Школьные будни

Федя тряхнул головой, убирая волосы с лица. Щеки заливал румянец. Черная ручка лежала на полностью исписанном развороте и Басманов с удовольствием перечитывал только что появившийся текст. Федя писал фанфик — очень нежный, очень пикантный, очень… В общем — со всех сторон это самое «очень». Немного кое-где подредактировать, и можно хоть сейчас выкладывать в интернет. Что, собственно, автор и собирался делать — только не сейчас, а чуть позже — после урока. Доставать телефон на литературе было равно самоубийству. А Басманов пока хотел жить. Задумавшись о том, где и что именно нужно подредактировать, парень не заметил, как над ним навис Иван Васильевич. — Фёдор! — голос Грозного был ласков и вкрадчив, но вот глаза… Не зря говорится, что они — зеркало души. Ведь сейчас в душе преподавателя бушевал шторм. Басманов — лучший ученик, занимающий буквально всегда призовые места на различных олимпиадах и конкурсах по литературе — уже который урок сидел и витал в облаках. А сегодня строчил что-то в тетради, словно урока не было вовсе, а парень так, время скоротать пришел. Только когда тетрадь закрылась и куда-то исчезла со стола, а ручка ударилась о дерево с характерным тихим щелчком, Басманов очнулся и щеки залились ещё большим румянцем. — Иван Васильевич… Отдайте тетрадь… Пожалуйста! — Нет. Заберёшь после всех уроков. И прекращай витать в облаках. Сегодня, так и быть, оценку не поставлю, но учти — ещё один промах и тебе будет плохо. Грозный, перелистывая тетрадь, вернулся к столу. Отложив её в сторону, Иван Васильевич метнул недовольный взгляд в сторону ученика и продолжил вести урок. Басманов с грустным вздохом лег на парту и прикрыл глаза. Зная учителя, он не надеялся на то, что легко отделается. Грозный отличался жесткими методами — он мог сделать буквально все: выкинуть чью-то тетрадь в окно (предварительно порвав её на несколько частей), мог на весь класс прочитать те или иные записки, перебрасываемые между учениками — и тогда влетало как от других учителей (если там писалось о них), так и от родителей. Он мог оставить после уроков, чтобы ученик помог уборщице вымыть весь этаж. Жаловаться на него не получалось — точнее, получалось, но ничего с ним сделать не могли. Хотя бы потому что Грозный имел много знакомых в ФСБ и сам мог позвонить и пожаловаться так, что тебя буквально через несколько минут не будет не то, что в школе — в городе про тебя забудут напрочь. И вот, отмучившись в непонятном ожидании оставшиеся три урока, Басманов постучался и зашёл в кабинет с табличкой «литература» (под которой довольно часто появлялась бумажка с подписью «забудь надежду, всяк сюда входящий», но её, наверное, уже сняла уборщица). Грозный сидел за столом и листал толстую тетрадь, почти до середины исписанную ровным красивым почерком. Басманов нервно сглотнул и сделал шаг по направлению к учительскому столу. Но увидев страницу, которую читал мужчина, парень запнулся, снова покрываясь красными пятнами. Федюша питал одну маленькую слабость — к учителю литературы. Сложно было признаваться в том, что этот странный мужчина, в прошлом сорвавший по здоровью то, что могло вылиться в удачную карьеру ФСБ-шника, с холодным, прожигающим будто насквозь взглядом, привлекал подростка и заставлял его сердце биться чаще. Ещё сложнее было признаться в том, что с каждым днём чувства крепли в нём в геометрической прогрессии и в голове уже не оставалось места для фантазий — они вылились на бумагу. Стихи, зарисовки, а вот теперь и очень нежный, чувственный и развратный фанфик, который он писал на уроке и который сейчас читал Грозный. Подняв глаза на ученика, Грозный закрыл тетрадь и отложил ее в сторону. — И как это понимать, Басманов? Ты и я. Как тебе такой бред только в голову смог прийти? — Это не бред, — парень ещё сильнее покраснел. Глаза забегали по кабинету, стараясь не смотреть в карие омуты напротив. — Т.е. это твое признание в любви? Оригинально, конечно, но я не оценил. Твои чувства, я имею ввиду, а так этот рассказ хороший. И поэтому деловое предложение — ты отправляешься на поэтический чемпионат с командой от нашей школы, будешь там капитаном. И ещё поедешь на городскую олимпиаду по литературе. Если хоть где-то провалишься — это чудесное творчество, кое-где подредактированное, будет достоянием всей школы. Понял меня? Федя выдохнул. Оценив и взвесив все возможные варианты, парень кивнул и чуть улыбнулся. Он забрал тетрадку со стола и оценивающе посмотрел на преподавателя. Ну вот не верил, что так легко отделается. — Иди уже, Басманов. Глаза не мозоль. Голос Грозного из насмешливого становится обратно строгим. — Глаза не буду. А вот член… Но резкий удар кулаком о стол заставил парня подскочить и пулей вылететь из кабинета литературы. Хлопнула дверь. Грозный, откинувшись на спинку кресла, прикрыл глаза. Любят его, оказывается. Мечтают о нем, желают. — Феденька. Федя. Фёдор, — мужчина смаковал имя парня на языке. Хмыкнув, он встал и начал немного разминаться. Перед глазами стоял образ ученика. «Федора Басманова, вот он кто. Нежная, временами порочная, но все же Федора», пронеслось в мыслях Грозного. Спустя почти две недели после этого разговора, Басманов устало плюхнулся на стул и скрестил руки на груди. Грозный, прищурившись, посмотрел на ученика. — Почему отказываешься? — Не вывожу. — Точно уверен в этом? — получив в ответ утвердительный кивок, мужчина лишь пожимает плечами. — Зря, Феденька, зря. Хорошо ты стихи читаешь, импровизируешь неплохо, весь из себя стараешься. Басманов лишь закатил глаза. Как тут ни стараться, коли грозят гадости всякие сделать. — Я олимпиаду пропустил из-за чемпионата. И вообще, я вам этих чудиков до финала довел? Довел. Третье место занял? Занял. Я не виноват, что на словах там каждый Лев Толстой, а на деле… — А на деле то самое место, куда ты хочешь приземлиться. Получив удовлетворение от красных щек, глухого рычания и от злого, затравленного взгляда Басманова, Грозный подошёл к ученику и, наклонившись, поцеловал его в губы. Федя тут же прижался своими губами к его губам, боясь разрывать поцелуй. Вдруг окажется, что это приснилось. Но нет — тонкие губы вжимаются в пухлые, жадно целуя и никак не желая отрываться. Когда наконец кислород заканчивается, Федя отстраняется первым. Тяжело дыша, он продолжает чувствовать поцелуй и с непонимающей улыбкой смотрит на учителя. Тот приводит себя в порядок и возвращается к своему столу. — После седьмого урока жду тебя здесь. Чай пить будем. — С тортиком? — Федя улыбается, чуть облизывая губы. — С тортиком, — улыбаются ему в ответ.