Ньюхейвен

* Вечером позвонила мама. Часы мигали одиннадцать, я задержался в офисе, писал речь в честь своего повышения. Или не писал. Крутился на кресле от телевизора без звука к окнам. В телевизоре на повтор съезд ученых по поводу надвигающейся катастрофы. За окнами ночь, стучал дождь, расплывался вид на Майями. Мутно, но днем будет красота. Вот так десять лет и бах — повышение и угловой офис с видом на океан. На приказ шлепнул штамп сам босс. Теперь я второй человек после него. Буду сколько там нам еще осталось до конца света. Я оттолкнулся ногой и крутанулся на кресле к коридору. В коридоре темно. Тихо. Я остался один и не заметил. Мамин звонок выдернул меня из смятки мыслей. Я потер глаза и ответил — как дела, мам, чего не спишь? Да, я в офисе. Нет, домой еще не собираюсь. Нет к друзьям не пойду, что-то не хочется. Нет, это не хандра. Меня повысили, завтра вечеринка, костюм уже готов, вон таращится на меня с вешалки-стойки. Счастлив ли я? А кто бы не был на моем месте счастлив. Я положил голову между согнутых рук прямо на бумаги, пристроил телефон к уху, чтоб не держать. Глаза закрыл. Пахло деревом нового стола. Но он затрется, этот запах, до несправедливости быстро. Как и запах номера-люкс, нового лофта и даже новой Мазератти. Мама говорила. Все больше про то, что по оценкам катастрофа через год-другой, а то и раньше. Теперь все говорили про катастрофу. Я пропускал слова, слушал скорее голос, а потом она возьми и спроси: — А как тот мальчик, с которым ты собирался в Майями? Ох, мама. Я выпрямился, сжал пальцами переносицу. Как мне сказать тебе… Сейчас ему было бы тридцать три. Как мне. И он не собирался в Майями, хотел остаться в Англии. А я старался не думать о нем по тысяче и одной причине. И чем больше стучали под землей, тем больше я думал о нем. — Вы, кажется, с ним очень дружили, — сказала она. Мы куда больше, чем очень дружили. Ей я этого, конечно, не сказал. Молчал. Пялился на часы в виде золотой пивной бочки. От этого время не ускорилось, а мамин вопрос не исчез. Я ослабил галстук-удавку. Речь ждала, что я ее напишу. Тикала бочка-часы. Шуршала телефонная линия. — Джейк? — Позвала она. — Я не знаю, мам. Что было правдой, почти правдой. * С чего мне начать речь? С того, к примеру, что десять лет назад я мечтал, что буду писать ее ручкой-пером Waterman в личном угловом кабинете на тридцатом этаже в центре Майями? Тогда все хотели в Америку. И я хотел. Я вторил телевизору — Америка, Америка, Америка! Я вторил — свобода, свобода! Я жаждал ее во всем, от всего. От всех. Едва я получил диплом, как вещи были упрессованы в чемодан, билет куплен, кепка на голову и я удрал из Англии. Только мой затылок и видели. Все бросил. Всех. В Майями жизнь моя, наконец, началась. Я не смотрел назад. Кто в двадцать три смотрит назад? Я был в центре мира! Я был центром мира, мальчишка из городка в Англии, который не на каждой карте-то найдешь, я стоял по щиколотку в голубом-голубом океане, окруженный красками, пляжной музыкой и полуобнаженными телами. О чем еще было мечтать? Я устроился младшим помощником младшего помощника, зато в «Бочку Пива», они тогда на рынке были номер один. Работа до шести, а вечерами бары, клубы, пляж, музыка и танцы пока не упадешь от усталости за столик выпить, а дальше снова танцевать. Я не спал до утра, да я и не хотел спать. Хотел пить новую жизнь такими большими глотками, чтоб до счастливой икоты. Работа шла как по маслу. Из помощника младшего помощника я за два месяца дорос до младшего помощника, а там и до старшего. Я разбирался в пиве. Я умел продавать. Мы доставляли и доставляли ящики пива счастливым покупателям. Я только и успевал, что выписывать счета. Год просвистел как день. Я отпуск взял. Настоящий отпуск. Коста-Рика. Пляж, бассейн, море, шорох волн, серфинг, загорелые тела, солнце, массажи, крепкие коктейли, теплый ветерок по коже. Курортный роман. Для чего еще ездить на отдых одинокому парню? — Я здесь до одиннадцатого, — сказал я случайному знакомому в баре, допивая свой Дайкири. — Я до седьмого. И никаких звонков после. И никаких смс. Лежа той ночью на низкой кровати в просторном бунгало, дыша тропическим теплом, я думал, что жизнь удалась. Еще впервые за год я думал про Ская. Мой случайный знакомый был похож на него темными глазами. Я не хотел, но сравнил все равно. Десять лет вместе так запросто в окно не выкинешь. Впрочем, после памятного вечера перед самолетом Скай так ни разу и не позвонил, и не написал. Может, наше расставание далось ему не так тяжело, как я думал. Или же он был занят своей новой проблемой. Я вернулся из отпуска на три дня раньше. Вернулся не как возвращаются другие. Я вернулся как в рай. Я был в Америке. Бизнес, партнеры, проекты, командировки. Техас, Лос-Анжелес, Нью-Йорк, новые связи, квартира-студия с видом на город, любовники, любовники. Оказалось их много, таких как я, кому нужно только на одну ночь, на недельку, две, без обязательств. Второй год просвистел. В гости приехала мама. Мы сидели под зонтом в кафе у моря, дышал на нас влажный воздух, переполненный сладостью пляжей, мы ели креветки, слушали, как заливается саксофон, когда она сказала: — Я видела его как-то у моря, того мальчика, с которым ты очень дружил. Я молчал. Она молчала. Я не выдержал первым, спросил, засовывая в рот креветку: — И? — Совсем худой. Он выглядит очень больным. Он не просто выглядит очень больным. Это грызло меня. Грызло, что я оставил его с проблемой один на один. Узнав, я должен был, наверное, сказать, что мой билет — ерунда, апрельская шутка на полгода раньше. Хороший человек так и сделал бы, сел бы рядом, обнял, налил чего покрепче, расспросил бы, сказал бы, что справимся, и не с таким справляются. А если и не справились бы, то увез бы его в Ньюхейвен, в маленький зеленый трейлер у холодного моря, где мы еще детьми в шутку мечтали провести вместе всю жизнь. Да знали ли мы тогда что такое жизнь, что такое вот этот огромный великолепный город? Вместо этого я сказал ему тогда — я все равно не могу остаться. А он мне в ответ — я тебя и не прошу, ты вообще не должен был знать. Не вырвал бы я у него мед заключение из рук, и не узнал бы. Может, так было бы лучше. Я же и до того хотел оставить его, а после бумажки захотел еще больше. Я, конечно, как приличный человек, эту мысль затолкал подальше. Но я смотрел тогда в его темные глаза и знал, что он знает. Кто бы мог подумать в первые месяцы влюбленности, что однажды тот же рот, который клялся быть вместе до конца, тот же рот скажет — кончено. Прости, прощай, забудь мой номер. Да была ли это хотя бы влюбленность? Я же ничего другого не знал, не видел. И я хотел в Америку. Все хотели. Эту историю я рассказывал себе каждый раз, как накатывала вина. Вина зачастила. Я решил бросить на проблему побольше денег. Я как раз получил упитанный бонус и решил весь его отдать. Если еще не было поздно. В вечер перед самолетом, когда я спросил его, сколько времени ему осталось, он безразлично пожал плечами, сказал — на долго я бы не рассчитывал. Он тогда всунул мне фотоаппарат, на который мы вместе накопили. Сказал — забери. Сказал — мне не нужно. Мне и самому-то не нужно было. Я больше не хотел фотографировать. Я хотел в Америку. Но если бы я не взял, фотоаппарат бы треснулся об пол. Так что я взял. Вот и все, что у меня от него осталось. Ночью, сидя в кровати, дыша теплым океанским воздухом из открытого окна, я сверлил взглядом номер его телефона. Не удалил ведь, надо же. И что мне ему сказать? Привет, как ты там? У меня тут классно. Сколько вообще живет человек с таким диагнозом с сердцем как у него? Как кончается такого человека жизнь? Я позвонил. Но ему не смог, набрал общего знакомого. Тот коротко обещал перезвонить. Той ночью я все просыпался, все проверял не пропустил ли звонок. Знакомый перезванивать не стал, написал смс, что помощь от меня не нужна. В сущности, это означало, что помощь не нужна от меня. Скай меня ни видеть, ни слышать не хочет. Что было вполне справедливо, но укололо все равно. Я написал еще, узнать, насколько плохо все. Но что мне было бы делать с ответом? И сообщение я не отправил. У меня другая жизнь теперь. Я в Америке. Навязываться я не стал. Сам же доказывал ему с пеной у рта, что нужно прошлое оставить в прошлом. Видимо, он согласился. * Этого, конечно, в речи в честь повышения не напишешь. Должно быть что-то вдохновляющее. Сколько юных умов будет меня слушать, на сколько жизней я смогу повлиять. Нет, о прошлом не дело. Разве что отыскать что-то заразительное, увлекающее. К примеру, к концу четвертого года я купил Феррари с открытым верхом. Кто еще мог похвастаться Феррари в двадцать семь? И не какой-нибудь старушкой, а красоткой из салона. В студии мне тесно стало, и я купил лофт с балконом. Окна до полу, вид на океан, красота. Тогда же, к концу четвертого года, впервые заговорили про возможность катастрофы. Помню, сидел на пляже в баре с коллегами по «Бочке Пива», смеялись, воображая свои последние часы. Я сказал тогда — хочу залить в глотку ящик нашего славного пива и найти компанию на ночь. Я тогда много пил. Особенно по выходным. И в компаниях недостатка не имел. Меня по обмену отправили в Лондон. Отпирался как мог, но ради карьеры надо. Поплелся. Холодная столица, мокрая, мне все время щемило ребра в груди. Доктор сказал — проблем не вижу, вам бы в тепло, сэр. В тот год на вечеринке в честь Рождества поздравляли лучших работников компании. Одному господину шестидесяти лет в костюме от Вивьен Вествуд вручили ключи от загородной виллы. Я глядел на него и думал — это я через тридцать лет. Под звон бокалов, веселое шипение шампанского, хлопки фейерверков и блеск конфетти я пронесся от тридцати до шестидесяти. И в могилу. Это там, ночью в Рождество, глядя в окно гостиничного номера как спешит к морю Темза, я взял да и набрал номер Ская. Я выпил много виски, поэтому и позвонил. Я все думал о том, что мы же хорошо проводили время. Я думал, даже если мы не можем быть вместе, мы могли бы быть друзьями. Я думал, он ведь наверняка уже простил. Тогда и не похоже было, что он злился. Он смотрел на меня так, как будто понимал, даже больше понимал, чем я сам. И как будто принимал мое решение уйти. Может, это от того, что ему твердой врачебной рукой подписали приговор. А, может, по какой другой причине. Я хотел бы увидеть его. Я хотел хотя бы услышать. После трех гудков мне ответила пожилая дама, сказала, у нее уже как год этот номер, сказала не знает парня по имени Скай. Я поздравил с Рождеством, положил трубку и выпил еще. Экран телефона погас. А номер стоял перед глазами все равно. Теперь его можно забыть. Засыпая той ночью один в огромной кровати, я глядел на тяжелое небо за высокими окнами и думал, а знал ли хоть кто-то, что он хотел быть похоронен на маленьком кладбище в Ньюхейвен? Взбрело оно ему в голову, это дурацкое кладбище. Меня пригласили остаться в Лондоне. В тот же час, как кончился мой временный контракт, я был в аэропорту. Перелет, такси, и вот я на пороге своего лофта. В нос запах клининга. Как будто в очередной гостинице. Видно, отвык. Кактус что ли купить, чтобы хоть какая-то живность меня ждала. Мама позвонила, спросила — не хочешь вернуться домой. Я ей говорю — это теперь и есть дом, мам. Хотел бы с энтузиазмом сказать, как раньше, то есть. И не смог. Она спросила — не болен ли я. Говорю — простыл немного. Чертова Британия. Феррари вышла из моды, и я купил Мазератти. Отличная машина, не едешь, а летишь. Катать парней на одну ночь мне как-то осточертело. Все они на одно лицо, да и в постели, что там говорить, разнообразие стало однообразием. Устал я и впечатлять, и впечатляться. Радовался машине дней пять. Решил, нужно серьезные отношения завести. Ну, что-то с обязательствами, будущим, планами, общим бюджетом. Нашел пригодного партнера. Съехались. Зима наступила. По телевизору заладили про катастрофу. Сказали, на поверхности жить будет нельзя. Сказали, надо копать жилые уровни под землей. Сказали, в Америке будет еще сносно, а вот Британии достанется как следует. Почему-то в «Бочке Пива» на зимнем корпоративе за это выпили. В Британии закрылся наш офис. В Америке принялись копать. Осточертели пляжи, музыка и голые тела. По вечерам пил. Пиво больше даже нюхать не мог. Пил Гленфиддих. Первый виски, который мы попробовали со Скаем в тайне от родителей еще далеко до двадцати. Пил много. Отношения с обязательствами катились к черту. Отпуск возьми — так мне сказали. Я взял. Десять дней пялился, как поднимаются и падают волны, как свободно рассекают серферы, а у меня из головы не шел маленький зеленый трейлер на юге Англии. Крошечный, тесный, холодный, но из головы не шел. Разве же об этом расскажешь в речи в честь повышения? Вернулся, а квартира пустая. Снова пахнет клинингом. Партнер-сожитель уже вещи собрал и ушел. На голос отвечает эхо. Было, наверное, даже хорошо, если бы не было так плохо. Я купил пса. Джек Рассел, славный друг. Мелкий, а столько энергии. Я не мог вспомнить, когда у меня столько было. Я такого пса в детстве хотел. Я ранней весной после прогулки на яхте простыл, он у моей постели всю неделю дежурил. А летом я еще один отпуск взял и всех удивил тем, что махнул в Британию. Мы с Расселом весь север Англии объездили. Он в окно морду высунет, язык наружу и как будто нет в жизни большего счастья. Хорошо быть псом. Я с ним заглянул в городишко, где вырос. По пути было, есть хотелось, рулить устал, вот и завернули. Городишко и без того полупустой стал походить на город-призрак. Кто удрал в Штаты, кто в Индию, кто куда-нибудь на острова. Почему-то от страха часто бегут на острова. Я помнил дорогу к его дому. Налево, направо, срезать, в переулок. Чем ближе я был, тем сильнее крутило живот, но я заставлял себя ехать. Ползла моя машина, или это полз я. Мужчина вывернул из-за угла и сердце мое пропустило удар. Боясь не справиться с управлением, я притормозил. Мужчина приближался. Я ведь не знаю, каким бы стал Скай. А еще я не знаю, жив ли он. И не знаю, что бы я ему сказал. Прохожий поравнялся с машиной и оказался не Скай. Правда в том, что он скорее всего давно мертв. Чертова наследственность. - Заблудились, сэр? - Спросил прохожий. Ох, если бы я просто заблудился. Я проехал еще полсотни футов. Дверь его дома перекрасили в желтый. Зеленый газон придушил мелкий гравий. Скай говорил, что никогда не бросил бы этот дом. Мне жгло глаза. Дверь открылась и из нее вылез мужик в шортах с мешком мусора. Он сплюнул на гравий. Я рванул назад в аэропорт. Гул самолета, шум такси, пустая квартира, офис, спортзал, дела, дела, клиенты, завалы, дела, пляжи, музыка, пиво рекой, а я тону. Позвонила мама. Сказала, рванет не в этом году, так в следующем. Я возненавидел гулять по утрам с псом. Рань, пустота на дорогах, холод, моросит, стучат под землей, роют, и бреди себе и думай, варись в своих мыслях, дурак. Я решил отдать пса. Как-то утром отпустил его бегать, а сам стою и листаю в телефоне объявления. Нашел хорошенькую парочку, которым как раз Рассел нужен. Номер набрал, гудки. Стою, жду, пахнет мокрой землей, так все перекопали. Рассел подбежал ко мне и в глаза смотрит. Глубокие такие у него глаза, преданные. Чего, говорю, уставился? Устал я. А он смотрит и смотрит. * Мама, я просрал свою жизнь! Разве же это напишешь в речи в честь повышения? Сижу в угловом кабинете, смотрю на бумажки, а речи нет, есть пустые листы, разбросанные по столу, и есть те, что еще в стопке. Речь не о повышении, нет, речь о моей жизни. Я поднялся из кожаного кресла и пересек кабинет к высокому стеллажу, отодвинул костюм на вешалке-стойке, она заскрипела осуждающе. Я дверцу открыл, за ней фотоаппарат. Я достал его, рукавом протер. Десять лет в руки едва брал, с той самой ночи, как Скай отдал его мне. Объектив глядел на меня одним глазом. Руки мои потяжелели, но я навел его на огромные окна, за которыми плещется белыми волнами океан. Щелкнул. Сел на пол. Как мне сказать тебе, мама, что у меня болит сердце, что я так чудовищно ошибся. Что наш зеленый трейлер так и не дождался нас. Как сказать тебе, что я жалею, что я хочу на десять лет назад. Я уставился за окно, перебирая свою жизнь назад и вперед на те самые тридцать лет, к ключу от виллы, жене с обложки, детям в Гарварде и отчаянию в глазах. Я продал Мазератти, лофт продал, с работы уволился. Мне вслед неслись слова босса — а какой многообещающий был молодой человек, блестящая карьера, мог бы стать совсем как я. Я рюкзак поправил на спине и зашагал к своему последнему такси. По Майями под стук из-под земли. На встречной пробки, а на моей полосе пустота. Перелет, аэропорт, автобус. Я у водителя купил билет на юг. * Автобус нес меня по А22 в Ньюхейвен. Через ночь по узким дорогам кренится, трясется. В темном салоне я один. Радио у водителя твердит, что скоро рванет. Беги. Беги. А я всю жизнь бежал. Я прислонился к окну, на кочках меня стучало по лбу. Я и забыл какие здесь виды, забыл, как дышится легко. Даже в обычные годы никто не поедет на юг поздней осенью. Так поздно юг и югом-то не назовешь. Холодно, моросит каждый день. Поздно уже. Теперь-то вдвойне поздно. Фотоаппарат висит на шее под непромокайкой. Буду, наверное, снимать. Не то чтобы это теперь важно. И одновременно именно это и важно. Я трейлер снял. Мне достался, конечно, не зеленый, но синий тоже ничего. Я забрал ключи и под горку к морю. Джек Рассел со мной. Спустились на пляж, на пляже пусто, я тогда сел перед ним на корточки и отстегнул поводок от ошейника, затолкал в карман непромокайки. Сказал — беги играй, мы теперь тут будем жить, такого моря ты еще не видел. А он знай трусит рядом. Обычно игривый, а тут рядом держится. Трейлеры потянулись по левую руку, в окнах темно. Поздно. Уже так поздно. Я брел один, опоздавший, ключи от трейлера теребил. Раз они шлепнулись в песок. Я медленно шел. И совсем не только потому, что хотел посмотреть на море. Мой трейлер ждал на самом краю трейлер-парка. У меня с собой только мятая пачка чипсов и полбутылки воды, но до утра кафе закрыты, да и остались ли тут работающие кафе? Совсем не то, что в мегаполисе у океана. Что же, с городом я попрощался. Я продрог, промокли ноги, болели плечи от рюкзака, но сна не было ни в одном глазу, и я решил пройтись по ночному пляжу. Может, заснять одну из последних полных лун над морем. Я взял Рассела с собой, потушил свет в трейлере, щелкнул замком в двери, обернулся и уткнулся взглядом в человека. Он стоял в трех шагах от меня на ступеньках соседнего трейлера. Я вздрогнул. И впервые в жизни оказался близок к тому, чтобы упасть в обморок. В глазах потемнело, в голове застучала кровь. Только не упасть с лестницы, подумал я. Шагнул назад, запнулся о Рассела и потерял равновесие, ни черта не видел. Меня поймали под руки и усадили на ступеньку. Рассел лизал мне щеку. Я открыл глаза. — Скай, — сказал я. Он сидел на ступеньку ниже и заглядывал мне в лицо. Я узнал его, даже через десять лет я помнил, как тревога и удивление меняют его лицо. Живой. У меня снова потемнело в глазах. Он вложил мне в руки бутылку воды, я сделал глоток. Прояснилось. Я протянул руку к нему и не посмел преодолеть последний дюйм. Рассел же принялся обнюхивать его ладонь, лизнул пальцы, Скай погладил его по носу, и Рассел замахал хвостом. А я оторваться не мог от движения его пальцев, от полуулыбки на губах, от отросших волос, собранных в мелкий пучок на затылке. Он худой больше прежнего, но живой. На нем старый свитер с воротом под горло. Я узнал этот свитер. Я как будто бы стоял, наконец, на пороге дома. Десять лет, мне понадобилось десять лет. Рассел утихомирился и лег, виляя хвостом, поднимая песчинки. Скай посмотрел на меня. Глаза у него были все такие же темные. Я всегда любил эти глаза. Глядя в них теперь, я видел прошедшие годы и хотел провалиться сквозь землю, и одновременно не смел перестать смотреть. — Привет, Джейк, — сказал он. — Я был осел, — сказал я. Он усмехнулся этой его доброй усмешкой, сказал: — Вроде того. Я прикрыл глаза. Дома, я дома. Если только теперь мне будет позволено… Мне сдавливало горло. Я сглотнул, спросил, стараясь звучать как ни в чем не бывало: — Ты здесь живешь? Он кивнул на зеленый трейлер позади себя: — Всегда хотел. — Ты здесь один? Он обернулся на свой зеленый трейлер. В окне горел мягкий свет. Скай посмотрел на меня долгим взглядом, как будто всматриваясь в душу, во все прошедшие десять лет, в то, чем я был и чем я стал. — Что ты здесь делаешь? — Спросил он. Что, в самом деле? Я сказал: — Прогони меня, если хочешь. Это было бы, знаешь, справедливо, — и прибавил быстро, смято, честно, наплевав на свое как ни в чем не бывало, — но я хочу остаться. Я очень хочу. Он снова погладил Рассела, но я видел, я знал его слишком хорошо, чтобы понять - он заставляет себя молчать, не сказать лишнего. Тогда я попросил - скажи, как есть. Мгновение он смотрел на меня, спросил: — И тебе не нужно сперва знать, что с моим приговором? Больно, но справедливо. Это я заслужил. Когда-нибудь я объясню, что дело было не только в этом, но ведь и в этом тоже. Я долго обманывал и обманывался. Я сказал честно, открыто, ответ отыскав в душе, принимая его тяжесть и испытывая от этого облегчение. С этим решением согласно было мое сердце: — Каким бы он ни был. — У меня чужое сердце. С таким самое большее тридцать… — Хоть лет, хоть месяцев, хоть дней. Пусть даже часов или мгновений. Он посмотрел вдаль туда, где закатилось солнце, туда, где однажды вместо рассвета рванет. Сказал: — Я бы поставил на дни. Не самое лучшее место, чтобы встретить конец света. Слышал? Говорят, все начнется в Уэльсе. — Я не боюсь, — я протянул ему раскрытую ладонь, — о лучшем месте я не мог бы и мечтать. Он встал. Он взял меня за руку и помог мне подняться, сказал: — У меня есть кофе и ужин. Хочешь зайти?