Не забывай...

Максимов не ожидает увидеть ее на пороге своего дома так скоро. Думал, понадобится несколько лет, чтобы вновь увидеть ее черты лица, ее глаза и вдохнуть духи, которые он подарил ей на день рождение, потому что теперь Лена другие духи не воспринимает. Она ведь гордая, у нее хваленая Жаровская выдержка, которую она вновь обнаружила в себе после их развода. Но она отчего-то приходит. Даже одна, а не со своим-вечно-надоедающим мужем. А Лена все такая, какой он ее запомнил. Высокий строгий хвост; рубашка, словно снятая с мужского плеча и брюки; легкий макияж, под которым она скрывает свою усталость и неизменные красивые серые глаза. Что-то в голове заставляет его улыбнуться, но он тут же убирает ее, потому что Лена теперь не его. А совершенно чужая. Его Лена улыбается ярко так, невольно жмуришься от ее улыбки, а эта только хмурится и губы поджимает. Его Лена светится изнутри, потому что самой счастливой себя считает, глаза у нее сверкают так по-детски, а эта Лена потухшая какая-то. Его Лена обнимает крепко-крепко, целует в губы долго-долго и шепчет, что соскучилась, а эта Лена отпихивает его плечом и проходит в комнату, кидает сумочку на диван и даже не здоровается. — Ты уборку когда делал, Максимов? У тебя в прихожей коньки мои до сих пор, а тут вон халат висит. Ты бухаешь днями напролет или что, я не понимаю? Максимов от ее тона морщиться, как от зубной боли. Ему больно. Только вот показывать он это не привык. Сильный он. — Тебе какое дело-то? Ты вообще зачем пришла? Неужели и второй муж выгнал? Его равнодушный тон режет по слуху и почему-то противно становится. Макс бутылку водки достает и на стол ставит, вновь поднимая глаза на бывшую супругу. Смотрит на ее безэмоциональное лицо и готов выть, точно как собака. Но он виду не подает, оттого как его солнышко изменилось. — Убедиться пришла, что ты не спился еще. — свистящим шепотом шипит она и кончиками пальцев бутылку берет, морщит нос от витающего в воздухе перегара и водку в окно выкидывает. А Максимову плевать. Новую купит. Он смотрит на ее ухоженные пальцы, которые не раз нежно гладили его подбородок, наклеивали детские пластыри, и видит на безымянном кольцо. Только, вот, с его кольцом не парное. Он кольцо до сих не снимает, все чуда какого-то ждет, но в чудо-то не верит. Лена ушла от него год назад. Заявила, что ненавидит, что ошибкой считает, забыть его хочет, поэтому уходит. Максимов понимал, трезвый был, прижимался к ней, лицо ее целовал и молил, чтобы не отпускала, чтобы оставалась с ним, а Лена улыбалась грустно уголком губ, качала головой и уходила. Она ушла, потому что устала. И он ушел. Из ее жизни. Из отдела. Из реальности. Но только не из ее сердца. Для него теперь все дни были одинаковыми. Какое число? Да плевать. Зима? Вчера же весна была... — Убедилась? Все, можешь быть свободна. Прошу вас покинуть мою квартиру, Елена Леонидова! Последнее слово он выделяет особо красноречиво. И Лена почему-то в этот момент себя ненавидит. Сама довела до такого состояния. Все сама разрушила. Но эти мысли тут же прогоняет, потому что уже не исправить. — Я...Я помочь хочу, Максимов. — шепчет она и Макс видит перед собой свою Лену. Голос такой родной, такой слабый, а на вид похожа на ту, в которую влюбился. На слабую девочку, которую необходимо защитить. Втянуть в объятия и прошептать что-нибудь такое, отчего ей станет легче. Он наклоняет голову вбок и медленно приближается к ней, шаркая уличными ботинками по дорогому паркету. Его Максимова сама тогда выбирала. Таскала Макса за собой по всем магазинам, пока свой идеал не нашла. А потом был веселый ремонт, все измазанные в непонятной чем, но до жути довольные. — Так...Почему так поздно помогать пришла? Тогда почему не помогла? Или у Леонидова в койке заманчивее было? И Лене тошно от самой себя. Она смотрит на него и пытается вспомнить каким он был раньше. Раньше его голубые глаза были счастливы, а теперь в них ни одной эмоции. Губы всегда улыбались, с ямочками были, оттого что Лена эти губы целовать обожала. Целовала, пока в легких колоть не начинало. А сейчас она чувствовала перед ним такие угрызения совести. Она предала его, а он любит, кольцо носит, вещи ее хранит, а она забыть всеми силами пытается. Но что-то не выходит. Она каждый вечер мучается, думает, как он там, где сейчас, с кем, о ком думает. На протяжении этого долбанного года она любыми способами пыталась его увидеть, просто хотя бы издалека. Убедиться, что он в порядке. Но мысль отбрасывала. Она уже не Максимова. — Да потому что я боялась! Боялась, понимаешь?! Знаешь, как боялась, что позвонят мне, скажут, мол, а ваш муж по пьяни гонки устроил, разбился насмерть. Ты когда-нибудь думал, как мне старшно за тебя было?! Да я любила тебя больше всей этой поганой жизни! Знала, что если тебя не станет меня тоже! Я бы жить без тебя просто не смогла! А когда ты запил, что? Что мне оставалось?! Ты ничего не слышал, Макс, а я хотела элементарной любви! Любви! Я хотела засыпать в твоих объятиях, а не с подушкой, промокшей от слез, пока ты дрых на диване, потому что несло от тебя невыносимо! Я хотела слышать твои эти любимые «малыш», «солнце», а вместо этого ни черта! Я ушла, в надежде, что образумишься, Максимов! В надежде, что вернешь... — последнюю фразу она произнесла почти одними губами, но Макс услышал и удивленно выдохнул, но виду не подал. Не исправить. Сорвалась. Не позволяла себе, а сорвалась. Потому что при Максе можно. Он знает ее настоящую, а Лёше знать не обязательно. Максимов смотрит на неё и молчит. Смотрит на слезы, которые дорожками стекают по великолепным скулам на дрожащие губы. Он знает, что ей в такие моменты необходимо. Поэтому он дает себе вольную, прижимает к себе и грубо впивается в губы, окрашенные алой помадой. И Лена отвечает. Потому что соскучилась по его губам. У Леши губы до чертиков нежные, ухоженные, словно целуешь не мужчину, а бабу, ей-богу. А у Макса грубые, сухие, потрескавшиеся от ветра. Поцелуй не означал вечную любовь, перемирие. Это поцелуй двух отчаявшихся, которые возненавидели друг друга за свою же любовь. Они терзали губы, кусали до металлического привкуса, а потом нежно целовали, извиняясь за боль. Отрывались от недостатка воздуха и снова целовались. Потому что это в последний раз. Последний раз гордая хваленая Жаровская выдержка дала сбой. Последний раз Лена целует экс-супруга. — Я тебя так ненавижу, Максимов. — шипит Лена ему на ухо, пока он усмехается ей в макушку и целует ухо, прикусывая мочку. А она прижимается к его торсу, вдыхая запах перегара и парфюма. Руками тело обвивает и жмурится до трясучки, запомнить его объятия пытается. — Да, не думал, что ты так меня ненавидишь... Лена срывается, хватает сумку, быстро сует ноги в кроссовки и лишь намиг оборачивается, бросая слова, которые впоследствии всю жизнь вспоминать будут. — Не забывай наши дни, Максимов. И не твори глупостей, пожалуйста...Прощай. Она говорит прощай, а он шепчет до свидания, потому что знает, что еще увидит. Он идет к окну и смотрит, как Леонидова медленно выходит из подъезда и в окно его смотрит. — Я тебя люблю. И он, наверное, был прав, когда разглядел, что ее губы шептали «я тоже». Они увидятся через несколько лет, Лена смотреть ему в глаза не будет, а Макс усмехнется и просто проводит взглядом ее, бормоча что-то про то, что ее прощай не такое уж и долгое. Лена счастлива с другим будет, а вечерами будет в душе захлебываться и пытаться Макса забыть. Леонидов ее целовать будет, а она жмуриться, пытаясь представить сухие губы Макса. Обнимать нежно, а она грубые мозолистые руки бывшего представлять. Она любить двоих будет, держать двоих и не забывать, как и обещала когда-то. — А сердечко-то болит? — бормочет Максимов, когда Лена вздрагивает от слов Гнездилова: «А первая любовь вечна. Это я вам точно говорю».