Нарушенное правило

      В Четвёртой группе витало в воздухе много негласных правил. Однако одно из основных представляло собой насильную помощь и лечение.       Вожаки не сильно любили трепаться о своём самочувствии, а уж нелюдимые Лорд с Горбачом и подавно. И все же каждый в группе прилагал много усилий, чтобы другому было комфортно.       Другому — кому угодно, кроме Мака.       На него это правило словно бы и не распространялось — так уж повелось. Он никогда не показывал слабости, а от чужой заботы его трясло, из-за чего делалось только хуже. Он позволял Табаки дать ему свою настойку, позволял Горбачу сыграть на флейте что-то, что, ему казалось, исцелит его, позволял Сфинксу смотреть издалека и командовать всем этим сборищем.       Но никто и никогда не мог наклеить ему пластырь; никому и никогда не позволялось померить его температуру ладонью ко лбу, никому... Впрочем, до недавнего времени.       Курильщик не знал, что нельзя. И он бесшабашно спросил Македонского о самочувствии, отчего в комнате воцарилась тишина. Табаки уже подполз к новичку и занес руку для подзатыльника, когда послышался хриплый кашель.       — Хорошо.       Мудрая кошка навострила уши, улыбаясь чему-то своему. Лорд, подняв брови, затянулся сигаретой.       Табаки застыл.       — Помните, мы собирались съездить в Третью? — резко воскликнул он, напугав всех до чертиков.       Все знали, что никто никуда не собирался, но покивали головами — и через две с половиной минуты в комнате не осталось никого, кроме тени Мака и недоумевающего Курильщика.       — Ты точно в порядке? — спросил последний, чувствуя, что должен помочь товарищу. Сколько раз тот подавал ему кофе по утрам, воду в похмелье, чай с лимоном при малейшем чихе?       Мак промолчал; его глаза, едва скрытые за челкой, странно блестели при этом.       Курильщик сам не ожидал от себя той напористости, с которой он подполз к замершему Македонскому и аккуратно приложил ладонь к его лбу.       Растерянный взгляд Мака блуждал по комнате, не зная, за что ухватиться.       Курильщик нахмурился, почувствовав жар, но не сказал ничего вслух.       Следующие несколько дней Четвёртая наблюдала старания неуклюжего Курильщика вылечить Македонского. И заменить одновременно. Его кофе был более горький, и он по сто раз переспрашивал, кому сколько сахара, а его выражение лица при готовке могло заморозить самого стойкого человека в мире. Но он понимал, что, если пропадёт кофе по утрам — в Четвёртой начнётся кавардак, и Македонский будет вынужден вернуться на свою «должность».       И исправно делал чёртовы напитки.       Один раз он наткнулся на ногу Слепого колесом, и разлил горячий кофе вокруг. Пострадали только Мудрая Кошка и Слепой, но сколько крика создал Табаки! Сами жертвы не сказали ни слова; Слепой даже кивнул на извинения покрасневшего Курильщика.       Сфинкс не стал менять футболку, но даже с пятном на груди (стирать чужие шмотки Курильщик напрочь отказался) он выглядел так загадочно, глядя в пустоту.       Македонский все порывался закончить свой отдых, но температура не падала и не падала — и Курильщик был вынужден заменять его. Неумело и не очень усердно, но старательно.       — Курильщик, на секунду, — неожиданно сказал Сфинкс однажды вечером, мотнув обрубком плеча, и кивнув в сторону выхода. Слепой никак не отреагировал, но вся Четвёртая напряглась, делая ставки, что происходит. В стороне остались только Македонский и Горбач, который играл на флейте исцеляющую эльфийскую мелодию.       Вернулся Курильщик более мрачный, чем обычно, в отличие от довольного Сфинкса. Затем достал из тумбочки новую пачку сигарет и уехал, твёрдо шикнув на Табаки — не следовать за ним. Тот попытался ослушаться, но, удивив всех второй раз за день, Сфинкс наказал ему оставить новичка в покое.       И вот наступил день Х, когда Македонский оказался достаточно холодным для того, чтобы Курильщик угомонился. Казалось, что все вернулось на круги своя, но Четвёртая находилась в режиме ожидания. Дом сообщал о чем-то.       В воздухе стоял аромат полевых цветов и шоколадных конфет, хотя ничего не изменилось. Слепой постоянно чихал, дергался и морщился от запаха, но Дом, словно издеваясь над ними своими смутными намеками, продолжал веять ароматом любви.       Сначала подумали, что Табаки что-то натворил. Облом — он не сильно любил запах конфет, тем более шоколадных, терпких. Затем стали искать новые шампуни и баночки в ванной, но и здесь их ждала неудача. Оставалось только смириться.       Сфинкс долго не мог заснуть сегодня.       Он ворочался и мял одеяло, но сон не шел, и он отчаялся. Слепого в спальне не было, поэтому он стал скользить по темноте комнаты горящими кошачьими глазами в поиске протезов. Наконец чиркнув зажигалкой и выдыхая дым сквозь зубы, он расслабленно огляделся — и заметил, что рука Курильщика в красном свитере Македонского свисает с верхнего яруса последнего, а прядь рыжих волос видна чуть выше.       Тогда он понял, что хотел сказать Дом — и серьёзно огорчился, потому что, зная обоих товарищей — он понимал, что от аромата им больше не избавиться. Сами-то они не виноваты, но вот Дом оказался шутником.       Оставалось лишь надеяться, что Слепой не будет сильно психовать, привыкнет.