Ставка на счастье или как Чонгук Чимина женил

Чонгук набирает полные ладони ледяной воды и, наклонив над раковиной раскрасневшееся лицо, смывает липкий пот. Холод стремительно обжигает кожу, в ушах набатом стучит предательское сердце, заглушая звуки вокруг, а руки дрожат, не давая обрести контроль. Он тут же упирается ими в столешницу по краям мойки, ища опору. — Чёртовы провокаторы, — рычит Чон сквозь зубы. Голос дрожит, но в нём слышится глухая ярость. Дышать становится всё труднее, лёгкие — словно в тисках. Грудная клетка тяжело вздымается. Он зажмуривается, сжав губы в тонкую линию, и на мгновение замирает, будто собираясь с силами. Струйки воды стекают с лица по щекам вниз, встречаясь на подбородке, пряди чёлки хаотично прилипли ко лбу и лезут в глаза. В коленях дрожь такая, что ноги подкашиваются, а локти и вовсе отказываются держать тело. Да и плевать вообще на всё, лишь бы не сорваться сейчас, не потерять контроль. По телу прокатывает очередная волна огненного гнева с примесью ледяных мурашек. На душе отвратно и колко — остро хочется кого-нибудь прибить. Он через силу сжимает пальцы в кулаки, так что костяшки белеют, и ударяет по столешнице, вымещая на ней часть нервоза. Но и это, кажется, не помогает. В голове, стаей чёрных москитов, всё ещё крутится глупое событие пятиминутной давности, из-за которого и случилось с ним это состояние. --- Они с ребятами по пятничным вечерам, если нет гастролей, собираются в общей гостиной и смотрят какой-нибудь фильм. Этот вечер как раз один из таких. Чонгук с бокалом красного вина уселся посередине дивана, раскинув руки на спинке, ожидая, пока все соберутся. После небольшой перебранки с Шугой слева от него, к боку, подсел Чимин — чёртов любитель тактильности. Вид у него насупленный, потому что изначально он собирался пристроиться именно к Мину, но Юнги в своей манере нагло оттолкнул его, кривясь и возмущаясь. Пак елозил и часто поворачивал голову в сторону Шуги, подолгу замирал, потом его плечи поднимались со вздохом, и он снова начинал таращиться в экран, поджимая свои пухлые губы. Фильм уже вовсю шёл, когда он наконец успокоился и склонил голову. Его макушка мягко упёрлась в подмышечную впадину Чона, расстояние между ними стало минимальным — младший отчётливо слышал дыхание парня на своей груди, а маленькая ладошка коснулась внешней стороны накаченного бедра. Чонгук перевёл взгляд с экрана на свою ногу, отмечая, что руки Пака прохладные (это ощущалось даже через ткань домашних шорт), а потом на лицо Чимина, который спокойно смотрел в экран, поглаживая и подсовывая под ногу макнэ ладонь, грея её. В этом, казалось бы, не было ничего необычного — Чимин всегда так себя ведёт со всеми, в шуточной форме может обнять, потискать, просто прижаться, и это совсем не означает, что ему что-то нужно. Неожиданно с конца дивана заржал Хоби. Чонгук поймал себя на мысли, что что-то изменилось. Дыхание Чимина стало горячим, медленно и тягуче оно выходило через приоткрытый рот, а движения руки — более явными и развязными. Она уже ныряла под бедро Чона, в глубину внутренней части, сминая пальцами кожу через тонкую ткань. Пришло осознание: температура собственного тела повысилась. К голове прилила кровь, на лбу выступила испарина, ладони вспотели, майка пропиталась горячим потом, а в паху — дикий дискомфорт. Член поднялся и давил на трусы, пальцы на ногах сами поджались, неосознанно пытаясь подавить нарастающее возбуждение. Как оказалось, он совсем не смотрел фильм, потеряв нить сюжета начиная с того момента, как Чимин подсунул ладонь под бедро. Глаза метнулись к лицу Пака. Раньше такие игры старшего казались забавными, и Чонгук это принимал, но только до тех пор, пока не определился в сторону Ви. Чимина это не так уж и расстроило, как думал Чонгук. Но чего хотел от него Чимин сейчас? Внутри проснулось непонимание, а ещё укол собственного стыда за то, что тело так отреагировало на прикосновения парня. Захотелось вытянуть чужую руку, встать и выйти. Но резких движений делать нельзя. Нельзя, чтобы их спалили за такими делами. Взгляд поднялся чуть выше, за светлую макушку, и встретился с глазами Джина. Лицо старшего в полумраке выглядело слегка удивлённым и явно понимающим, что происходит. Он приподнял брови в немом вопросе. Вот это было полным пиздецом и главной проблемой, потому что справа от него сидел Тэхён. Заметив движение Чонгука, Ви просунул руку под подушки за его спиной и нырнул тонкими пальцами под футболку, прикасаясь к пояснице. — Ты чего такой напряжённый? — томный, обжигающий шёпот Тэ на ухо заставил вздрогнуть. Ким сжал жаркую, влажную кожу Чонгука пальцами и следом медленно растёр это место. — Ммм... да ты весь горишь... — лёгкое прикосновение нежных губ к напряжённой коже шеи — и с виска Чонгука катится холодная капля пота по скуле, по месту поцелуя и теряется в ключице. В глазах мгновенно потемнело — то ли от активных, неконтролируемых действий чужих рук на его теле, то ли от нарастающего некомфортного состояния и беспомощности. Чонгук сильнее сжал пальцами стакан с недопитым вином. А мышцы и правда напряглись, желая подавить процесс в своём организме. Чон ведь не железный. Что делали эти два демона в облике ангелов, прижимаясь к нему с двух сторон, трогая, дыша, шепча? Ответа не нашлось. Внутри резко поднялась смутная волна, и Чонгук понял, что не может больше оставаться на месте. Насилу вырвался из нежных тисков и поднялся с дивана, тяжело дыша. — Я ещё за выпивкой, на паузу можете не ставить. --- Погасить стояк оказалось проще, чем привести в норму психику. Чон не понимает такую реакцию своего организма на Чимина. По идее, спустя приличное время Пак уже не должен его возбуждать — у Чонгука есть Ви, и в плане интима у них всё хорошо. В этот вечер возвращаться назад он не стал. Выйдя через другую дверь, спустился в подвал, где была тренировочная комната, и почти до утра бил грушу. Бил нещадно, пытаясь выместить на ней всё то, над чем не мог обрести контроль. Что снедало и угнетало, не давая ни на минуту расслабиться. А утром он не смог найти Тэхёна, и уже после завтрака, отчаявшись, отправился в комнату Пака — ни того, ни другого не было за столом, что казалось подозрительным не только для Чонгука. Да, они были там. Чон застыл на пороге, не до конца веря в происходящее. Умиротворяющая тишина, полумрак из-за плотно зашторенного окна и тихий соп пробудили мгновенное желание кого-нибудь убить прямо сейчас. Простояв так несколько мучительных секунд, борясь с резко нахлынувшими чувствами злости и ревности, он делает шаг вперёд. Медленно тянет за край одеяла — и перед ним открывается картина, от которой ноги становятся ватными, а затылок обдаёт холодом. Сука, не хватает только свечей и запаха лаванды. Тэ закинул ногу на обнявшего его Чимина, уткнулся носом ему в белую кожу между ключиц, по-детски улыбаясь во сне, а рука под пижамой ласково прижала Пака к себе. Блять, почему пижамная рубашка Пака расстёгнута наполовину? Почему Тэхён жмётся в ответ — точно так же, как к Чонгуку позапрошлой ночью? Чонгук не может позволить делать из себя посмешище. Никому. Даже Тэ. Нервы вибрируют на пределе, словно перетянутая тетива. Его трясёт как при лихорадке. Глаза расширились, будто в попытке заглушить ту путаницу чувств, что охватила изнутри. А пальцы сжались, впиваясь ногтями в ладони, в попытке зацепиться за остатки контроля. Очень хочется нарушить их сладкий сон в тишине. Сорваться. Край уже совсем близко. Зубы тут же, по привычке, сомкнулись на нижней дрожащей губе, прикусывая до крови. Металлический привкус на языке вызвал резкое торможение… и в сердце вместо ярости расплывается горячая боль. Чон прикрывает глаза на мгновение, выдыхает протяжно через нос. Кончик языка ткнулся в щёку. Он медленно кивает и, собрав всю волю в кулак, выходит, оставляя дверь нараспашку — как символ победы над собой. Тяжело дыша и кое-как справляясь с пожирающими эмоциями, он вернулся к себе, желая найти спасение в уединении. — Да твою ж мать! — выругался сквозь стиснутые зубы Чонгук, чтобы его не услышали из гостиной, меча глазами молнии, дико сжимая кулаки и ударяя по краю тумбочки. Он ещё толком не отошёл от вчерашнего нервоза, а тут уже новый. Хочется просто кричать или разнести комнату к чертям... не свою... Пака. Чёртовы игры Чимина однажды кого-нибудь доведут до инфаркта. Красная пелена ревности не отпускает, даже когда он перестал это видеть. Контроль. Его учили держать себя в руках... так, как там это делается? Вдох через нос, выдох глубоко через рот. В голове проносится вспышка с лицом Тэ. Остро хочется кого-нибудь убить. Снова. Губы и ноги трясутся мелкой дрожью. Он оседает на пол, прикрывая вспотевшими ладонями глаза, тяжело выдыхает и зажмуривается, вдавливая их глубоко в глазницы, до боли, лишь бы не видеть предательского, счастливого лица спящего Тэхёна. Интересно, как бы отреагировал на ситуацию Тэ, если бы застал Чонгука утром в постели с Чимином? --- Весь день, начиная с пробуждения Ви, кажется одним сплошным цирком. Ким, видимо, понял по открытой настежь двери, что к ним заходили, пока они спали, и пытается оправдать своё поведение плохим настроением и самочувствием Чимина. Чонгуку, насилу сумевшему себя хоть как-то успокоить, тяжело сдерживаться и слушать то, что говорит Тэхён, поэтому каждый раз, как только Ви открывает рот, чтобы в очередной раз попытаться оправдаться, Чонгук быстро поднимается с места и уходит, чтобы не сорваться. День проходит относительно терпимо, но вот к вечеру всё же образуется дикая буря. Тэхён, поняв, что макнэ не собирается устраивать ему промывку мозгов и сцены ревности, совсем теряет границы и страх. Подойдя неожиданно сзади дивана, на котором сидит Чон, он обнимает за шею и целует в макушку. В голове мелькает очень маленькая надежда на то, что не специально, а просто забыв о ссоре или по привычке, но... Крыша слетает сама, без предупреждения. Соскочив и перелетев через спинку дивана, Чонгук хватает Тэ больно за руку и тащит в комнату. Долго кричит, так что, скорее всего, те, кто был с ними в гостиной, слышат всё. А потом вылетает из комнаты, сильно хлопая дверью — за этот и утренний раз вместе, обозначая завершение их разговора и общения. --- Чонгуку не спится. Он лежит в кровати, уставившись в потолок, и считает удары собственного сердца — слишком громкие, слишком злые. В комнате душно, даже окно нараспашку не спасает. Или это не духота. Это всё то, что он накричал Тэхёну несколько часов назад. Слова до сих пор горчат во рту. Голос Чонгука до сих пор стоит в ушах — сорванный, чужой. Таким он сам себя не узнаёт. Он садится на кровати, трёт лицо ладонями. Спать не хочется. Не получается. Каждый раз, когда он закрывает глаза, видит лицо Тэ в тот момент, когда дверь хлопнула. Не злое. Не обиженное даже. Растерянное. Словно Тэхён не понял, за что именно его так наказали. А ведь он правда не понимает. Для него то утро — просто тёплый сон рядом с другом. Но, он не видел того, что видел Чонгук. Чон встаёт, натягивает первую попавшуюся футболку и выходит в коридор. Ноги сами несут его на кухню — за водой, за тишиной, за чем угодно, лишь бы не лежать и не смотреть в этот чёртов потолок. Кухня тонет в предрассветных сумерках. За окном ещё темно, но где-то на горизонте уже брезжит мутная полоска — город просыпается, а Чонгук всё ещё не уснул. И неожиданно сердце делает кульбит. Он замирает на месте не в силах сделать и шага. Тёмный силуэт стоит у окна. Плечи напряжены, подняты. Эту фигуру Чонгук узнает из тысячи. Тэхён, сжимает одной рукой своё плечо, а второй кружку с утренним кофе, что тоненькой дымкой поднимвется вверх. На нём та самая растянутая кофта, которую Чонгук подарил ему на прошлый день рождения — слишком большая, с длинными рукавами, которые Тэ всё время натягивает на пальцы. Он резко оборачивается от шороха за спиной и их взгляды встречаются в полумраке. Волосы спутаны, под глазами, кажется, тени. Он выглядит таким… потерянным. И красивым. До боли, до рези в груди. На секунду Чонгук забывает, как дышать. Внутри всё переворачивается — и злость, и обида, и желание подойти, обнять. Но Чонгук не двигается. Он просто стоит в проёме, сжимая кулаки, и держит дистанцию. Тэхён первым опускает взгляд. Пальцы нервно сжимают кружку. — Я не хотел, чтобы ты злился, — голос тихий, хриплый со сна. Или от слёз. Чонгук не может разобрать. — Я только Чимина поддержать … – слова застревают комом. — Я понял, — выдавливает Чонгук. Коротко. Сухо. И сам ненавидит себя за этот тон. Тэхён кивает, не поднимая глаз. Потом поднимает кружку, делает глоток — кофе горячи, обжигающий, это заметно по его поморщившемуся лицу, но он всё равно пьёт, лишь бы чем-то занять руки. Чонгук не может больше стоять на месте, он медленно идёт к холодильнику. Открывает его, достаёт бутылку воды, закрывает. Тэхён всё это время не смотрит на него — уставился в одну точку за стеклом, будто надеется, что там появится решение возникшей проблемы. Чонгук чувствует это напряжение. Оно висит между ними тяжёлое, как мокрая простыня. Тэхён понимает, что разговора не выйдет. Он ставит кружку на подоконник слишком громко в этой неестественной тишине. И уходит. У порога он останавливается. — Чони… — шепчет так, что Чонгук едва слышит. — Спокойной ночи. Чонгук не оборачивается. Слышит только шаги — медленные, тяжёлые — а потом звук закрывающейся двери. Он сжимает бутылку с водой так, что пластик хрустит. Закрывает глаза и делает глубокий вдох. Пахнет кофе и чем-то ещё. Тэхёном. Его гелем для душа, его кожей, его присутствием, которое всё ещё висит в этой кухне, хотя его уже нет. В окно медленно вползает рассвет — серый, неласковый. Чонгук стоит так до тех пор, пока полоска света не добирается до его рук. И только тогда возвращается в свою комнату. Засыпает он с приходом солнца. И во сне Тэхён снова его обнимает. Как совсем не давно. Как до того, как всё пошло не так. --- Коллективные посиделки выпадают практически на каждые выходные, с пятницы по воскресенье. Сегодняшний воскресный вечер грозится быть не менее напряжённым. Демоны снова наступают на сознание Чонгука. Чимин, вперёд всех надрался соджу и уже крутит своим блядским задом перед сидящими на диване Юнги и Хосоком. В Чимине всегда просматривалось что-то, что граничит между сексуальностью и женственностью. По крайней мере так ощущает Чон, который понимает, что Пак стирает эту границу между мужским и женским поведением. И как думается, Мин и Хоби видят то же самое. Чон, обезопасив себя от очередных «не специальных» ласк, стоит, опершись о край стола в противоположной части комнаты, потягивая вино. Отсюда видно всех. Настроение отстойное после предательства Тэ, который теперь держится подальше, в стороне, сидя в креслах с Джином и Намджуном. Он периодически бросает косые взгляды на макнэ. Настроение у него, по всей видимости, тоже не очень. Будучи подпитыми, старшие пытаются втянуть его в свою оживлённую беседу. Свет в гостиной немного приглушён, а на фоне играет заводная музыка, под которую и пляшет Чимин. Но несмотря на то, что Чонгук далеко, член его давно встал, и все мысли крутятся около зада Пака. Хорошо, что он продуманно надел свободную одежду. Это жутко раздражает. Младшего всегда бесило то, чего он не может контролировать. А Чимин никак не может угомониться и ведёт себя более чем откровенно развязно: то ластится к Хоби, присев на секунду к нему на колени и откинувшись спиной к его груди, то виляет и оттопыривает зад перед Юнги, который морщится, отталкивая Чимина рукой и пытаясь смотреть в телефон. Если бы Чон не знал Пака, смело мог бы эти его танцы назвать заказным стриптизом. Говорят же, танец — это вертикальное выражение горизонтального желания. И чего тогда хочет в данный момент Чимин? У него явно гормоны играют, и, по всей видимости, он хочет, чтобы его уже кто-нибудь выдрал, и, как догадывается Чонгук, предпочтительнее, чтобы этим «кто-то» оказался Мин, или на крайний случай Хосок. Ведь перед Намджуном Пак себя так не ведёт. Так вот, если в ближайшее время не найдётся желающих, Чон не вытерпит больше такого поведения и спустит уже своих демонов с цепи — трахнет где-нибудь в туалете Пака, чтобы тот не так откровенно демонстрировал свои прелести и желания на глазах у всех. Тем более, учитывая недавнее распущенное поведение Тэхёна, это представляется возможным. Помяни чёрта, и он тут. Пак, заметив взгляд макнэ, с растянутой улыбкой, пританцовывая и держа в руке бокал, двигается в сторону стола. Его движения непринуждённые, лёгкие, словно он рассеивает свою внутреннюю игру на всех собравшихся. Ягодно-охровый цвет отражается в стекле бокала, придавая его лицу чуть дерзкое, но изящное выражение. Перед лицом Чонгука возникают глаза, очень близко, и тут же притягивают будто магнитом. Он втягивает щёки, пытаясь держать себя в руках. Взгляд напротив блядский, как и цвет линз, что у Чимина сегодня. Боль в паху усиливается, тугой узел внизу живота скрутился как никогда. Чонгук поджимается, стараясь отрезвить себя. Тонкий запах свежести ударяет в нос. От Чимина всегда пахнет свежестью. Внутри вспышкой, против воли, поднимается волнение и желание. В поисках спасения он бросает взгляд на Тэхёна — единственный якорь, способный хоть как-то тормозить его. Тот, развернувшись к происходящему лицом вполоборота, просто смотрит, кажется, не выражая никаких эмоций, как, впрочем, и все в этой комнате — зная наизусть поведение Пака. Желание выдрать Чимина хлёстко сечётся, подбадривая стояк ответным безразличным взглядом Ви. Что же вы делаете, гады? Нервы на пределе, язык толкнулся в щёку, зубы стиснулись до скрежета, так что желваки начали двигаться сами. Ещё секунда — и он не выдерживает. Перехватывает руку Пака, что, сжимая бокал, опустилась ему на плечо, а другой рукой забирает напиток, отставляя его в сторону. Воздух вокруг как будто стал гуще и замер. Музыка на фоне теперь кажется как в тумане. Чимин растерялся, не понимая резких действий Чонгука, и перевёл взгляд с пустой руки на лицо. Их глаза встретились. Недавно играющая искорка на губах старшего пропала, а глаза макнэ стали стальными, как и лицо. Молча, на глазах у непонимающих, что происходит, мемберов Чонгук тянет за руку, сдавливая тонкое запястье так, что под кожей сжимается каждая жилка. Его хват болезненный, властный, требующий подчинения. Он буквально тащит Чимина в сторону туалета. Хорошо выпивший Намджун, лениво проследив взглядом за происходящей картиной, лишь отмахивается, не видя смысла вмешиваться. Его голос звучит практически безразлично, словно речь идёт о чём-то обыденном: «А, и сами разберутся». Он безмятежно поворачивается к Тэ, погружаясь в разговор и полностью отвлекая того от происходящего. Тело Чонгука почему-то бьёт мелкой дрожью. Эта дрожь не от холода, а от напряжения и нарастающей злости, концентрированной на собственной беспомощности перед соблазняющим Паком, ведь член не собирается падать, несмотря на обстановку. Каждый шаг к туалету — это предательство собственных принципов. Ему знакомо это чувство, когда одновременно испытываешь дикое, грязное возбуждение и отвращение от собственных мыслей. Он силой толкает Чимина в открытую дверь туалета, заходит следом и проворачивает задвижку на холодной ручке двери, преграждая путь отступления. «Это только игра, только игра», — пытается убедить себя Чонгук, чувствуя, как эта фраза звучит всё менее убедительно, становясь всего лишь эхом в пустоте. Чимин замер у порога. Губы его пухлые, дрожащие от непонимания. Расширенные в смятении глаза с тонкой поволокой хмеля на них. Взгляд, застывший на плотно сжатых губах Чона и не смеющий подняться выше, чтобы посмотреть в тёмные глаза. Всё выдаёт осознание Чимином собственного непристойного поведения. Он как будто бы только что понял, что творил. Но уже поздно. Чонгук в одно движение оказывается рядом, вдавливая Пака поясницей в раковину, а тяжелая рука впивается в горло, больно сжимая тонкий кадык. Светлая макушка тут же упирается в огромное зеркало за спиной. Бра на стене, качнувшись, тут же озаряет лоб и пухлые щёки мягким неоном. Чон, всё ещё борясь с собой, слегка отклоняет голову назад, приподнимая подбородок, чтобы лучше разглядеть вид старшего. Минутное молчание, без послаблений в хватке. Воздух тяжёлый и густой, хоть ножом режь. Дыхание сбившееся, через расширенные ноздри. — Какого хера ты творишь? — раздражённо шипит макнэ сквозь стиснутые зубы в лицо Чимина. Приглушённое эхо тут же отскакивает от керамических стен. — Ты меня специально постоянно провоцируешь? Я ведь не железный, сейчас просто трахну тебя, и ты будешь в этом виноват сам. Он не хотел, чтобы всё вышло из-под контроля, но его границы на пределе стирания. Горящий взгляд скользит с распахнутых глаз Пака на приоткрытый напомаженный рот, задерживаясь там на несколько секунд, желая увидеть его в действии. Внутри пульсирует злость, желание и ненависть к себе. Сердце дико колотится, будто хочет вырваться из груди, в пересохшем горле застрял ком. Чонгук пытается сглотнуть вязкую слюну, но не выходит. Демоны похоти и злобы прямо сейчас разрывают сознание на части. Давят на разум и на тело одновременно, желая перетянуть его на поле собственной тёмной стороны. — Ч..Чонгук, отпусти меня, — с трудом хрипит Чимин, синеватыми от удушья губами, сжимая потные ладони на запястье младшего. — И лучше, помогиии… мне. Чон переводит взгляд на чужие тонкие пальцы, что впились в слово «арми» у него на руке, по спине прокатывает холодная волна, и тут же в голову приходит осознание неправильности происходящего. Змея отвратного желания медленно начинает отпускать и он замечает кое-что. Дыхание Чимина сбилось не только от удушья. Глаза Пака — они не просто испуганные. Они мокрые. В уголках блестит — ещё не слёзы, но уже близко. Ресницы дрожат, как крылья пойманной бабочки. И в этом блеске нет ничего от привычной Чиминовой игры — той, где он прикусывает губу и смотрит из-под ресниц, дразня. Здесь всё по-другому. Здесь — обнажённая, незащищённая боль. Такая, которую не показывают на сцене и не прячут за улыбкой. Такая, которую можно увидеть, только если заглянуть внутрь, туда, где Чимин прячет все свои «я устал», «я в порядке», «ничего страшного». — Что? — Чонгук округляет глаза, а затем моргает в непонимании, снова уставившись на Пака. Вид Чимина до боли умоляющий. Крепкая хватка слабеет, Чонгук медленно разжимает пальцы, опуская руку. На ладони всё ещё остался жар кожи Чимина, постепенно охватываемый прохладой комнаты. Пак, хватая воздух ртом, маленькими пальцами судорожно растирает кожу шеи, словно пытаясь сбросить не только физическую боль, но и ту боль, что прячется внутри. Его дыхание рваное, хриплое, а в воздухе висит ощущение, что всё могло закончиться куда хуже. — Всё это из-за Мина? Чимин замирает, виновато опускает глаза вниз, уставившись на вздымающуюся грудь Чонгука. — Я задал вопрос! — громко и отрывисто звучит голос Чона, отражаясь звоном, так что Чимин вздрагивает. Наверняка его услышали ребята. Пак жмурится, поджимая дрожащие пухлые губы, будто бы не до конца осознавая, почему макнэ кричит на него, а потом кивает. Точно, это Мин. Догадки Чона прояснились мгновенно, как будто туман резко рассеялся и проявились острые углы, на которые он раньше натыкался. В памяти всплыли все картинки, где Чимин постоянно что-то делает перед Юнги и настырно, хоть и в шуточной форме, липнет к нему: то со своей заботой, то с играми в тактильность. И зачем ему только этот авторитарный сноб? А ведь когда-то Пак был к Чону так же неравнодушен. Чимина привлекает стержень, сила и уверенность мужика, способность быть лучшим, добиваться. Проще говоря, ему нравятся доминанты, что умеют держать ситуацию и брать на себя ответственность. И вот теперь Мин — самый сложный вариант. Холодный и недоступный. Отчего-то стало Пака жаль. Но это не отменяет и не прощает его воздействий на Тэхёна и на самого Чонгука. И вообще, вряд ли у него ТАК что-то получится. Откровенным поведением и флиртом с мемберами Шугу не пронять. Не факт, что он вообще что-то чувствует. По крайней мере он делает вид, что ему неинтересно и что он не замечает Чимина. Мин, конченый интроверт. Слишком сухой и закрытый, чтобы просто взять то, что само идёт в руки, причём активно и заметно для всех. Этот грёбаный контракт — чёртова клетка. Привязал их друг к другу на много лет, без возможности открыто любить. Но это же не мешает выяснять отношения тихо. Как сделали Чонгук с Тэхёном. Из-за неопределённости или нерешительности Шуги страдают все. Возможно, с Чимином не происходило бы того, что сейчас, если бы Юнги был менее погружён в себя и сказал уже открыто о том, стоит продолжать эту игру Паку или нет. Злость на Юнги начала закипать в крови. Эгоистичный придурок. — Сейчас мы выходим, и ты идёшь к себе. На сегодня всё, ясно? — Чонгук заглядывает в потухшее лицо парня, тут же видя отрывистый кивок. — Всё, иди. — Макнэ поворачивает задвижку, выпуская Пака вперёд. Чимин, не поднимая головы, сворачивает в сторону спален. А Чонгук, поправив штаны в области паха, выходит следом. Его тут же встречают уставившиеся пять пар глаз. Чон удивляется такому вниманию, слегка приподнимая брови и округляя глаза. Воцарившееся молчание моментально начинает давить на плечи. — Что? Кто-то должен был это сделать, пока он окончательно не слетел с катушек. — Не выдерживает напряжения Чонгук. На лицах мемберов неуверенность и вопросы, что такого сделал Чон, что Пак не стал оставаться со всеми. — Ты... — начал было Намджун, обеспокоившись о физическом наказании над Паком, зная Чонгука в ярости. — Нет, всего лишь беседа. — Чонгук машинально закусывает край нижней губы и бросает быстрый взгляд на Юнги. Вот ему бы он с удовольствием сейчас треснул по безразличному лицу. А Мин сидит, опустив голову, уставившись в телефон, в очередной раз делая вид, что его это никак не касается. Вечер вышел немного подпорченным, и ребята не стали долго засиживаться. Через час все уже начали расходиться по своим комнатам. --- Чонгук лежит на спине, уставившись в потолок. Бока уже болят от бесконечного поиска удобной позы. Глаза, кажется, просканировали всю комнату вплоть до мельчайших деталей, что можно разглядеть в полумраке. Тусклый фонарь заглядывает в тонкую щель приоткрытых штор, ложась на холодном полу такой же тонкой полоской, прорезающей темноту. Спать или на худой конец думать о чём-то своём никак не получается. Мысли все снова о Паке, который глухо рыдает в подушку и Чонгук проклинает тонкие стены. Это соседство однажды сведёт его с ума. Каждый всхлип отдаётся где-то в груди — глухо, тяжело, как камень, брошенный в воду. Чонгук считает их. Один. Два. Три. Потом сбивается, потому что они сливаются в один сплошной, прерывистый вой. Чонгук зажмуривается и натягивает одеяло до подбородка, словно это может отгородить его от чужой боли. Было дело, Чимин так же рыдал посреди ночи. Как выяснилось позже, из-за не прочитанного вовремя письма, что написал Мину на день рождения, а Шуга прочёл его спустя полтора месяца, вернувшись из тура. Чимин не спал тогда до четырёх утра, а наутро вышел к завтраку с опухшими глазами и улыбкой, которую Чонгук до сих пор не может забыть. Такую… надломленную. А в другой раз из-за трогательного и душевного сообщения, что Юнги написал Чонгуку и Тэхёну, признаваясь в любви и это вышло за общим ужином на обсуждение. Пака в этом списке не оказалось. Чимин тогда выклянчил своё — заставил Шугу сказать ему что-то похожее прямо при всех. И Шуга сказал. Коротко. Сухо. Но сказал. Чимин улыбался весь вечер. А ночью снова плакал. Теперь Чонгук понимает почему. Потому что слова, вытянутые силой, никогда не согревают так, как те, что приходят сами. Тогда Чонгук списывал слёзы на обиду. Он думал, что всё просто, но теперь всё встало на свои места, словно кусочки пазла собрались в изображенение – грубое, болезненное и честное. За стеной всхлипы затихли. Наверное, Чимин наконец уснул. Или просто выдохся — слёзы не бесконечны, даже когда кажется, что им не будет конца. Только сейчас резко пришло осознание, что Чимин, желая спровоцировать и вызвать ревность Юнги, доводит и Хосока, терпение которого, по всей видимости, оказалось сильнее, чем у Чонгука. Хосок не заслуживает того, что с ним творит Чимин, пытаясь привлечь Мина и совершенно не замечая, что Хоби искренне к нему тянется. Никто из них не заслуживает. Чонгук поворачивается на бок, подтягивает колени к груди и смотрит на мутное пятно света на полу. В голову лезут мысли — липкие, настойчивые. С Чимином всё понятно, а вот что с Юнги, и стоит ли вообще пытаться помогать? Перед глазами тут же встал образ умоляющих глаз Пака в неоновом свете туалета. Чонгук не станет игнорировать и поможет ему. Но не из жалости — чёрта с два он жалеет этого провокатора. Просто… если Юнги удастся сдвинуть с мёртвой точки и выяснить что-то о его чувствах, Чимин отстанет от всех остальных. В том числе от Чонгука. А значит, собственные нервы и отношения с Тэ будут целее. В общем, так будет правильнее для всех. Телефон на тумбочке мигает. Чонгук нехотя тянется к экрану — глаза слепит белый свет, и он щурится, пока не видит имя. Тэхён. Как во время. Будто чувствует. «Сладких снов, Чони. Я люблю тебя 🐯» Чонгук смотрит на экран минуту. Другую. Смайлик — тигрёнок — их старый, ещё с дебюта. Тэ присылает его всегда, когда хочет сказать «мне жаль», но не знает как. Чонгук проводит пальцем по экрану, не отвечая. Потом переворачивает телефон экраном вниз, будто это может отгородить его от голоса Тэхёна, который всё равно звучит в голове: тихий, виноватый, родной. «Я тебя тоже», — шепчет он в темноту. Но не отправляет. Чонгук прокручивает в памяти поведение Мина, пытаясь найти хоть какую то зацепку в отношении Пака. В целом, по виду Шуги нельзя сказать, что он равнодушен. Он скорее демонстративно отворачивается и делает пренебрежительный вид. Люди, которым всё равно, относятся нейтрально, а не так. В отличии от заворожено смотрящего на зад Чимина и широко улыбающегося во все зубы Хоби, Юнги вчера сидел напряженным и казалось злым, ему явно не нравилось поведение Пака. В голове выстрелом проносится наверное, единственный момент – в студии, когда он пришёл записывать к Мину совместную песню чуть раньше назначеного времени. Юнги тогда сидел спиной ко входу, в наушниках, опустив голову, и не услышал, как приблизился Чонгук. Тихо заглянув на расстоянии в монитор компьютера, Чон увидел на экране дорожку звуковой записи Чимина. Глаза Мина были закрыты. Лицо не злое, не раздражённое. Уставшее. Грустное. По-настоящему, а не напускно. Хотя, Шуга никогда не отличался жизнерадостностью. Отчасти, такое выражение лица можно было бы назвать обыденным, если бы не одно но… руки были сжаты в кулаки до белых костяшек пальцев, меж которыми зажата ткань свободных штанов. А может, ему просто песня не нравилась? Нет, Шуга не из тех, кто мучается молча. Если что-то не так, он выключает и говорит прямо: «Переделаем». Он не сидит, вцепившись в штаны, и не делает такое выражение, будто хочет умереть. Чонгук трёт переносицу, пытаясь прогнать наваждение. Одна деталь. Одна, чёрт возьми, маленькая, ничего не значащая деталь. С таким же успехом можно решить, что Шуга просто вспомнил что-то неприятное. Или что у него болел живот. Или… Или он слушал Чимина так, как никто другой не слушает, — шепчет внутренний голос, и Чонгук не может его заткнуть. Можно ли этот случай назвать зацепкой за чувства Юнги? Ему бы очень хотелось верить, что – да. Чонгук ладонями растирает лицо. Сна всё равно нет. Он устал. Устал гадать, устал злиться, устал чувствовать, как член встаёт от блядского вида Чимина, а сердце болит по Тэхёну. За стеной тихо. Чимин наконец уснул. Чонгук смотрит в щель между штор, замечая, что ветер разашелся и принялся играть кустами, что за окном. Кто-то должен сделать первый шаг. Не Чимин — он уже сделал сотню, просто Юнги их не видит. Не Юнги — он никогда не решится. Значит, Чонгук. В голове ещё толком нет плана. Только смутное, почти детское упрямство: Я заставлю его проявить себя. Выведу из себя. Сделаю так, чтобы он не смог спрятаться. Чонгук закрывает глаза. Телефон молчит — Тэхён больше не пишет. — Дурак, — шепчет он в темноту. Непонятно, к кому. Засыпает он уже под утро — тяжело, без снов, как падает в чёрную яму. И последнее, что он помнит перед тем, как провалиться, — это смайлик-тигрёнок, который светится в отключившемся экране, будто маленький маячок в этой проклятой ночи.