Чудится

      Опустевший дом встречает темнотой и тишиной. Тебе чудится холод. Чудится иней, поднимающийся вверх по телу. Конечно, никакого инея и быть не может — лето в самом разгаре. Но ты уже ни в чём не уверен. Твой больной затуманенный разум катает тебя по грязи, возит по ней изодранным лицом. Всё вокруг переливается глянцевыми осколками мира снов, испачканными в засохшей бурой крови.       Тело онемело, ощущается слабо. Этот чудящийся иней сосредотачивается в животе.       Ты волочишься на кухню. Ты чувствуешь присутствие смерти. Чувствуешь, как старик на кладбище чувствует вибрации громогласных голосов из-под земли. Ты чувствовал её и у Бейзела дома. Она преследует тебя. Наверное, твой дом проклят. В его стенах однажды уже бывала госпожа Смерть. Или, может быть, проклят ты? Да, наверное, это Мари прокляла тебя. Она имела на это право, как никто другой. Впрочем, все имели. О, если бы они знали, что ты сделал, они проклинали бы тебя каждый день. Не проще ли избавить себя от этого? Мари мертва. Бейзел — тоже, ты это чувствуешь. Вы так долго хранили эту тайну, что разделили проклятье на двоих. Вам суждено приносить беды до самой смерти.       Ты берёшь нож, почти не ощущая его в руке. Руку, впрочем, ты тоже не ощущаешь. А иней в животе всё сгущается, обрастает бахромой. Ты должен вырезать его.       Поднимаешься по лестнице наверх. Фотографии, глаза, Нечто, руки — всё указывает на тебя. Ты. Ты. Ты. Мари смотрит на тебя с фотографий в рамочках. Твоя Богоматерь, ослепительно сияющая на стене. Кажется, будто она тянет руку к тебе. Зовёт.       Откуда-то снизу доносится музыка. Кто-то играет на пианино. Ты отчаянно желаешь вырезать из себя это. Вырезать Нечто, вырезать проклятье, вырезать… Сгинь, наважденье. Сгинь, наважденье. Сгинь, сгинь, сгинь.       Ты почти не ощущаешь, как лезвие вонзается в твой живот. Поэтому ты вырываешь его из проткнутой плоти и втыкаешь ещё, и ещё, и ещё, и ещё. Сгинь, сгинь, сгинь.       Ты продолжаешь, пока не чувствуешь слабость и не оседаешь на пол с ножом, торчащим из твоего тела. Это ощущение… такое правильное.       Ты чувствуешь себя дома, когда впереди брезжит далёкий свет белоснежного платья Мари, приближающейся с протянутой к брату рукой.       Наважденье исчезает с протяжным тысячеголосым стоном. Проклятье переходит с угасающего тебя, что не может больше ничего дать, на кого-то другого.