом, помогая в отражении нападений и передавая сведения от информаторов, он никогда не терял независимость. Дилюк действует сам по себе. И в Кэйе он больше врага не видит. Запоздало напоминает себе: Альберих никогда им и не был. Пленник обстоятельств, судьбы, собственной крови - ребенком оставленный на чужбине и переставший быть им в тот же миг. Дилюк видит это на дне зрачков-звездочек, в тщательно маскируемых, но все же явно скованных жестах. Показательный обмен колкостями и записки, пропитанные потаённым страхом друг за друга - всего этого оказалось недостаточно, чтобы сломать монолитные стены гордости и страха быть отвергнутым вновь. Они убеждали других в своей ненависти и чуть не возненавидели друг друга сами - ошибка плохих актеров, слишком хорошо выучивших свои роли. Реальность же заключается в том, что поговори они раньше - ничего бы не изменилось, Каэнриа’х все также бы прошлась стремительным пламенем по землям Тейвата. Однако у них, глупых мальчишек, было бы больше времени узнать друг друга вновь, без спешки, заглянуть куда-то чуть глубже сердца и вернуть утраченные чувства. Только вот опоздали. Они узнают друг друга из коротких встреч, украденных под покровительством серебристой луны, испытывают друг друга за разговорами в догорающих свечах, изучают друг друга в трепетных касаниях пальцев и сорванных с чужих губ вздохах. У них больше нет всего времени мира, оно утекло, как вода, остались лишь надежды, что в очередной стычке другой останется жив. Оба - предатели. Оба - некоронованные. Взращенный годами инстинкт вопит: «Корень всех бед лежит подле тебя! Так почему бы не достать меч и не прекратить страдания всего Тейвата?!» Дилюк глушит его, целуя Кэйю в покрытие веснушками плечи, проходясь влажной дорожкой поцелуев меж ключиц и мягко касаясь губами рубца на правом глазу. Кэйя податливо гнется в его руках, подставляет себя всего - слишком уж долго этого ждал. Если и было в его жизни что-то стабильное, то это Дилюк. И пока им удается поддерживать равновесие на поле боя и между собой, пока монстры слушаются Кэйю, а Дилюк волен делать, что посчитает нужным, они будут видеться, будут обмениваться информацией и искать пути прекратить войну. Довольно быть порознь. На следующую развилку истории они ступят вместе.