Гордость

Когда Джонатан услышал тихий стук в дверь, по окнам хлестал яростный непрекращающийся дождь. Он подумал: вдруг это всего лишь ветка, толстая ветка того огромного, не влезающего во двор дерева, листву которого ему приходилось убирать каждую долгую промозглую осень. Ветви, должно быть, особенно тяжелы в ливневые дни; под грузом влаги они свешиваются до самой земли, а от сильных порывов ветра способны громкими бухающими ударами сотрясти весь дом. На какое-то время, уверившись в этом, Джонатан успокоился и уткнулся в книгу, как ни в чем не бывало. Однако стук повторился, стук какой-то тревожный и более осмысленный. Не было слышно привычных завываний ветра со стороны камина. «Это не дерево», — с какой-то обреченностью заключил Джонатан. Он все еще медлил и не решался встать. В такую погоду у него едва находились силы на то, чтобы показать живого себя угрожающему внешнему миру. Наконец он пересилил себя. Пол под ногами сквозил холодом и отрешенностью; диван с пледом был куда приятнее на ощупь. Серая тень за дверью не пугала, скорее, расстраивала своей реалистичностью. «Все-таки с неживыми иметь дело куда проще», — усмехнулся про себя Джонатан. Как историк он знал, о чем говорил — те люди из прошлого, которые представали в его исследованиях, ничего от него не требовали, не являлись к нему против воли (не считая снов) и не нарушали его уклад жизни. Он сам выбирал время для того, чтобы вернуться к ним, узнать об их достоинствах, недостатках, авантюрах, криминальных и любовных похождениях, обстоятельствах и причинах их смерти, равно как и рождения — в этом была его страсть. Было особое удовольствие в том, что эта страсть протекала в контексте исторически сложившейся временной дистанции — он увлекался теми, кого уже не было в живых, и это казалось ему гарантией безопасности и независимости собственной личности и вместе с тем приятного времяпрепровождения. Когда дверь открылась, Джонатан увидел лицо того, кто явился прямиком из его прошлого и кого он, наверное, и не предполагал больше встретить в своей жизни. Он мгновенно узнал этого человека, хотя его аура, его взгляд странным образом переменились. Если раньше все его тело будто излучало презрительную насмешку над всем сущим, то теперь эта сгорбленность, эта скованность в движениях выдавали отчаяние, едва прирученную, приструненную боль. Это было похоже на безмолвный зов, на мольбу, и Джонатан чувствовал растерянность, явно осознавая себя тем, к кому они были обращены. — Том… — спустя несколько мгновений выдохнул он. Человек посмотрел ему прямо в глаза. — Джонатан… — донесся в ответ тихий голос, и Джонатан почти не узнал его. Тот голос, из его школьного прошлого, был более уверенный, более смелый. В нем, должно быть, было много бравады, много превосходства, оттого он казался таким высоким, таким надменно торжествующим. Но этот голос, бесцветный, блеклый, был всего лишь призраком самого себя. — Что ты здесь делаешь? — спросил Джонатан. Человек склонил голову. Вопрос словно поставил его в неловкое положение. Он отвел взгляд, он содрогнулся — возможно, сама мысль о том, чтобы объяснить, была невообразимой, до ужаса нелепой. Джонатан вдруг заметил за спиной собеседника непрекращающийся ливневый поток и с готовностью махнул рукой. — Заходи в дом, ты совсем промок. Человек ничего не ответил. Он перешагнул через порог — дверь за ним закрылась. Поставив на пол большую дорожную сумку, он снял блестящий от дождевых капель черный плащ. Можно было подумать, он был в пути уже несколько суток — вид его был бледным и изможденным. Из рук Джонатана он принял сухое полотенце и скромно протер им руки. Вода продолжала капать с его волос, но он только иногда промокал их, не решаясь накинуть полотенце на голову. — Хочешь чаю? — спросил Джонатан. — Если тебе не будет сложно. — Без сахара? — Да. Молчание между ними гасили лишь шум дождя и легкое посапывание чайника. Джонатан старался не следить за гостем слишком пристально, но все его мысли были сосредоточены на нем. Поначалу не давя расспросами, он мысленно пытался разгадать произошедшее сам. И невольно, с каждым новым суждением, уносился в прошлое, где когда-то оставил Тома, без надежды вернуться. Это не была история дружбы или любви. Сложно даже сказать, что Джонатан действительно был когда-либо влюблен в этого человека. Скорее, Том казался ему интересным человеком. Казался, потому что Джонатан на самом деле не был близко знаком с ним. Хотя Джонатан был из тех, кто всегда предпочитал ориентироваться на факты и всячески избегал как идеализации, так и пренебрежения, Том для него был фигурой в некотором роде литературной и легендарной. Это было странно, потому что он не был ни добрым героем, ни злодеем — и в сущности мало чем мог похвастать — так казалось на первый взгляд. Никаких подвигов, никаких невероятных успехов, никаких протестов. В школе и без него хватало отъявленных негодяев, которые без конца измывались над младшекурсниками, устраивали дебоши в отсутствие учителей и стремились установить какой-то свой, понятный только им порядок. Но Том был тем, кто все время появлялся рядом с теми, кто был неуемен в своих желаниях. Он легко находил общий язык с каждым, кто обращался к нему, но дружил лишь с избранными. Конечно, его отец владел большим пакетом акций и контролировал поставки в страну важных ресурсов, и поэтому Том не мог не принадлежать к местному элитному клубу. Младшекурсники немного побаивались его, однако, если быть честным, дело было не в его харизме или физической силе, даже не в его авторитете. Просто за Томом стояли люди, которые могли значительно усложнить жизнь любому, кто встанет на их пути. Откуда Джонатан знал его? Джонатан был младше на год, проводил большое количество времени в библиотеке и в интеллектуальном клубе, где юноши развлекали друг друга заумными беседами с множеством терминов и цитат из Платона, Марка Аврелия, Сенеки и чтением стихов Китса, Гейне, Шелли. Том никогда там не появлялся. По большому счету Джонатан понятия не имел, чем интересуется Том. Он вечно видел того в окружении людей его статуса. У них была сплоченная компания. Они бороздили весь кампус на предмет новых жертв, могли прицепиться к какому-нибудь пареньку и отчитать его за неряшливый внешний вид. Их нередко сопровождала парочка мальчиков с младших курсов, которые, по-видимому, хотели сблизиться с ними и заручиться их поддержкой. В школе была установлена нехитрая система самоуправления: несколько старшекурсников делили между собой обязанности по установлению дисциплины, поощрению отличившихся и наказанию провинившихся. Дети с младших курсов могли контролировать собственные группы и избежать сурового приговора, приняв удар на себя или найдя козла отпущения. Джонатан лихорадочно старался припомнить, какую роль во всем этом играл Том. Он был очень привлекателен, здорово играл в регби и футбол. К нему часто обращались с просьбой разрешить какой-нибудь конфликт или вопрос, но сам он никогда не был частью разворачивающегося действа. Он как будто все время пребывал в тени и наблюдал. Наблюдал, как на кого-то кричат, кого-то прижимают к стенке, лишают опоры, душат. Обычно это был Малкольм, старый добрый старик Малкольм, садист до мозга костей. У него никогда не ладилось с учебой, но это было неважно. Если находилось, чем поживиться, Малкольм был более чем счастлив. Сын чиновника парламента, он был очень популярен среди своих богатых сверстников. И его бычья шея и выпяченные красные скулы не оставляли сомнений в том, что Малкольму нельзя отказать ни в чем из того, что он попросит. Вернее, прикажет. Том был его правой рукой. — Держи, — Джонатан подал мужчине кружку крепко заваренного черного чая. Том сидел, сжавшись в несообразный комок, полотенце, прислоненное к волосам, медленно сползало вниз по его плечам. — Спасибо, — ответил Том. Он изо всех сил пытался отогреться. Джонатан недолго думая начал растапливать камин, потихоньку подкидывая дрова в разгорающееся пламя. По полу повеяло неотчетливым теплом. Джонатан не знал, что сказать. И о чем он может спросить, он тоже не знал. Может, сказывалась их давняя неразговорчивость друг с другом, ведь в школе Джонатан столкнулся с Томом только два раза. И оба раза они чувствовали неловкость. Однажды они проходили мимо друг друга в коридоре, и Том внезапно окликнул его. Он нес в руках груду учебников и напоминал видом обычного школьника, спешащего на занятия. Может, в тот день он помогал профессору, Джонатан так и не узнал, да и Том заговорил с ним по другой причине. Он сказал, что слышал, будто Джонатан очень хорош в литературе и истории, и намекнул, что Джонатан мог бы с ним позаниматься. Том был смущен тем, что завязал среди дня подобный разговор. Джонатан ничего такого не заметил, но просьба Тома обескуражила его. К тому времени он был наслышан о нем, но в очень противоречивом ключе. Кто-то избегал его, кто-то был тайно увлечен им, а кому-то хотелось свернуть ему шею… Джонатан ответил, что подумает. Очевидно, затея Тома не удалась, и до конца неизвестно, почему так случилось… Джонатану было все равно, с кем заниматься и на пару грызть гранит науки. Он не считал себя очень умным, не распознавал в себе учительских способностей. Идея Тома, как он подозревал, больше говорила о попытке сближения с Джонатаном, чем о повышении уровня знаний. На протяжении всего существования школы существовала традиция, по которой старшекурсники могли благоволить отдельным младшекурсникам и выступать их покровителями. Это была своеобразная игра со своими рисками и выгодами. — Я тебя побеспокоил? — резко спросил Том. Его голос был скрежещущим, сухим, словно он проглотил горсть гвоздей и они застряли в его горле. Джонатан подумал, что из-за дождя он мог подхватить какую-нибудь заразу. — Нет. Точнее, ничего важного. — Как снег на голову свалился, да? — вдруг болезненно засмеялся Том. И отрешенно добавил: — Или кое-что похуже. Он почти не пил чай, только без конца тер о горячую кружку продрогшие пальцы. Они были странного сиреневого цвета. На мгновение Джонатан поймал себя на мысли, что принимает в гостях настоящего мертвеца. Что если Том давно умер, а он об этом просто не знает? Джонатан сокрушенно вздохнул, поворошил дрова в чреве камина и присел на диван. — Что случилось, Том? — спросил он спокойно. Что ж, Джонатан мог попробовать начать с самого простого. Похоже, им было некуда торопиться. Он вдруг вспомнил, какой была их вторая встреча. Тогда тоже шел дождь, и Джонатан, выходя из библиотеки, брел по безлюдному кампусу под зонтом. Он завернул за угол. Холл главного здания был пустым. Он решил по пути в общежитие заглянуть в часовню. Ее двери были чуть приоткрыты. Внутри было прохладно и одновременно душно. Джонатан тихо притворил за собой дверь и расслышал плач. Не навзрыд, без голоса, секущееся сопение и всхлипывание. Шум доносился из исповедальни. Священника не было. Одним решительным движением Джонатан отодвинул занавеску и вдруг встретился взглядом с Томом. А если бы там оказался не он, а Малкольм или кто-нибудь из его половозрелых друзей, готовых врезать по первому щелчку или окунуть твою голову в унитаз? Джонатан тогда не думал об этом. Вероятнее всего, он ни о чем не думал, а его движение было всего лишь следствием какого-то древнего невыразимого инстинкта. Томом правило что-то похожее. Он бросился к нему на шею. Они обнялись как-то скомканно, неуверенно, руки Джонатана висели вдоль тела, пока он не стал ощупывать ими спину Тома. А он продолжал плакать. И ни слова не сорвалось с его губ, хотя Джонатан чувствовал, что что-то в нем просится наружу. Что-то страшное и жестокое. Сторона его жизни, о которой он не смел говорить вслух. Они пробыли там вместе несколько минут. Потом послышался шорох. Может, вернулся священник, а, может, служка занимался уборкой за алтарем, но Том резко отпрянул от Джонатана и скрылся за дверью. В его руках осталась только пустота, хотя кто знает. Возможно, когда в них был Том, пустоты было еще больше и она была как никогда пугающей и осязаемой… — Что случилось? — повторил Том. — Так много всего случилось, что я не знаю, с чего начать. — Возможно, тебе стоило выговориться еще тогда? — спросил Джонатан, снова воскрешая в памяти случай в часовне. Том сначала не понял и посмотрел на него немного испуганно, большими, широко открытыми глазами. Но затем в его выражении лица что-то изменилось. Он вспомнил. — Возможно, — ответил он. — Но я боялся говорить. «А был кто-то, с кем ты без обиняков чем-либо делился?» — спрашивал про себя Джонатан. Но в этот самый момент, когда происходил их диалог, вязкий и медленный, как постепенно загустевающее желе, он решил как можно больше молчать и слушать. Сказать по правде, Джонатан сам был немало напуган, когда увидел в руке Тома набитую вещами дорожную сумку. И у него промелькнула мысль выставить его за дверь, сослаться на занятость или болезнь. Джонатан подумал, что впускает в дом нежелательное прошлое. А оно, должно быть, выслушав все обвинения и проклятия, само бы не заставило себя задержать. Но вот Джонатан предложил Тому зайти, и теперь не было никакого другого выхода, кроме как принять и выслушать его. Он сам загнал себя в ловушку. Том постепенно привыкал к окружению и расслаблялся. С его волос больше не капала вода. Он отставил остывшую кружку в сторону, вытащил из кармана телефон, распотрошил его, вынув аккумулятор и сим-карту. — Ты от кого-то скрываешься? — вырвалось у Джонатана. Том неловко улыбнулся и вдруг спросил: — Можно я у тебя поживу? Ты живешь один? — Да, один, — и немного помедлив, Джонатан все-таки добавил: — Поживи. Он не понял, почему так быстро согласился. Ему всегда комфортнее всего было наедине с собой. Джонатану не нужны были ни приятели, ни друзья, ни девушки. Он не жаждал чужого внимания и признания, не ловил в себе отголоски желания подчиняться и восхищаться кем-то другим. Он хотел, чтобы его оставили в покое, наедине с его историями, его героями и их страстями. Фантазии были тем лучшим, что позволяло жизни расцвести в его глазах. Но Том остался в его доме. В этот вечер они больше не разговаривали. Джонатан проводил его в свою спальню, расстелил ему постель, дал чистое полотенце и сменное белье. Так просто… Ради того, кто явился из прошлого, он был готов претерпеть неудобства и переехать спать на диван в гостиной. Было ли этому какое-то объяснение? Джонатан пытался догадаться, рыща в усталой голове в поисках ответов. Но там не было ничего, кроме гнетущего чувства отчаяния. У него пропало всякое желание читать. Джонатан еле сдерживался, чтобы не зарыдать. *** Он плохо спал. И так было несколько ночей подряд, несколько недель, может, две, а, может, три… Но Джонатана утешало понимание, что Том тоже прозябает в бессоннице. Встает среди ночи, идет на кухню, наливает себе воды или молока, полощет горло и сплевывает, словно на приеме у стоматолога. Подслушивая, Джонатан морщился и закрывал глаза. Почему они не могут просто сесть и поговорить друг с другом? И почему Том вообще явился в его дом без всякого приглашения? Джонатан даже не помнил, когда успел дать ему свой адрес. Когда они закончили школу, их пути разошлись. Джонатан слышал, что Том намерен сделать адвокатскую карьеру. Припоминая его деятельность в школе, он не был так уж удивлен его выбором. Но вскоре пролетело целых семь лет. И никаких новостей о блестящих делах Тома не последовало. Ничего, полная тишина. Джонатан, конечно, нарочно не следил за его жизнью. Он писал докторскую диссертацию, а в свободное время изучал интернет-пространство на предмет разнообразных сплетен и слухов. Это было хобби, безобидное развлечение, которое снимало напряжение от умственной работы. Как-то ему показалось, что он увидел среди всех этих слов фамилию Тома. Но он не придал этому значения. Не такая уж у него редкая фамилия, а, кроме того, речь могла идти об его отце, брате или родственнике, а это было уже куда менее интересно. Когда они в очередной раз пили кофе, Джонатан все-таки спросил: — Откуда ты узнал мой адрес? — Старым дедовским способом. Телефонная книга, — ответил Том. — Джонатан Фейгенбаум. Ну и фамилия… Впрочем, ты и сам знаешь. Да, Джонатан отлично всё знал. Его отец был немцем и нередко говаривал, что в Англию его занесло совершенно случайно, попутным ветром. Среди джентльменов и тех, кто ими притворялся, он чувствовал себя полным идиотом, потому что был прямой как рельса и не умел выслуживаться и льстить. Поэтому норовил все время сбежать от матери Джонатана. Так и получилось. Когда Джонатану исполнилось четырнадцать, его родители развелись. Может, то, что он чувствовал себя чужаком, где бы он ни был, передалось ему по наследству от отца? Почему-то, несмотря на то, что его отец вырвался на свободу, он продолжал слать Джонатану деньги и дорогие подарки — часы, галстуки, портмоне. Все это казалось ему проявлением хорошего тона, а Джонатану доставляло сплошные неудобства. Он передаривал подарки отца своим немногочисленным приятелям. Джонатан никогда ничего не дарил Тому. Но ему бы и в голову не пришло преподнести что-либо из отцовской коллекции такой крупной «шишке». Сейчас он тоже не чувствовал такого позыва. Только что-то, похожее на сострадание или сожаление, засосало у него под ложечкой. Нервы ни на шутку обострились, и он был готов перевернуть вверх дном дом, чтобы привести себя в порядок. Но при Томе приходилось сдерживаться. — Ты надолго у меня? — наконец спросил Джонатан. Прошел уже почти месяц, а Том отмалчивался. Было видно, что ему тяжело, но Джонатану не особо хотелось вытягивать из него исповедь. Он не мог припомнить, чтобы когда-либо мечтал стать пастором или проповедником. Религия вообще была для него довольно спорной темой. — А что, уже надоел? Том мог так отшутиться, это было в его манере. Увиливание, манипулирование, жонглирование словами и чувствами… Интересно, кто-нибудь когда-нибудь хотел его убить? Ну, из тех ребят, которых он уловками завлек в сети Малкольма и его прислужников. И почему он этого не сделал? Что остановило? Вот хотя бы тогда, когда цепь вдруг распалась и звенья оказались каждое само по себе, без поддержки другого. После выпуска из школы. — Не надоел. Просто интересно знать причину, — сказал Джонатан. А сам он разве хотел его убить? Нет, Джонатан не стал бы. Но было в облике Тома что-то уродливое. Что-то отвратительное и отталкивающее. И вместе с тем Джонатан жалел его. Как это возможно? — Ты единственный, кто сможет понять, — ответил Том. Джонатану не хотелось понимать. Просто узнать причину, а потом отпустить этого беспомощного человека в свободное плавание. Хоть он и выглядит так, будто собрался помирать, вряд ли он останется без приюта. — Ну так в чем дело? — раздраженно спросил он. Том напрягся. — У меня рак. — И какое отношение это имеет ко мне? — Никакое, — пожал плечами Том. — А, может, самое прямое. Никогда точно не узнаешь. Но дело не в этом… — Зачем тогда ты мне это сказал? — сквозь зубы проговорил Джонатан. Что-то темное застлало ему взор, он повернулся к раковине и плеснул в лицо воды. Он был зол на себя, на Тома, на весь этот мир. Почему все это происходит в его доме? — Потому что я скоро умру. И мне нужен свидетель моих преступлений. — Так ты ищешь судью? — усмехнулся Джонатан. Он вдруг повеселел и подошел к Тому. Ему не передалось забавное настроение собеседника. — Ты многое знаешь, Джонатан. Ты можешь понять, почему я оказался в таком положении. — Ты что, веришь во все эти бредни про связь между обидой, гневом, чувством вины и опухолью? Надо же, я и не подозревал, какой ты наивный… — Джонатан! — он вскрикнул резко, как подстреленная в полете птица. Джонатан замер, ожидая продолжения. Лицо Тома дернулось, изошло смутной судорогой и потемнело. Оно стало похоже на лицо восьмидесятилетнего старика. — Пожалуйста, хватит. Том опустился на диван. Ну да, может, он и не спал, потому что его мучали боли. А Джонатан не спал, лишь потому что отвык спать в одном доме с не очень знакомым человеком. Он всегда очень долго привязывался к другим людям. — Насколько все серьезно? — спросил он Тома. Тот нахмурился, поворошил волосы на затылке и тихо заплакал. Что это за слабость? А ведь ему не десять лет… — Это вопрос нескольких месяцев. — И ничего нельзя сделать? — Я не хочу. — Как не хочешь?! — Я не имею права, Джонатан. Не после всего того, что я успел сделать. Джонатан задавался вопросом: когда у него проснулась совесть? Когда Том взглянул на происходящее вокруг него по-другому? А, может, это и не совесть? Может, страх, богобоязненность, ночные кошмары… Черт его знает, почему Джонатан должен верить ему и его сладким речам? Всё это не слишком убедительно. Он поднялся и прошелся по комнате. От двери до окна не так уж много места, можно устроить скромную вечеринку для своих, но Джонатан никогда не приглашал сюда друзей. Теперь на диване сидит Том. Сидит и плачет. Где-то внутри него с ошеломительной скоростью разрастается опухоль. Что он знает о Томе? — Я ничего не слышал о тебе с момента выпуска из школы, — бросил Джонатан как бы невзначай. Том поднял на него глаза, светло-серые, прозрачные. В них колебалось желание поделиться чем-то личным. — Я болел. — Что, тоже рак? — Ха, нет, — улыбнулся сквозь слезы Том. — Депрессия. Панические атаки. Бессонница. И другие сумасшествия. — Ты ходячее недоразумение, не так ли? — пошутил Джонатан. Но вскоре шутка показалась ему неудачной, хоть Том и не обиделся и даже выдавил в ответ желчную улыбку. — Я лежал в психиатрической клинике, — сказал он, потупив взгляд. — Под присмотром кучи психиатров? — Да, я нередко чувствовал себя подопытным кроликом. И был им. Но да ладно… Если бы это помогло… Но ничего не вышло. Доктор Эддисон советовал мне встретиться с тобой. — Зачем? — буркнул Джонатан. — Потому что ты был участником событий, от которых я никак не могу избавиться. — Ты говоришь о чем-то конкретном? — Я говорю о Чарли Перкинсе. Джонатан помнил его. Хотя прошло уже немало лет, как сейчас перед ним возникала худенькая спина Чарли, смотрящаяся весьма нескладно в не по размеру большом пиджаке. У него была гусиная походка, он щурился, потому что плохо видел. Обычно он носил очки, но те нередко отбирали старшие, и Перкинс ходил повсюду как крот, натыкаясь на предметы и людей. — Мы с ним почти не разговаривали, — сказал Джонатан. Чарли был на два года младше него, а, кроме того, обладал на редкость слабым характером. Его было легко задеть, выставить напоказ все его страхи и опасения, он не особо сопротивлялся, даже не мог проронить хотя бы одно грубое слово. — Может, и так… Но тогда ты увидел его впервые? В той, клубной комнате? — Я… не знаю. Не помню. Может быть. Это была ложь. В то время Джонатан проходил мимо клубной комнаты несколько раз. И хотя шторы в ней были плотно задернуты, в небольшую щель можно было заметить Чарли. Он сидел на полу, спиной к окну, голый, костлявый, казалось, можно сосчитать все ребра на его боках. Он напоминал шелудивого пса, которому отказали в еде в наказание. Джонатан не интересовался делами клубной комнаты, куда наведывалась элита, но по своей натуре он был очень любопытен. Он заглянул в щель несколько раз, однако не придал значения увиденному. Пока наружу не всплыли позорные слухи. — Я видел твое лицо, — сказал Том. — Я был там. Иногда подкармливал Чарли. Я не мог отпустить его, потому что не знал, что тогда сделает Малкольм. Господи, я как будто кормил собаку на привязи… Это было ужасно! Том не мог перестать говорить. Он уже не плакал, но что-то булькало у него в горле, пока он перемалывал слова в непослушном рту. Джонатан никак не мог понять, отчего в нем проснулась совесть. Отчего он потонул в этих воспоминаниях? Разве это было самое жесткое из того, что они творили? Да, Перкинс был насильно уведен в эту клубную комнату. Да, там он просидел почти неделю, голодный и бессонный, и кто знает, что они там с ним делали? Говорили, что Перкинса изнасиловали, что его били, никто так и не узнал всей правды, но Джонатан видел. У Перкинса не было синяков, только на шее красовался кожаный ошейник. Может, время от времени его душили… Во всяком случае он действительно был чьей-то собакой. Но после всего того, что с ним сделали, он выжил. — Неизвестно, сколько бы это продлилось… — взвыл Том. — Если бы не ты… — Что я? — спросил Джонатан. — Ты ведь все рассказал. Из-за тебя поднялся шум. О Чарли узнала вся школа. — Я не говорил, Том, — серьезно сказал Джонатан. Глаза Тома расширились. Он вдруг выпрямил спину и протянул к Джонатану руку в знак просьбы: — Нет, подожди… Я видел тебя в окне в тот день. А на следующий день Чарли освободили. — Это был не я. — Тогда кто же? — выпалил Том. — Эдди МакГилл. — Да ты спятил? — воскликнул Том и засмеялся. — Этот ботаник? — Я видел, как он выходил из кабинета директора в тот день. Лицо Тома побледнело. Ну да, наверное, ему было приятно думать, что тот, кому он тайно симпатизировал, был защитником справедливости. А на самом деле это был Эдди, однокурсник Джонатана, книгочей и ботаник, всё так, но невероятно скрытный и злобный. Когда Джонатан проходил по коридору в тот день, они встретились и Эдди, сверкнув глазами, с наслаждением прошептал: «Пусть эти богатые ублюдки подавятся». Джонатан был готов поспорить, что и этого «борца за справедливость» не интересовала жизнь Чарли. — Я часто размышлял ни о том, что будет потом, нет, — продолжал Том. Он все больше напоминал Джонатану реального сумасшедшего, погрязшего в больных фантазиях. — Нет, все и так ясно, ничего хорошего из этого не могло выйти. Его отец еще та сволочь. Когда до него дошли неприятные известия, он даже бровью не повел. Сказал, что Чарли просто решил привлечь внимание к своей персоне, вот и все. А мог бы развлекаться поскромнее, ну что за оболтус! Именно потому что до него никому не было дела, всё так и вышло… Но о чем это я?.. Ах да. Не имеет значения, что было потом. Но если бы мы не сделали того, что мы сделали, всё сложилось бы иначе. — А что произошло потом? — словно сквозь сон спросил Джонатан. — Господи! Ты как будто не здесь… А что, по-твоему, случилось, Джонатан? — С Чарли? — Да. — Он… Ну он просто жил дальше. Окончил университет. Может, на досуге посещает психотерапевта. Разве мало подобных ему? И они как-то проживают свой век. — О чем ты говоришь? — непонимающе спросил Том. — Ты ничего не знаешь… Он тоже был в психушке. У него было кое-что похуже — приступы психоза. А потом он выпал из окна пятого этажа, думаю, без помощи санитара не обошлось. — Ну и что же? Почему ты так печешься о том, что с ним произошло? Почему вдруг ты задумался об этом? — Потому что я несу этот крест. Человек покончил с собой из-за меня, из-за всей этой истории… — А как же Малкольм? — А что Малкольм? Он уехал за границу. У него свой бизнес. Вагон любовниц. Что Малкольм? Малкольму все равно. Том сидел и тер ладони от перенапряжения. Джонатан поставил чайник на плиту, обернулся к окну: снова пошел дождь. Какая неприятная промозглая осень… И зачем он только пришел? Джонатану хотелось покоя и уюта, но ничего из этого не было в его доме. Том всё разрушил, он, как и все другие люди, привнес коррективы в его планы, ни о чем его не спрашивая. — Знаешь, что я скажу тебе, Том? — начал Джонатан. — Чарли был слабаком и плаксой. Он не мог постоять за себя. И он получил все, что получил, потому что был таким. Он сам виноват в том, что покончил с собой. — Ты говоришь ужасные вещи… — ответил Том. — Ты забываешь главное. То, чему нас всех учили в детстве, то, что мы повторяли во время конфирмации. Сильный защищает слабого. Сильный не нападает на слабого, не вытряхивает из него все дерьмо. Сильный преподносит ему пример. Он говорит: «Смотри! Вот каким нужно быть». — Много же ты видел тех, кто следует заповедям? В каком мире ты живешь, Том? — А в каком мире живешь ты, Джонатан? Том вдруг оглянулся и посмотрел прямо в его лицо. У него были сухие пронзительные глаза. Губы сжались в решительности, челюсть одеревенела, сподобилась кремню. Джонатан еще не видел такого Тома. Он до последнего отстаивал свою истину. — Я думал, то, что я говорю тебе сейчас, скажешь мне ты, — почти в отчаянии проговорил Том. Джонатан вздохнул. Он чувствовал, как хладнокровие медленно покидает его, как теплится в нем желание сорваться. — Я не знаю, что ты себе придумал, Том. Я никогда не был святым. — Допустим… Но ты что, не хотел ему помочь? Ты бы ничего не сказал? — Я и не думал, что ему плохо. Что ему нужно помогать. Понимаешь, Том, многие люди так устроены: им нравится подчиняться. Им нравится страдать, они с упоением следуют приказам, не выполняя их, получают наказание. Они ловят от этого кайф. — Это ненормально, Джонатан. Не-нор-маль-но. Ему не нравилась эта правда. Гораздо легче было принимать то, что все должны жить в мире и гармонии друг с другом. Но Джонатана сильно смущало одно «но». — Дело в тебе, Том. — В чем же? — он криво усмехнулся и задрал голову, чтобы встретиться с Джонатаном взглядом. Волосы в сущем беспорядке, руки скрещены на коленях. Может, он не догадывается, но он боится. — В чем? Всё просто. Ты сам мне обо всем рассказал. Ты лежал в психиатрической клинике, ловил там приходы. Ты неадекватен. Может, опасен для себя и для общества. Ты сам — часть этой «не-нормы». Том не стал спорить. Только опустил голову и тихо процедил: — Ты грязно играешь. Очень грязно. И что хуже всего — нисколько этого не стыдишься. Он был прав. Джонатану было все равно. Может, по уровню восприятия любой жизненной катастрофы он был как никогда близок именно к Малкольму — однако в этом еще нужно было себе признаться. Он не делал над собой усилий. Просто не утруждал себя перебором и анализом чувств. Кому они нужны? Разве приносит пользу сочувствие? Он считал Тома жалким, но это нисколько не способствовало их диалогу. Напротив, ему казалось, что с каждой оброненной Джонатаном фразой Том от него отдалялся. — Ты очень удобно устроился, Джонни, — затянул тот. — Ты живешь в своей маленькой конуре, по временам выглядываешь оттуда и тявкаешь, но в сущности у тебя обычная скучная жизнь. И это все, что тебе нужно. Ты соорудил себе огромный кокон, который не позволяет никому близко подойти к тебе. И кому-то этот кокон, вполне возможно, кажется очень привлекательным и даже обворожительным… Они хотят прикоснуться к нему, хотят добраться до мякоти. Только там их ожидает неприятный сюрприз. Там всё сгнило. Всё самое хорошее и прекрасное, что было в тебе — всё сгнило. И сейчас оно смердит. — О, так значит, теперь судья ты? — подхватил Джонатан. Он бравировал, хотя слова Тома неприятно задели его. Он почувствовал накатывающую тошноту. — Нет, я не хочу быть судьей, — помотал головой Том. На мгновение Джонатану показалось, что его собеседник страшно пьян — так неуклюжи были его движения, бесцельные и смазанные. — Я не могу быть судьей. Для тебя в том числе. Все, что я могу — это подохнуть как последняя крыса. Я не навязываюсь. И если ты хочешь, я уйду. Найду себе коробку, притарабаню ее в Гайд-парк и заночую там. Вот будет смеху!.. — Останься, — глухо отозвался Джонатан. Том взглянул на него исподлобья. Взглянул и пожал плечами. Хорошо, он останется, куда ему деться? Джонатан ощутил странное облегчение. За окном с новой силой забарабанил дождь. Джонатану никуда не хотелось выходить. Их словесная перепалка как-то резко сошла на «нет». Только напряжение, по крайней мере, то, что поселилось внутри Джонатана, никуда не ушло. Оно зудело, грызло его изнутри как паразит. Он не смог заглотить ужин, а немногим позже его вырвало. Он все еще помнил этот нелепый момент, когда Том застал его склоненным над унитазом. — Что, приятель, нездоровится? — спросил он с деланной улыбкой. И отошел в тень коридора как чертово привидение. *** Тошнота больше не возвращалась. Может, потому что Том снова необычно долго молчал… Он ни в чем не упрекал Джонатана. А тот словно был не в настроении. Можно было подумать, он даже был зол. — То, что ты болен, не значит, что ты целыми днями можешь бездельничать и лежать на кровати, — он говорил это Тому, полагая, что тот разозлится в ответ. Но Том охотно соглашался с его доводами. — Да, ты прав. Хочешь, я приготовлю ужин? Или схожу за продуктами? На самом деле мы даже не обговорили условия моего проживания здесь. Я могу тебе заплатить. — У тебя много денег? — с сомнением спросил Джонатан. — Так много, что их некуда девать, — усмехнулся Том и похлопал себя по карманам. Затем улыбка угасла, и он равнодушно добавил: — Немного, но мне они больше ни к чему. Я отдам тебе всё. Джонатан ничего не сказал. Ему не нужны были деньги Тома. Само его присутствие окупало всё. Джонатан очень давно ни с кем так близко не общался. И это новое ощущение близости мешалось у него с приличной долей досады. Наконец-то подружиться со школьной легендой, да еще умирающей от рака! Джонатана разрывали противоречивые эмоции. Все больше ему нравилось общаться с Томом. Когда конфликт ослаб и все действующие лица прояснили свои роли, появилась свобода, появилось доверие… Денег у Тома он, конечно, не взял. Но тот потом не раз помогал ему с приготовлением обеда или ужина. Джонатан не любил полуфабрикаты и готовые обеды. Его матери по наследству от бабушки досталась книга рецептов; всю жизнь она готовила по ней супы, рагу, мясо и наконец десерты, от которых пальчики оближешь. Джонатан не так сильно был привязан к этой книге, он либо импровизировал, либо подглядывал рецепты в Сети. — Расскажи что-нибудь, — как-то предложил он Тому. Они сидели на кухне и ждали, пока в духовке дойдет индейка. По дому медленно расползался запах горячего лимона. — Мой отец довольно жесткий человек, — сказал Том и посмотрел на свои руки. — В детстве у меня было не так уж много учителей и репетиторов, потому что он спокойно мог заменить их всех. Он был страшнее их всех. Я садился за его письменный стол, на нем вечно была навалена куча учебников и тетрадей. И он говорил: «Пока ты все это не проштудируешь — не поешь». И он запирал меня в кабинете, чтобы я ломал свою голову над всеми этими проклятыми определениями, формулами, задачами. Нужно было сделать несколько конспектов и наизусть рассказать некоторые параграфы. Иногда это было, что называется, от корки до корки. Я очень гордился собой, когда заканчивал раньше обычного. А обычно это было около шести часов вечера. Если я заканчивал позднее, он оставлял меня без еды на всю ночь. И только утром служанка приносила чай, джем и кусочек хлеба. — Он был еще тем засранцем, да? — процедил Джонатан. Том мягко улыбнулся. Он выглядел усталым, под глазами вырисовывались темные пятна. — Я не знаю, помогло ли это мне стать лучшим человеком, — задумчиво проговорил он, почти шепотом. Джонатан неопределенно мотнул головой и спросил: — Поэтому ты подкармливал Чарли? — Ох, — встрепенулся Том. — Может быть. Может быть… Он посмотрел на пол, взгляд его замер и похолодел. И Джонатану померещилось, что он видит перед собой не живого человека, а скульптуру. Скульптуру кого-то, кто скоро должен умереть. Джонатан полагал, что Том не стыдится этого. Он часто как бы вскользь упоминал свою болезнь, часто пребывал в тишине и неизвестно, бурлил при этом внутри него разум. Он не позволял себе рыдать и жаловаться на боль. Всё обнаружилось, когда он скрючился на полу в ванной. Джонатан тогда вернулся с небольшой прогулки. Том тяжело дышал и не мог разогнуться. Джонатан помог ему встать и добраться до кровати. Потом неизвестно как он добыл ему несколько порций морфия. Это было началом конца. Он не умел делать уколы, по мануалам из интернета колоть у него получалось скверно. Том все равно терпел. У него не было никакого желания обращаться к врачам, ложиться в больницу. «Всё белое, под спиной — большая мягкая подушка», — говорил он, вспоминая детство, когда лечился от менингита и пневмонии. Звучало на первый взгляд не так уж и плохо, но Джонатан знал, что у Тома просто не хватает сил и слов, чтобы описать давнишние впечатления. Он всё меньше говорил. Готовить в четыре руки было весело и необычно, но постепенно это уходило в прошлое. Тому было тяжело дышать, хуже всего было, когда Джонатан на редкость удачно шутил и Том буквально захлебывался в приступе смеха. — Я чертов везунчик. Никогда не курил и заболел раком легких. Вот досада, скажи? — спрашивал он сонного от размышлений Джонатана. Тот, конечно, следом за ним удивлялся. В школе курили очень многие. В клубной комнате, в туалетах, в кампусе в тени деревьев — главное не попасться профессорам. Уборщики, кладовщики, повара — тем было наплевать. Кто-то даже делился сигареткой. Было свое очарование в том, что безродный рабочий мог развратить так называемую золотую молодежь… Пожалуй, это было одной из тех немногих причин, по которым Джонатан обратил внимание на Тома. Какие-то привычки, присущие его окружению, нисколько не затрагивали его. Это была всецело зона его ответственности. Чего нельзя было сказать о других поступках — они случались словно бы сообща. В эти последние дни Джонатану хотелось во многом признаться Тому. Даже в том, о чем бы он не подумал, не приди Том в его дом. Он хотел сказать Тому: «Ты мне нужен». И не потому что обнаружил в себе странные чувства к нему, нет. А потому что почувствовал, как после долгих лет спячки у него наконец открылись глаза. Он хотел сказать Тому: «Прости меня». И неизвестно, почему он просил прощения. Вероятно, ему было совестно из-за того, что он, как он сам считал, не оправдал ожиданий Тома. Оказался равнодушной сухой тряпкой. Пусть все истязают, мучают, убивают друг друга, они сами виноваты в этом… Джонатан искренне считал это правдой. Но эта его правда не помогала ему жить. Жить с кем-то другим — тем более. Он так многое хотел сказать и сдержался… Зря? Конечно, зря. Он поймет это намного позже. А в тот самый момент, когда Том медленно таял на его глазах, Джонатан почему-то чувствовал: я тоже умираю. От меня тоже ничего не останется. Когда находишься так близко к смерти и любви одновременно, все растворяется. Весь страх, все знания, вся гордость… Всё уходит в небытие. И ты, обнаженный, стоишь напротив гигантского ока, которое, не смущаясь, разглядывает тебя со всех сторон. От него ничего не утаишь, ничего не спрячешь. И всё, что ты можешь сделать — это отдаться полностью этому акту самосозерцания. Ведь это око — часть тебя самого, та бдительная, вечно бодрствующая часть, которая оказывается нетронутой после длительной пляски смерти. — Как думаешь, он простил меня? — спросил как-то Том. Капельки пота собрались над его надбровными дугами как карнавальная блестящая маска. Джонатан напрягся. — Кто — он? — Чарли… В голове Джонатана всплыло его лицо. Этот мальчик… Интересно, ему было легко умирать? Такие вопросы нельзя задавать. Ни его вопрос, ни вопрос Тома. Они никогда этого не узнают. — Он… Возможно, ты был единственным, кого он простил. Или на кого он не злился. Том сжал губы. Джонатану показалось, что он сейчас расплачется, но лицо Тома резко расслабилось. Рот преобразился в подобие улыбки. — Почему ты так считаешь? Все потому что я кормил его, водил его в туалет? — Да. Тебе не были безразличны его страдания. — Если бы это было так, я бы отпустил его, — отчаянно прохрипел Том. Джонатан отвернулся. Начитавшись исторических хроник о Первой Мировой войне, в частности о том времени, когда бедняги надышались газа и, идя в атаку, выхаркивали на форму куски собственных легких, он ожидал, что Том когда-нибудь сотворит что-то подобное. Но он лишь кашлял кровью как туберкулезник. — Ты и сам прекрасно знаешь, — сказал Джонатан, — история не имеет сослагательного наклонения. Нам приходится идти всё дальше и дальше и просто не повторять всего того дерьма, что мы уже сделали. Том кивнул. Его глаза закрылись. Рядом, на тумбочке, лежали полотенца с его кровью. Джонатан собирался постирать их, но всё откладывал. Он не мог отойти от Тома ни на минуту. Всё застопорилось с появлением Тома здесь. Его работа, его повседневная жизнь. Он перестал читать книги. Не помнил, когда в последний раз просматривал сводку новостей. Это значило, что жизнь внешнего мира тоже канула в Лету. Больше ничего не имело значения. Только откровения и борьба. Да и о какой борьбе шла речь? Кровь, пот, хрипы — это не борьба. Это покаяние. — Если тебе так будет легче, — продолжил Джонатан, — я расскажу тебе кое-что. Я был малявкой и сыном эмигранта. Многие из детей не могли выговорить мою фамилию. Они переворачивали ее на все лады. А я жутко злился… Так сильно, что однажды взял камень и саданул одного из них по голове. Мальчик получил неплохое сотрясение мозга. Пролежал без сознания целую неделю. Его мать рвала на себе волосы. Как и моя — она не могла понять, как вырастила такое жестокое отродье. А отец украдкой говорил мне: молодец, можешь постоять за себя. Он перебирал волосы Тома, тот внимательно слушал, хоть глаза его и были закрыты. Джонатан помолчал и продолжил: — Когда мальчик снова показался у моего дома, он ничего не сказал. И я перед ним не извинился. Родители заплатили его матери огромные деньги, чтобы не довести это дело до суда. Меня могли отправить в колонию для несовершеннолетних, и это не состоялось только потому что отец втайне выступал на моей стороне… Но он был не прав. Может, это было бы хорошим уроком. Может, если бы это произошло, я бы не сказал тебе, как дико устроен мир. Я бы не сказал, что Чарли сам нарвался на заточение, изнасилование и самоубийство. — И всё-таки это произошло, — перебил меня Том. — Помнишь? История не имеет сослагательного наклонения. Джонатан улыбнулся. Да, он слушал, хоть голос его был все слабее и слабее, будто раздавался из-под завалов после землетрясения… — Да, — согласился Джонатан. — Так что если ты попадешь в ад, ты не будешь одинок. Я тоже вскоре присоединюсь к тебе. Будем вместе раскаиваться перед теми, кого ранили наши слова и наши поступки. Том хотел засмеяться. Он закряхтел как тысячелетний старик. Тут же рубиновые капли крови облепили лицо Джонатана… Он почувствовал себя убийцей. Можно ведь убивать не только руками, ножом или топором. Можно убивать словами. — Ты будешь меня помнить? — вдруг спросил его Том. — Конечно, — ответил Джонатан. Он не задумывался. Просто есть такие вещи, которые, хочешь не хочешь, помнишь всю жизнь. Они — основа того, кем ты стал. — Пока ты будешь помнить, я буду жить, — мечтательно произнес Том. Джонатан покачал головой. — Это все чушь. — Значит, ты думаешь, мы действительно окажемся в аду? — В аду или нет, а что-то там есть. Ты не можешь спокойно умирать, не думая об этом. — Мне спокойнее от мысли, что я полностью растворюсь. Потому что этого не должно было произойти… — Но ведь это жизнь, — примирительно добавил Джонатан. — Это жизнь… — отрешенно повторил Том. Он замолчал и посмотрел в сторону. За шторами сверкало солнце. Когда он не проводил целые дни в кровати, неделями шли дожди. А недавно выпал снег. И как ни в чем не бывало светило солнце. — Ты прав, — ответил Том. — Это жизнь. Даже когда нас нет в живых, в наших телах, которые могли ходить, сидеть, есть, спать. Даже когда есть смерть, есть жизнь. *** На его похороны пришли только родственники и пара друзей. Джонатан не мог назвать себя близким другом Тома, и все-таки он был тем, кто организовал прощание с ним. Невольно ему задавали вопросы: «Где вы познакомились? Вы давно друг друга знали? Он сильно мучился?» Джонатан отвечал кратко или вовсе ничего не отвечал. Молчание — золото. У него было легкое ощущение присутствия Тома рядом, словно он все слышит и видит, скрывается за гробом, колонной храма или за плечом Джонатана, только не смеет показаться другим. Отец Тома тоже пришел. Что это был за человек — Джонатан не понимал. По рассказам Тома — надзиратель и тиран, тот, кто больше потакает своим желаниям, а еще вернее — желаниям общества, чем желаниям сына. По внешнему виду это был худой высокий человек в черном костюме, неулыбчивый, со стянутой кожей, будто нечто все время держало его под напряжением. Он ни о чем не спросил Джонатана, кроме разве что нелепой фразы: «Откуда вы объявились?» Он вроде давно потерял контроль над жизнью сына, но тут, сразу после его смерти, снова решил вернуться к этому амплуа. Получалось у него, надо сказать, отвратительно неумело. Малкольма не было. Не было никого из школьных приятелей Тома. Джонатан несильно удивился этому обстоятельству. Это жизнь. Каждый двигался своей дорогой. Когда-то они все сошлись в одном месте, устроили все вместе привал на несколько лет, а затем разошлись без особых сожалений. Джонатан незаметно оплакивал самого себя. У него так не вышло. Они прожили в одной квартире несколько месяцев, и Джонатан, лихорадочно возвращаясь к мысли, что скоро период законного горевания подойдет к концу и придется выстраивать повседневность заново, сходил с ума. «Ведь мне нужно всё изменить. Абсолютно всё», — сокрушался он. Как будто недавно его жизнь, с его домом, его работой, людьми, унесло ужасным смерчем… После похорон Джонатан шел через городской парк. Его дорожки замело снегом. Приближалось Рождество. Витрины магазинов переливались радостными красными, желтыми и синими огнями. Он взглянул на часы. Половина девятого. За весь день во рту — ни крошки, он не чувствовал голода. А тут поднял голову и ощутил на щеках колючие прикосновения. Снег… Он содрогнулся от холода. Дрожь от лица и рук передалась в живот, в ноги. Он вдруг затрясся как елка, сотрясаемая порывами ветра. Слезы заполонили щеки. Нечем дышать… Сел быстро на скамью, порывисто снял шарф, размазал влагу по подбородку. Снова ему показалось, что кто-то стоит за его спиной. Как тогда, когда он сидел у унитаза. «Что, нездоровится, приятель?» Джонатан улыбнулся сквозь слезы. Он поднял глаза и увидел, как мимо него прошел какой-то бродяга. Дырявые штаны, грязный слежавшийся свитер, картонка с нечитаемым почерком… Джонатан не понял, как остановил его, бросил «Подожди тут недолго, друг», кинулся в супермаркет, купил хлеб для сэндвичей, молоко и джем. И сунул это всё в руки недоумевающему незнакомцу. — Слушай, это все бесплатно, поешь, хорошо? — запыхавшись, заговорил Джонатан. — Ты наверняка голоден, приятель? Мужчина окинул его беглым взглядом с головы до ног, пожал плечами и пошел дальше. Вместе с молоком, джемом и хлебом для сэндвичей. Снег не переставал падать. Джонатан растер его по лицу вместе со слезами. Никакой разницы, всё — вода. Слова Тома вдруг пришли ему на ум. — Я буду помнить тебя, — сказал Джонатан. — Буду помнить… Это ведь не так уж сложно, да? Если это всё, что нужно для того, чтобы ты жил, — это сущая ерунда. Только ты обо мне тоже не забудь. Ну да, взаимообмен… Можно сказать, бартер. Джонатан подумал: я разговариваю с мертвыми. Я медиум, экстрасенс или кто похлеще… Но на самом деле Том не был мертвецом. Может, он был живее всех тех, кого Джонатан знал, кого он видел на похоронах у Тома. Тогда Том словно стоял за его спиной и говорил: «Да, Джонатан, ты прав. Всё это — жизнь».