Испытание Дазая

Достоевский перебрал в голове, кажется, все варианты, куда только можно было пойти до тех пор, пока его квартиру не восстановят после пожара. К сожалению, единственный возможный путь оказался один, и Достоевскому он, конечно, до жути не нравится. Из всех людей оставался только Дазай? Серьёзно? Даже если этих самых людей было не так много — бабушка и дедушка Фёдора жили очень далеко в посёлке, а ему нужно было контролировать процесс ремонта в квартире, он не мог уехать за тридевять земель. Гоголь — его второй друг и по совместительству возлюбленный, который об этом не в курсе — временно жил со своим младшим братом, так что Достоевский не хотел их смущать, прекрасно зная, что места в их квартире и без того мало, по крайней мере, лишней кровати у них точно нет. Гончаров… он сейчас был в другом городе, и даже если бы мечтал помочь Достоевскому, то не смог бы, потому что единственные ключи были у него с собой. Короче, Достоевский сам не был рад тому, что пожить придётся у своего замечательного друга, да ещё и бывшего в придачу, но что поделать. Кто его спрашивает-то? А Дазай будто только и рад этому, потому что моментально ответил, как сильно был бы счастлив увидеть таких гостей. Что ж, была не была. Достоевский постучался в деревянную дверь квартиры на третьем этаже, чувствуя сильный запах алкоголя в подъезде. Ему открыли практически сразу же, словно Дазай знал, в какое именно мгновение друг окажется у него на пороге. Прочувствовал, видать. — Ну здравствуй, — улыбнулся он, встретив гостя, и отошёл от входа, чтобы не перегораживать путь. — Да уж, привет, — вздохнул Достоевский, потянувшись к выключателю света в коридоре, чтобы было лучше видно, куда можно поставить обувь, но он почему-то не сработал. Хотя даже неудивительно, — надеюсь, что задержусь у тебя ненадолго. И спасибо, что принял. — Никаких проблем. Не чужие люди, — в ответ сказал Дазай, и, увидев, как Достоевский не смог справиться со светом, подошёл к щитку, стоящему перед дверью, и хорошенько стукнул по нему кулаком. Коридор осветился после этого сразу, — как там твоя квартира? — Всё не так плохо, как могло быть, но кухне конец, её переделывать нужно полностью. — Понятно. Что ж, чувствуй себя как дома! — Постараюсь, — Достоевский разулся и прошёл немного внутрь, оглядываясь по сторонам. Кое-что вдруг привлекло его внимание, — я здесь так давно не был… кажется, со времён, когда ты только въехал сюда. Ты что, ремонт сделал? Дазай гордо ударил себя кулаком в грудь, кивнув, и улыбнулся. — Как видишь, да! Здорово, что ты заметил. Они оба стояли в коридоре перед единственным изменением в интерьере, которое Достоевский и заметил — перед огромной странной картиной, закрывающей дыру в обоях, и разглядывали её, склонив головы и приложив свои большие пальцы к подбородкам. — Крестики-нолики из пончиков и бутылок колы — это глубоко. Сам нарисовал? — Попросил Ацуши. — Ясно. Куда я могу положить вещи? — Куда угодно. Хоть весь шкаф забери, у меня всё равно есть спинка стула. — Понял. Достоевский был не настолько наглым, чтобы трогать и перекладывать вещи Дазая, поэтому он просто убрал рюкзак на свободную полку в комоде, которую увидел, и подумал, что стоило бы сейчас поесть, ведь езда на другой конец города его утомила, да и он не успел позавтракать. В рюкзаке были какие-то запасы чипсов из магазина, но хотелось бы нормальной еды, например, макарон, поэтому Достоевский быстро спросил у Дазая, может ли он у него немного похозяйничать, и мысленно обрадовался, когда услышал положительный ответ. Но жизнь явно не готовила Достоевского к тому, с чем он столкнулся на кухне. — Дазай! — позвал он, таращась на страшное нечто в открытом холодильнике, не рискуя к нему прикоснуться, — что это? — А? Да это макароны с сосиской, — ответил он так, словно это было чем-то очевидным. — Смешанные в полиэтиленовом пакете? — Тарелок не было, — пожал плечами Дазай. Достоевский продолжил изучать взглядом холодильник, с каждой секундой чувствуя, как рвотные позывы становятся всё сильнее и сильнее. — Хорошо, а это что? С зелёным налётом. — Лаваш. — И сколько он ещё годен? — Две недели… если считать в обратную сторону. — Кхм… понял, а это что и почему тут? — О-о, очки! А я-то их искал! — обрадовался Дазай, схватив свои любимые солнцезащитные очки, и сразу их на себя нацепил. «Ладно, ладно, это всё можно будет и просто выбросить», — успокаивал себя Достоевский, глядя на пустые банки с водой из-под огурцов и прочего, пока не увидел разноцветную массу, размазанную по какой-то доске, что лежала на верхней полке. — Господь с тобой, Дазай, но вот это что? — Я сам готовил. — Кашу из мусора? — Торт! — Довольно. Достоевский закрыл холодильник и оперся о его дверцу так, словно только что пробежал десятикилометровый марафон, вымотавший его, а не просто увидел парочку типичных замашек Дазая. — Понятно. Я просто сварю новые макароны, они же у те- стоп, Дазай, где плита? — оборвался на половине первой фразы Достоевский, потому что обнаружил отсутствие главного на кухне. — Зачем? — Чтобы готовить. — Зачем? Короче, понятно. А ведь действительно, зачем Дазаю плита… сколько Достоевский помнил их совместную жизнь, тот мог и два дня не питаться, потому что в магазин выйти даже не хотелось. — Так, допустим. У меня в рюкзаке есть с собой несколько чокопаев, можем немного подогреть в микроволновке и съесть. У тебя же есть микроволновка, да? — Неа. — Нет? Серьёзно? — Да я на батарее грею, зачем она нужна? — Что ты там греешь на ней? — Макароны, например. Можешь пойти посмотреть, они должны ещё висеть. Глаз Достоевского, кажется, начал дёргаться, а ведь это только начало. Им предстоит жить вместе?.. Ужасно. — У тебя есть таблетки дома? — спросил Фёдор, схватившись за внезапно заболевшую от всего этого голову, чтобы немного помассировать виски и облегчить боль. Дазай предложил ему сесть на табуретку. Жаль, нет гарантий, что та не развалится. — Какие? — Любые от головной боли. — А, нет, нету, — выдохнул Дазай, засмотревшись на свои ногти. — А какие тогда есть? — продолжил настаивать на своём Достоевский, не желая выходить на улицу в аптеку. Хотя в такой ситуации это наоборот может оказаться великим спасением. — Сироп от кашля есть детский. Но там всего четверть, если ещё осталась. Я его в торт добавил для сладости, ибо сахар кончился. Достоевский вздохнул и перекрестился. Если честно, теперь даже напроситься к Гоголю и спать у него на полу в коридоре (даже если он этого точно не допустит) казалось лучшей перспективой, чем остаться. Он молча встал из-за стола и вышел в коридор, вздохнув, пока не обнаружилось новое открытие. — Эй, Дазай, а где у тебя туалет? — По коридору и направо, — криком ответил Дазай, не сдвинувшись с места, и через секунду после этого вновь увидел своего ненаглядного друга, который влетел на кухню, как пуля. — Я помню, что по коридору и направо. Я спрашиваю, Дазай, где туалет?! — А, да он разбился, пришлось снять. Завтра должны привезти новый. — Спасибо и на этом, — вздохнул Достоевский, скатившись по стене вниз, прямо на вздутый линолеум. Это не жизнь и не существование, а испытание. Причём на смерть, — ты ещё и отстойную музыку включил. Точно издеваешься надо мной. — Вообще-то это мой рингтон. И на песню эту не гони, не я выбирал, а Ацуши. — Что там поётся? «Тар тар таглия»? Я такое даже в садике не слушал. Поставь лучше Глинку. Или Мэнселла хотя бы, как вариант. — Иди ты со своим Глинкой, — отмахнулся Дазай, сбросив звонок. Уже третий за минуту. — И какому несчастному ты мог так понадобиться, что он тебе покоя не даёт? — Вот только не говори, что меня все так не любят. Как минимум ты здесь. — И то верно. В общем, кто там терроризировал телефон Дазая, так и осталось загадкой. Ну и ладно. Достоевский всё же пошёл в комнату, чтобы взять свой портфель, потому что он по-прежнему хотел есть и отдыхать. Ещё диван, на котором он, скорее всего, будет спать, находился в той же комнате, что и кровать Дазая, поэтому нужно было перетащить его хотя бы в коридор. Спать в одной комнате вместе не вариант, потому что Достоевский прекрасно знал, насколько могут затянуться их ночные беседы, а он сегодня был не в духе после переезда. Да его вообще не радовало хотя бы то, что у него квартира сгорела, тут рыдать надо. Ну, или почти сгорела. А когда он вышел из комнаты обратно, чтобы выбросить в мусорное ведро фантики, то прямо на него налетел Дазай, который, кажется, поскользнулся, и чуть не сбил Достоевского с ног, успев за него уцепиться. — Дазай, — на эмоциях почти вскрикнул он, еле удержавшись от падения, — ого, да прямо как в нашу первую встречу. Ты что, снова подкатываешь ко мне? — Случайно подкатил. Носки скользят. — А если серьёзно, то чем ты тут вообще занимался? И встань уже с колен, я понимаю, что хорош, но ты растянешь мою футболку. Убери с неё руки. — Я сам не знаю, чем занимался. Кран прорвало, я попытался убежать от воды, но немного оступился и стал кататься по квартире, удерживая равновесие. — Понятно, — вздохнул Достоевский, мысленно прикидывая, какой из вариантов лучше — пустить себе пластиковую пулю в висок или утопиться в раковине.

***

— Итак! Всем привет, кто будет смотреть это видео! Сегодня с вами я, непревзойденный Гоголь, и мой любимый младший брат. Поздоровайся, Сигма! — Мгм, — вздохнул Сигма, который уже успел устать от съемок. Начались они буквально пару секунд назад, да. Ему вообще было неловко перед камерой, но Гоголь говорил не волноваться, ведь видео скинет только «своим». Ага, «свои» — это его безответная любовь по имени Фёдор Достоевский, а на этом, наверное, всё. Единственный друг Гоголя и, пожалуй, единственный, кто может его вытерпеть целиком и полностью. — Мы будем играть в игру, которую я придумал сам. Это «игра в кальмара» в реальной жизни для сиблингов! Сигма, похлопай. Сигма похлопал в ладоши, даже не представляя, насколько дальше всё будет страшнее. — Итак, правила, — объявил Гоголь, поставив прямо перед Сигмой огромный стакан с чем-то, похожим на лимонад, — когда я отворачиваюсь, мой младший несовершеннолетний брат должен пить вот это пиво, так много, как успеет, а когда я поворачиваюсь, он должен замереть! Если не успеет, то я всё расскажу маме и скину ей это видео! — Коля, это шут- — Начали! Давай, Сигма, я не смотрю, — сказал Гоголь, отвернувшись. Сигма посмотрел сначала на стакан, потом на брата, потом снова на стакан- Так это не шутка… — Э? Сигма, ты куда? — удивился Гоголь, когда услышал, что тот встал со своего места и куда-то направился. — На недельку жить к родителям. Или к Ацуши в детдом. Гоголь проводил его взглядом, полным боли от столь низкого предательства родного человека, достал со стола телефон, выключил запись видео и взял в руки стакан с пивом, опустошив его за раз.

***

Достоевский к вечеру уже планировал самостоятельно предложить Дазаю парное самоубийство, потому что невозможно так жить. Однако Дазая, кажется, всё устраивало — он мог найти любую нужную себе вещь в хламе на столе, словно там ей и должно было быть место, и полумёртвые кухня с ванной его ничуть не напрягали. — О, знаешь, у нас с минуты на минуту будут гости. Не переживай, это мой лучший друг, Дзёно. Он очень хороший парень. — Я уже наслышан о неко- Договорить Достоевский не успел. В то же мгновение в коридоре послышался сильный шум, словно кто-то пытался ногой выбить несчастную скрипучую деревянную дверь. — А вот и он! Когда до того, чтобы дверь слетела, Дзёно оставался всего один удар, Дазай её открыл, поздоровавшись с другом и пропустив его внутрь. — Дазай, какого чёрта ты написал мне это в десяти соцсетях, но перестал отвечать на звонки?! Я подумал, что ты реально мог тут помереть. Знакомьтесь, Сайгику Дзёно. Потенциальный убийца Дазая Осаму в будущем. Характеристика «скверный характер» при рождении была вкачана на максимум. — Здравствуй, что он тебе написал? — вмешался в разговор Достоевский, вышедший в коридор встречать новенького, на что тут же получил ответ. — О, а ты и есть тот русский, который «пробрался к нему в дом и хочет убить»? Тебе помочь? — Если хочешь помочь, убей лучше меня. Я тут больше не выдержу. — Эй, вы, двое, грубо-грубо, — приподнял Дазай указательный палец, покачав им из стороны в сторону. — Лучше скажи, зачем ты мне всё это писал, — выдохнул Дзёно, успокаиваясь, и стал разуваться, потому что планировал войти в любом случае. — Ты же сам хотел ко мне прийти, я лишь поспособствовал тому, чтобы это случилось побыстрее, ведь я здесь не один, не смогу ждать тебя до ночи! — О нет, — Дзёно взялся за голову. Кажется, мигрени в этом месте были заразны, хотя в данном случае она просто усилилась. — Так, и что же у тебя сегодня случилось, раз ты аж написал мне, что собираешься прийти в гости? Неужели проблемы? — улыбнулся Дазай, перейдя к самому серьёзному — считыванию друга. Дзёно покраснел то ли от злости, то ли от чего-то ещё. — Помолчи, не то прибью. Я что, не могу соскучиться по лучшему другу? — Ты — нет, — залился неискренним смехом Дазай, как это обычно бывает, — кто угодно, но не ты. Давай, рассказывай, Достоевский тоже послушает. Да, Фёдор? — Как хотите. Хуже всё равно уже не будет, — пожал плечами Достоевский, надеясь, что всё происходящее за последние дни — один большой сон. — Итак, что твой жених сделал на этот раз, что ты решил от него сбежать? Снова смешал креветки с клубникой? Может, пожар устроил где-то, как у Достоевского? Мне жаль. — Неважно, — ответил Дзёно, отвернувшись, и пошёл на кухню мыть руки (он же и починит сломанный кран одним действием), — и он мне не жених. У тебя еда есть? — У него ничего нет, я собираюсь заказать пиццу, — Достоевский уже искал в телефоне нужное приложение, поэтому ответил почти сразу. Все трое уселись за кухонный стол, на котором кроме новогодних невкусных конфет и пустого кувшина для воды ничего не было. — Знаешь, ты мне нравишься. Я бы лучше дружил с тобой, чем с ним. — Можете продолжать, но меня это не волнует. Итак, Дзёно, давай, рассказывай, что случилось, ведь ночевать ты у меня не сможешь, диван занят. Вам всё равно придётся помириться, — Дазай скучающе подпёр щеку ладонью, глядя на друга максимально внимательным и проницательным взглядом. — Ты мне что, в мозгоправы записался? — Но разве ты не за этим обычно приходишь? — Нет! Просто Тэттё придурок! — Так что на этот раз? Дзёно выдохнул. Объяснить, наверное, в этот раз будет тяжело. Ещё и какой-то Достоевский слушает, хотя на него и плевать. Дзёно не нуждался ни в чьей поддержке и советах, просто ему становилось легче после того, как он покрывал всех трёхэтажной руганью. По итогу всё равно всегда всё оказывалось хорошо. — Всё-таки креветки с клубникой? — Нет. Он приготовил за меня обед. Дазай переглянулся с Достоевским. С такими запущенными случаями его «карьера психолога» ещё не сталкивалась. Тут сразу на носилки и в клинику? — И… что? — Сегодня была моя очередь, но он решил, что раз я уснул из-за больной головы, то буду не в состоянии это сделать. Меня это бесит. В этот же момент Дзёно чуть не раздавил в руке телефон, на который приходило уже десятое сообщение за полчаса. Разумеется, от Тэттё. — Я же не умер! Встал бы и сделал, какая разница, но нет. Он решил дать мне поспать и показать, как я бесполезен. Итак, стоило бы разложить по полочкам все произошедшие тогда события и их хронологию. Тэттё вернулся домой из магазина, купив курицу, грибы и лапшу, как и просил Дзёно. Он разделся, повесил куртку на крючок, помыл руки и осознал, что дома слишком тихо. Его возлюбленный должен был выйти в коридор и встретить его, чтобы забрать продукты, или должно было звучать, например, радио, телевизор, какие-то видео, аудиокниги — в общем, что угодно. Но из этого не было ничего. Он хотел его отыскать, поэтому решил начать со спальни, куда и пошёл, причём не зря. Конечно, Дзёно оказался именно там, тихо сопя в кровати. Тэттё вспомнил все его утренние жалобы на всё ещё болящую голову после того, как Теруко вчера весь день полоскала ему мозг своей любимой музыкой, поэтому не стал будить, ведя себя максимально тихо. Да Тэттё бы его в любом случае, если честно, не разбудил. Он лишь аккуратно укрыл Дзёно одеялом и вытащил у него из рук телефон, экран которого всё ещё горел. Кажется, с помощью экранного диктора перед сном он читал какие-то статьи в интернете. — Спокойной ночи, любимый, — едва слышно прошептал Тэттё и поцеловал Дзёно в лоб, прежде чем покинуть спальню. Обед он, конечно, собрался приготовить сам, причём специально для Дзёно, то есть без добавления своих специй и прочего схожего по цвету, что тот не жаловал. Зато когда Дзёно проснулся, он сразу же подскочил, стоило почувствовать запах готовящейся еды с кухни. Сообразил довольно быстро и даже проигнорировал не прошедшую мигрень, когда выбежал на кухню прямо к Тэттё. — Что ты здесь делаешь? — поинтересовался он, а Тэттё отвлёкся от готовки, отложив лопатку в сторону. — Ого, ты уже проснулся. Как голова? Не болит? — Тэттё подошёл чуть ближе, чтобы запустить ладонь в волосы любимого и погладить его по голове, но сделать этого не дали — запястье Тэттё было перехвачено и едва ли не вывернуто. — Что ты как мамочка?! Я спрашиваю, что ты здесь делаешь? Ты должен был меня разбудить! — Но я подумал, что тебе нехорошо. — Ты когда думаешь, мозг не забывай включить. Дзёно развернулся и ушёл, чувствуя себя очень странно. Тэттё ведь даже не сделал ничего плохого, только наоборот, но он ему нагрубил. Как обычно. — Сайгику, подожди! Дзёно не ждёт — надевает куртку, обувь, берёт телефон и уходит, Тэттё за это время только плиту успел выключить, чтобы ничего не сгорело. Спрашивается: «Зачем ушёл?». Тоже не особо понятно. Просто находиться дальше в этой квартире Дзёно было не по себе. Возвращаясь к реальному времени, Дазай и Достоевский всё ещё переваривали услышанную фразу. — Тебе просто не понравилось, что он заботится, как обычно? — спросил Дазай и встал, чтобы поставить чайник. К сожалению, тот отвалился от ручки, как только оказался поднят со столешницы, и чуть не раздавил ногу Дазая. — Мне не понравилось, что он тупит, как обычно, — сложив руки на груди, сказал Дзёно, — и вообще, хватит о нём. Я принёс колу, когда там пицца приедет? — Через полчаса. На самом деле было ясно, как белый день, что Дзёно был обеспокоен вовсе не заботой со стороны Тэттё, а, скорее, тем, что его посчитали слабым или в этом роде, даже если всё было не так. К тому же он явно беспокоился по поводу того, что не мог дать Тэттё то же самое в ответ. Он сам не заботился о нём так много и не знал, достаточно ли внимания проявляет в отношении своего парня. А спросить об этом было бы стыдно, если честно… — Но, слушай, разве это плохо? — оторвавшись от приложения с пиццей в телефоне, спросил Достоевский. — В плане? — Тебя ведь очень любят. Так повезло… Что-то Дзёно после этого призадумался, ему даже немного неловко стало. Любят… да, правда, его очень любят. А он в ответ ведёт себя вот так. — А ты что, любовью травмирован? Это «повезло» звучало жалко, — ничуть не стесняясь подобных заявлений, сказал Дзёно, сложив руки на груди, но Достоевский лишь вновь пожал плечами в ответ. — Да уж, Дзёно, вы с ним в этом похожи! Ещё немного, и это станет главным критерием, по которому я буду отбирать себе друзей. Он даже скоро побьёт твой рекорд, ведь страдает от того, что не может признаться, ровно полтора года! — Какой ещё рекорд? Я не страдал, — возразил Дзёно, удерживаясь, чтобы не ударить кулаком по столу. Достоевскому всё ещё было как-то всё равно, хотя эта тема и цепляла за больное. Тем не менее, кажется, на Дзёно что-то повлияло, потому что когда Тэттё позвонил, он, недолго думая, всё же снял трубку и поднёс телефон к уху. — Да? — Сайгику, прости меня. Если ты не хотел меня слышать, то лучше бы попросил уйти меня. Твоя голова ещё болит? — послышался сразу же голос из трубки, заставивший Дзёно вздрогнуть. Тэттё его любит… И извиняется, хотя по сути даже не виноват. — Я у Дазая и скоро вернусь. Нет, не болит, — Дзёно солгал о последнем лишь потому что рядом были лишние уши. Может, когда он вернётся домой, им с Тэттё предстоит серьёзный разговор о том, что будет считаться слабостью, а что нет… в зависимости от этого он решит, как ответить. — Хорошо, тогда я буду ждать, еда скоро остынет. Если что, вызови такси. — Ага, пока. — Пока! И на этом их столь короткий разговор был закончен. — Я… — начал говорить Дзёно, отложив телефон в карман, — наверное, поеду домой. — Быстро ты. Ладно, а колу хотя бы оставишь? — Ага, сейчас! — с сарказмом сказал Дзёно, но колу почему-то всё-таки оставил. Наверное, цена за сеанс психотерапии. Сеанс, состоящий из одного предложения, сказанного Достоевским из-за собственных эмоций. — Отходчивый у тебя друг, — заметил Достоевский, когда дверь захлопнулась и прошло несколько минут с тех пор, как Дзёно ушёл, — сказал пару фраз и ушёл. — Он немного вспыльчивый, не обращай внимания. Главное не начать ему помогать по-настоящему, если не хочешь умереть. Или остаться без пары ногтей. — Ясно, я так и подумал. Кстати, пицца уже совсем близко. — Какую ты заказал? — Четыре сыра. — Фу! — Что «фу»? Нормальная пицца. Напомни, почему наши вкусы совпадают во всём, кроме неё? — Потому что мы были созданы почти одинаковыми, только вот я, как любой нормальный человек, эволюционировал из обезьяны, а тебя создал твой любимый Бог, решив списать у эволюции, но не точь-в-точь. — Не продолжай. А если бы Дзёно задержался тут и застал этот диалог, то наверняка сказал бы, что Дазай ещё не успел эволюционировать. Благо, он ушёл. Вдруг на телефон Достоевского пришло сообщение от Гоголя. Сообщение, которое заставило улыбнуться и обрадоваться от осознания того, что этот ад с Дазаем мог закончиться так быстро. Младший брат Гоголя уехал, так что тот от скуки сам решил Достоевскому предложить пожить у него. А ведь Гоголь ещё даже не знал про пожар.

***

— Спасибо, что пригласил. Ещё немного времени у Дазая, и я бы рехнулся, — сказал Достоевский, когда Гоголь открыл перед ним дверь, и зашёл внутрь. — Это тебе спасибо, что пришёл! А что у тебя там с Дазаем было? — поинтересовался Гоголь, услышав, что чайник на кухне закипел, — чай же будешь? — Буду. Я напросился к нему пожить на время, у меня просто недавно в квартире пожар случился, но это оказалось невыносимо. С последнего дня нашей встречи его дом стал ещё хуже, там просто невозможно жить. — Пожар? Подожди, серьёзно? Почему ты не написал? Ты в порядке? — стал заваливать вопросами друга Гоголь, — ты ведь мог сразу прийти жить ко мне! — У тебя тут Сигма, так что я не хотел вам мешать… и я в порядке, спасибо за беспокойство. — Ну ты даёшь, Федя. Я бы освободил тебе комнату, думаю, Сигма всё равно был бы не против. — Нет, спасибо. Но я рад, что в итоге всё сложилось так. — Да уж, это благодаря игре в кальмара в реальной жизни! Кстати, хочешь попробовать? Ты, конечно, не мой младший брат, но тоже сойдёт. Достоевский улыбнулся. — Конечно, если ты хочешь. — Тогда попозже! Сейчас идём ужинать. На кухне уже поджидала открытая пачка печенья, а Гоголь налил дорогому другу чай в кружку, которая им использовалась в этом доме каждый раз, когда он приходил, так что негласно считалась его собственной. — Пока мы тут сидим, сыграем во что-то? — предложил Гоголь, мысленно посылая все правила по типу «когда я ем, я глух и нем». Кому они нужны. — Например? — Например, в две лжи и одну правду! Как тебе идейка? — Я не против. Гоголь сглотнул. Конечно, Достоевский согласился сыграть с ним в это, подобного и стоило ожидать, но вот то, что задумал сам Николай, заставляло нервничать, потому что идея с игрой сидела у него в голове так давно… — Ладненько, я начну, — радостно сказал Гоголь, отпив немного чая. Внутри он волновался немного больше, чем показывал, — первое: у меня чёрные волосы. Второе: меня зовут Николай. Третье: я пью не чай. А. Очень увлекательно и вовсе не очевидно, конечно. Ладно, раз Гоголь того хочет, можно и перетерпеть. — Второе — правда. Теперь моя очередь? — спросил Достоевский, на что получил кивок в ответ, — ладно, так… первое: в ароматизатор этого чая добавлено чересчур много диацетила. Второе: я сейчас говорю с громкостью в пятьдесят децибелов. Третье: норма освещенности в люксах на эту комнату около ста пятидесяти. — Федя, давай лучше снова я загадаю. Достоевский пожал плечами. — Итак, слушай внимательно, — Гоголь собрался с мыслями, выдохнул и приготовился сделать то, что планировал уже столь долгое время, а сейчас наконец-то выдалась подходящая возможность, — первое: Сигма не мой родной брат. Второе: мы сейчас не у меня дома. Третье: я люблю тебя, Федя. Гоголь выдохнул так, словно произошло что-то невероятное, и стал ждать, а Достоевский как будто всерьёз задумался, не зная, что и ответить. — Сигма приёмный?.. — Не угадал. — А у кого мы дома? — У меня. — Третье должно быть правдой? — Да, такие правила. — То есть ты меня любишь? — По правилам да. Извиняюсь, что признался так неловко, с ходу рубанул, но ты всё же должен наконец-то узнать. Если тебе неприятно, я пойму. — Всё хорошо, можем продолжить игру, — сказал Достоевский, протянув руку Гоголю, — итак… первое: волосы у меня белые. Второе: меня зовут Николай. Третье: я люблю тебя тоже. Где-то расстроился один Дазай, потому что рекорд его лучшего друга пока что так никто и не побил.